Слёзно любить?

      Это никогда не было... просто общением.       У "этого" нет ни единой рамки — все границы дозволенного открыты, точнее нет, границ-то и нет, что их открывать... Это — дружба. "Дружба навека?" — "Ещё как!". Хотя и у дружбы есть свои ограничения, но у них не было. Они не заводили отдельную на это тему — пустая трата времени, но прекрасно знали, что "никто никого никогда" не осудит. И им было хорошо: гуляли по самым странным местам Токио, придумывали теории заговора насчёт самостоятельно упавшего листочка сакуры, а дома хохотали так, что спугивали птичек у соседнего дома.       И улыбки их сияли так ярко, что словно идёт какой-то очень сильный вирус по воздуху, заражая друг друга тёплым позитивом. Они не могли переставать улыбаться друг другу. Понимая друг друга с полу слова, парни научились разговаривать глазами. Им не нужно было лишних слов: достаточно только почувствовать, что внутри душеньки творится (а у них это получалось особенно хорошо). Их дружба была ласковей лилий, теплее летнего песка.       И о Боже, как эта дружба могла превратиться в хаос. Милая платоническая любовь превратилась в беспокойный комок внутри, который, разложив, даст неясный шифр. Нет, они пока друг друга не видели такими... слабыми. Цукаса так считал. Цукаса так страдал. И прохаживая круги вокруг пляжей, морося ножки ещё несогревшейся водой, потерялись все приятные ощущения. Они стали так чувствительны, словно ракушки впиваются в кожу с силой похлеще лезвия.       Как там, рамок нет? Никто никого никогда не осудит?       А были ли случаи, когда рамки выходили "дозволенного"?              ... Нет. Эта неизвестность топила Тенму в одеяло с головой каждый раз после прогулки, смотря на его чарующую улыбку. Он не знал ни единого правила: что можно, а что нельзя. Но так не хотелось с ним ставить черту, черт возьми, и без того этим Руи забита вся голова! Даже сердце после полицейских погонов так не стучало, как при нежном тоне Камиширо, когда тот смягчает свой взгляд и смотрит прямо в глаза, так не отлипая от них. От воспоминаний его добрых слов в животе так уныло тянет, что невозможно не схватиться обеими руками и пытаться приглушить такое необычное волнение. Изнутри всё плавилось, как горючее стекло. Ему было так приятно общаться с ним, что даже стыдно за свои бурные чувства, мешающие тихо лежать перед сном. Моментами казалось, что Руи замечал такое странное поведение, но сразу успокаивал. Успокаивал и не забрасывал вопросами "что произошло", "что с тобой" — только клал ладонь на плечо, и просто дыша с ним одним воздухом было счастье. От такого действия в самом деле Цукаса немного отвлекался, но его неуспокаиваемый румянец на щеках оставался блистать на лице. С каждым днём это становилось всё больше и больше невыносимым.       Цукаса готов принять Руи таким, какой он есть; да и как только его не видел — и в грязи, и с раннего утра со взъерошенными волосами, и с самыми дикими идеями, и со слезами на щеках, и злым, и... И сколько много ещё стоило бы в голове придумать слов с союзом "и", чтобы описать, как прекрасно знает своего друга. Так хорошо знает, так понимает, что готов с ним плакать лицом к лицу, не стесняясь. Готов с ним на любые приключения, да хоть на край света. Всё внутри трепещит от Камиширо, что слез не сдержать, как его любит. Стыдно и позорно любит, прекрасно зная, что это окажется взаимно ровно никогда. Исходы для него уже давно ясны, от чего сердце ещё больнее колется, словно точеными ножами.       