Под песни о любви

— Пойдёшь? Или, может, останешься всё-таки? Дэн не знает, что у Миры творится в голове. Особенно не берётся судить, когда всё вот так: новые один-три за весь игровой день, и в глазах, кажется, до сих пор немое удивление — как так, сноуболл был в списке его скиллов, а провернули его с ним и со всей командой, руки ещё в забывчивости трясутся и как будто пытаются вовремя выставить стенку перед Илюхой. Мира после таких заливочных — как настоящая кошка, которая ищет тихое, тёмное, видимо, желательно хорошо проветриваемое и сухое место, чтобы зализать свои раны. Поэтому всегда уходит, уезжает к себе и никогда не ночует на буткемпе. По Дэну не бьёт так сильно ничего — да по нему вообще мало что бьёт, на самом-то деле, такая вот устойчивая психика — как эти самые хлопающие двери, ему всё кажется, что где-то там Мира себя поедом в одиночестве сжирает, откалывается от них всех, так же, как у него от сердца откалывается кусочек. — Пойду. Не хочу… Это всё. Понятно, что — «всё». Он не хочет бесящегося и орущего из своей комнаты на ебланов в паблике Илью, который так отводит душу, не хочет слушать из соседней комнаты реплеи — их пересматривает Мага, не хочет сочувственных взглядов неунывающего Ярика, который каждый раз собирается сделать всё лучше. Но, получается, не хочет и Дэна. Вот от этого скребёт под рёбрами. Не сильно, больно или страшно — уже привычно, неприятно, так, что жить вроде бы можно, а вроде бы и думать не можешь ни о чём, кроме этого ноющего чувства. Денис смотрит, как крошка за крошкой пепел сваливается с Мириной сигареты в пеплушку, и ловит себя на дурацкой мысли: кури помедленнее, Мира, постой со мной ещё тут. — Может тогда… Даже мысль до конца не формулируется от того, что он просто залипает на Миру, залитого прямой и честной белградской луной с одной стороны, светом из окна — с другой, огоньком сигареты с третьей. Честно, чем бы там ни пришлось продолжать собственное так и не придуманное предложение, Дэн бы сделал всё, что угодно, чтобы заставить Миру хотя бы немного улыбнуться и выпасть из этого состояния холодной, колкой апатии. Мира не даёт собраться с мыслями. Да и вообще, кажется, на его состояние особо не обращает внимания, отзывается глухо и рассеянно почти сходу, в глаза не смотрит. — А? — Да так. Не придумал. Ничего. — Ничего, — звучит, словно эхо. — Ничего — это тоже хорошо. Ничего — это как ноль. Ну, то есть, ещё не минус. Понимаешь? — Как ничья. — Ага. Точно. Как ничья. Голос его — размеренный и тихий. Равнодушный. Глубокий, говорящий то ли о последних играх, то ли о чём-то, что недоступно пониманию постороннего. Такой, который, наверное, больше никто не слышит, потому что все остальные слишком заняты собственными эмоциями — нет времени выяснять, как звучит Мира в конца такого напряженного, натянутого до состояния почти рвущейся струны дня. Дэн его слушает, слушает, слушает, и чувствует себя таким, блять, жалким — господи, он в него по уши. С самого первого дня. С самого первого «ебать ты коротышка, конечно, может тебя в чемодане как багаж возить на ланы будем?». С самого первого раза, когда Мира идёт курить между квшками, а Дэн зачем-то плетётся за ним, и так заводится добрая традиция: один курит, другой добровольно портит себе совершенно здоровые лёгкие. Сигарета всё-таки заканчивается. Дэн кутается в толстовку, прячет кулаки в рукавах, перетаптывается на месте, но никак не может заставить себя просто хлопнуть Миру по плечу и отпустить восвояси — уж точно не первый, нет. Пусть первым в очередном «пока» до завтра будет кто-нибудь, кто не он. Забавно, но Мира тоже не шевелится. Конечно, Денис знает, ему не свойственна гиперактивность — нет никаких переминаний на месте, никаких мельтешений и закусанных губ, но зато он взвешивает в ладони полупустую пачку точно таким жестом, как делает обычно, когда не знает — хочет ещё одну или уже достаточно насрано во рту. Когда он начал так хорошо разбираться в Мириных повадках? — Может быть… — вдруг начинает Мира, и тут же устало сводит брови, затыкается, опускает взгляд в пол. Дэн все эти микрожесты