И так странно осознавать в себе, что эти чувства идут именно к нему, а не к какой-нибудь "ей"; да кому угодно, но чтобы к нему... Смотря каждый раз в зеркало, Цукаса не понимал, что с ним не так. Почему он дошёл до этого. Он был уверен, что ещё с первых подростковых лет схватит девчонку на бал и запляшет, как в последний раз: но и девушки его, по правде говоря, никогда искренне и не интересовали... как интересовал он. Насколько "рамки" готовы зайти далеко? Если их нет, неужели все мысли и действия свободны? Почему эти вопросы задаются в голову, а не ему в лицо...       Цукаса ждал его у беседки. Это всегда знакомое место обоим, где они встречают друг друга каждый раз перед даже небольшой прогулкой. Так полюбилось это место, что мозг порой машинально идёт туда, а не в сторону школы. Руи издалека что-то странно разминает кулачки, бегая глазами, будто убегая от беседки.       — Руи? — неловко начал диалог Тенма, вставая со скамейки.       — А? Я просто отвлёкся, привет, — он распустил руки в объятья и захватил в них Цукасу. Только больно сегодня парень слишком много думал перед встречей, что волновался до тряски. Камиширо немного отодвинул от себя юношу и негромко спросил:       — Ты неважно выглядишь, всё хорошо?       — Просто в теньке холодно, всё нормально.       "Но сейчас двадцать градусов" — хотел сказать Руи, но промолчал.       — Не хочешь посидеть у берега? Согреемся, рассвет глянем.       "Ты ещё спрашиваешь" — Цукаса довольно глянул на Камиширо и тот сразу понял ответ.       На неровном песке слабо отпечатывались следы стоп, прошагивающих немногословные круги по берегу. Часто у парней возникают самые гениальные темы для разговора, но сегодня они еле проснулись, да и Тенму до сих пор держал какой-то невинный страх после бессонной ночи. Руи иногда оборачивался лицом к молчаливому собеседнику, но... но сегодня он не прочитал ни единой мысли, кроме волнения. Слабый ветерок не рассеивал страшные мысли, чистое небо над головой не было сопоставимо с беспорядком в голове. Нет, трудно молчать. Уже трудно молчать о таких любовных чувствах. Сам организм заставит Цукасу страдать от эмоций внутри, заставляя слезам вытечь наружу. Слезы и слезы, и снова в голове образ Руи, и снова его сладкий хохот, и снова до боли любимые его изюминки, его мягкая кожа, блестящие янтарные глазки, лёгкие, как облачка. И стыдливые слезы от любви, которые парень так старательно пытался прятать и не смотреть в его сторону. В сторону того, в кого безвозвратно влюбился, и вряд ли кого полюбит больше. И столько времени дружбы сложилось в глубокую, сильную связь. И в это.       Ноги не держали его. В миг они стали такими ватными, что Цукаса почти свалился в воду, но удержался руками. Руи обернулся. Его напуганное лицо сквозь слезы было очень плохо видно. Чужие пальцы вытирали и успокаивали горький плач, заставив тело нагреться от несдержимого стресса.       — Цукаса, — словно виновато спросил Камиширо, подсаживаясь ближе. — ты плохо себя чувствуешь.       Это был даже не вопрос. Цукаса, невнятно кивнул головой, то ли "да", то ли "нет".       — Я... Сейчас, подожди минутку... — Тенма положил ладони себе на колени, опустив голову вниз. И слабые руки его уже не держали, а спина странно дёргалась. Пара вдохов и выдохов не хватило, чтобы немного успокоить тряску, и где-то внутри она до сих пор играла с мышцами. Руи ладонями подкрадывался к Цукасе, совсем незаметно намекая.       И они взялись. Камиширо щупал чужую ладонь и пытался успокоить её, поглаживая большим пальцем. Он так перепугался, что глаза на мокрое место встали.       — Руи, у нас... Я даже не знаю, как начать.       — Начни как тебе удобнее, пожалуйста. Хоть издалека, хоть напрямую — я любому ответу рад, — голосок сильно тронулся, ком в горле страшно сдерживать.       — Ты же помнишь? — немного издалека начал Цукаса, пытаясь успокаивать себя. — слова, что между нами нет секретов, и мы, ты понимаешь, близкие люди... — на последних словах снова потекла слеза, но, кажется, он на неё не обращал уже внимания.       — Я всегда буду об этом помнить, всегда при всегда.       — И ты не отвернешься от меня, не смотря ни на что... И я не отвернусь.       — Даже не думай о любой мысли против этого, — Руи обеими ручками охватил ладонь, согревая. — ты из-за этого?       — Не совсем, но... Может, да, но есть ещё кое-что...       Камиширо молча приподнял голову, пытаясь углядеть чужие глаза. Но до сих пор они были опущены, ещё сырые и горькие. На встающем алом Солнце единичные лучики пытались заставить глаза сверкать бликами. Становилось посекундно теплее. Ветер остановился, волны стали на раз тише и, казалось, парни всё равно говорили тише волн.       — Знаешь, мы уже долго дружим,       Ладонь крепче схватила чужую, ведь в голове уже прорисовывались ужасающие картины, как Руи убегает прочь.       — Мы поддерживаем друг друга всегда, ты ко мне так... так хорошо обращаешься...       Цукаса смотрит ему в глаза. Восточное солнышко осветило парней, да и неожиданно прибавилось силёнок, чтобы спокойно дышать. Ненадолго.       — Ты мне... я тебя люблю, блять.       Слезы снова пролились ручьём вниз. Он отпустил чужие ручки и своими ладошками закрыл лицо, громко хныча от любви. Это было так. И не поднимал глаза, не поднимал голову. Немного утихая вмиг, слышал, как Руи плачет. Не больно часто увидеть его со слезами.       Их кинуло в жар. Голова уже не варила, что сейчас вокруг. Тело так и ломится, сердце не может успокоиться от слезного молчания. Только Камиширо пытается что-то сказать, но звуки в слова не связываются. Цукаса поднимает голову и гладит ручки, пытаясь успокоить его.       Как странно сейчас было видеть улыбку на лице. Он плакал и улыбался: так искренне улыбался, что заставил блондина поднять уголки губ и почти смеяться, продолжая давиться кашлем. Руи обнимает его, так крепко обнимает, что обнажает чужую талию. Он желал почувствовать, настоящий ли его Цукаса, как живы его эмоции. И зубки на Солнце так сияли в улыбке, что в миг парни стали самыми счастливыми.       — Я не думал, что любить можно так сильно... — Камиширо повалил в объятьях юношу на себя, волосами немного касаясь волн. — Цукаса. После тебя, я... понял, что...       — Руи, — Тенма ненавязчиво перебил его, немного массируя пальчиками чужие волосы. — не нужно много слов.       Парни в тишине успокоились. Сердце ещё влюблённо стучало, но не так, что больно. Никто не захлёбывается в слезах, никто не думает о плохом. Всё хорошо. Всё стало хорошо.       — Цукаса, я люблю тебя.       Ладонь коротко прошлась по щеке, и Цукаса уже знал, к чему это ведёт. Прекрасно знал. И как его только нахлынуло смущение, что не мог смотреть в глаза.       — Я... не умею целоваться.       Руи на пару секунд остановился, задумавшись.       — О, там... там правда ничего сложного, — он заправил чужие нависшие волосы за ушко. — просто повторяй за мной.       У обоих глаза в ожидании закрылись. Цукаса совсем легонько коснулся губ, какие же они сейчас были влажные... Он на них залип. Камиширо неспеша пытался завести язык к возлюбленному, и тот неуверенно вытянул губы. Стеснительные до кончиков ушей движения нахлынули на обоих. Руки путались, не зная, куда деться: то на волосы, успокаиваясь в игре с прядями, то на шею, откуда спускались чуть ниже и ласками грели тело. Языки переплетаются друг с другом впервые, и до боли приятно чувствовать его. Приятно чувствовать его касания, слышать его совсем тихое и лёгкое постанывание. Вокруг одна безмятежность, и только они вдвоём. Влюблённых до слез. И поцелуй никто не хотел прерывать, который работал как самое сладкое снотворное. Цукаса так приспособился к Руи, к его действиям, что сам стал прижиматься насколько можно ближе, в попытках почувствовать его полностью.       Теперь это совершенно новый этап в их жизни.       Это никогда не было... просто общением.