фиксирует. Ему надо открыть большой и толстый словарь имени Мирослава Колпакова, чтобы их расшифровать: брови так дёргаются, когда голова болит, взгляд опускается, когда Мире хочется что-то сказать, а то и заколлить, но очень не можется. В горле вдруг становится сухо чуть ли не до физически ощутимых трещин, как в земле в пустыне. Он только через неприлично, прямо совсем надолго затягивающуюся паузу пытается подтолкнуть: — Да? Это даже забавно. Неловко, но ужасно забавно в своих ромкомовских повторах, было бы, если бы Дэн мог посмотреть на них со стороны. Но сейчас есть только собственные зачем-то потеющие ладони и бьющееся под кадыком сердце, аритмия без всякой на то причины. — Тоже ничего, — с усмешкой выдыхает Мира. И остаётся стоять. Достаёт ещё одну, щелкает зажигалкой, запрокидывает голову куда-то в небо, удивительно звёздное сегодня, ясное, и теперь у Дениса не остаётся даже малейшего шанса заглянуть в его лицо — уж слишком высоко. — Сложно, да? — зачем-то спрашивает он, подшмыгивая самую малость простуженным носом. Хотя почему «зачем-то»? Здесь для слов не нужны причины. Нет никакой информации о том, почему из раза в раз Мира разрешает вот так стоять рядом с собой и слушать себя, наблюдать за собой, не расставлено хитроумных вардов по его душе, но что Дэн точно знает — так это то, что с Мирой надо просто говорить. Ни о чём. О ерунде. Кидаться какими-то рандомными словами, как шариками по столу для пинг-понга, и надеяться, что Мира отобьёт подачу. — Сложно. Но лучше об этом больше никому не говорить. Мира вздыхает согласно, но Дэн даже не представляет, с чем именно он соглашается. Жить этот день было сложно? Жить вообще не слишком легко? Или стоять здесь, рядом с ним? Сколько они уже так? Денис и не помнит. Правда, уже едва ли может вспомнить, каково это было — не носить форму драконов, не уметь гасить Магины истерики, не попадаться Илюхе под горячую руку, не… Не знать Миру. Не быть бесконечно и безнадёжно в него влюблённым. Об этом знают, кажется, все. Ярик смотрит печальным щеночком, Илюха фыркает под настроение, мол, глаза не сломай, когда он опять залипает на чужих пальцах, нервно сжимающих вышку, или на широкой улыбке, которая появляется через раз на удачных мувах, Мага игнорирует как что-то, чему не может найти места в своей системе ценностей. Один Мира не реагирует никак, хотя, Дэн уверен, он достаточно еблан, чтобы палиться в каждом своём вздохе. — Провожаешь меня опять? Мира кивает на него, поджавшегося от кусающего за голую шею ветра, и усмехается уголком рта. Так смотрит, что у него в глазах Дэн вдруг отчётливо видит отражение чего-то там хитроумно решающих, взвешивающих чаш весов. Это — единственный взгляд, единственная реакция, которая хоть как-то и уже давно сигнализирует: Мира знает, Мира в курсе, Мира всё понимает. Это вопрос без вопроса, скорее уж утверждение с вежливым знаком препинания в конце, но Дэн всё равно пытается от него оттолкнуться и развить мысль, нашарить у себя в кармане запасную широкую улыбку, подпихнуть Миру локтём в бочину, как-то встряхнуть, и заодно — спрятать собственную неловкость. — Есть такое. А то ты слишком на бомжа залётного похож, когда один тут шарашишься. Так хоть с кем-то. — От бомжа слышу. Аганим на двадцать третьей? — Иди нахер. Блинк на двадцатой. Смеются. Мирин смех у Дэна под диафрагмой собирается мурчащим клубком — ну вот, вот, ведь не так уж это и сложно, заставить его звучать, заставить потянуть губы не в ухмылке, не в усмешке, а в улыбке, в которой с натяжечкой поверил бы даже Станиславский. Ебало собственное от этого глупеет и проигрывает в очаровательности, но не ему переживать — вряд ли Мира вообще знает, что ему надо за этой самой очаровательностью наблюдать и её считать в процентном соотношении от базовых статов. — Ты бы шёл. Щас совсем с-сопли свои заморозишь. Кажется, Мира пробует его выгнать. Поди разбери, почему, почему как обычно не уходит сам — может быть потому, что с каждым днём в нём всё меньше сил для того, чтобы принимать хоть какие-нибудь решения. Может быть потому, что они все невыразимо устали, и железный Мира, всегда держащий спину прямо, тоже надламывается. Но он не на того нападает. У Дэна против его попыток херовенький, шестисекундненький, но всё-таки бкб. Он шмыгает стоически и гордо, утирает нос и поглубже закутывается в полы куртки. — Не-а. Пока ты не уйдёшь, не пойду. Считай меня гиперопекающей мамочкой. — М-может, сразу адресник ещё на меня нацепишь? Ну, чтобы не потерялся по пути. Раз такой гип-пре… Г-гиперопекающий. Что-то мелькает у Миры в глазах, обращённых прямо на него. Дэн смотрит — и не видит, смотрит — и не понимает, но у него смех пополам с волнением тугим комком в горле встаёт даже так, когда ничего важного вслух вовсе не произносится, да и не думается. — Может, и нацеплю, — хрипит он тихо, без улыбки почти. — А, может, тогда… Проводишь? — Что? Дэн переспрашивает на автомате — всё он прекрасно слышит. Просто это самая первая реакция, просто где-то ультанул какой-то чисто теоретический Зевс, и молния нежданчиком прошибла его от седьмого шейного до самого последнего поясничного позвонка, яркой вспышкой полоснула по мозгам только что, и вот он стоит, пытаясь осознать, что именно вокруг этой мысли он и крутится каждый раз, когда идёт за порог смотреть на то, как Мира уходит, чтобы не слушать хлопающую дверь. — Я говорю, проведи меня до дома. Это полная херня. Ни о чём таком Мира не спрашивает, просто не может. Он слишком спокойный. У него ни рук скрещенных на груди, ни напряжения в линиях губ, Дэн по его лицу шарится, ищет хоть что-то, но находит только всё тот же взгляд — безоценочный, ровный, сверкающий из глубины радужек чем-то… Выжидающим? Переться среди ночи до дома Миры, чтобы потом вернуться обратно — странная идея. Странная, стрёмная, дурацкая совершенно. Мира просто не знает, что Дэн за ним бы и в ад, и к Диме на ковёр, и в мид против Лины, поэтому и спрашивает. Этого, наверное, и ждёт — отказа, ухмылки, шутки. Но Дэн только кивает. — Ладно. Ему ничего с собой не нужно. Достаточно только в куртку перестать заматываться — застегнуть её нормально, горло прикрыть. Мира сминает бычок об дно пепельницы и прячет глаза за чёлкой — в них не вглядеться, но зато просто пожимает плечами и кивает. — Ну, пошли. Белград светит им редкими фонарями. Царапает их по носам прохладными порывами ветра. Бибикает откуда-то издалека машинами. Дэн даже не знает, куда именно они идут, он у Миры никогда не был, — да и кто вообще был, на самом-то деле? — но ему плевать. Главное, Мира то и дело подпихивает его в плечо, а на полпути втягивает в дурацкую игру — подпихивает ему под ноги случайный камушек, предлагая пнуть в ответ. Дэн, под взаимные смешки и ухмылки, которые наконец-то начинают выглядеть так, будто ничего слишком уж страшного сегодня и не произошло, допинывает его до самого подъезда. О том, что он — Мирин, нет никаких предупреждающих табличек, поэтому сначала приходится удивиться тому, что Мира тормозит, а потом разочарованно дергать уголками рта. Слишком быстро. — Пришли, получается? Мира отступает спиной к двери плавно, мягко и нерешительно. Эта нерешительность робкой птицей бьётся у Дэна в клетке из рёбер. — Получается, пришли, — снова звучит это отстранённое эхо. Так смотрят любители-натуралисты за неизученными видами зверей — без ожиданий, но с интересом. С любопытством даже. Дэну под этим взглядом почти приятно, почти неуютно, всё такое дрожащее в неверном свете луны, эфемерное, еле дышащее, ровное, тихое, спокойное, даже сердце у него бьётся, кажется, раз в гораздо больше секунд, чем должно бы. Он шагает за Мирой следом, оттесняя его к самой стенке. — Тогда, получается, пока? — пробует он снова. — Получается, пока. Они оба остаются на месте. Похоже на секунды раздумья перед блинком под тэ-три. На попытку выбрать лучшую позиционку, чтобы влететь и выжить. На решение вообще между «влетать» и «нахуй надо», точно так же секунды увязают в прозрачном воздухе и в глазах Миры, тёмных, непроницаемых, отражающих ничего, пустоту — чёрное небо с совсем реденькими вкраплениями сияющих белых крошек напротив. Дэн не хочет, чтобы у Миры в глазах отражалось небо. Дэн хочет, чтобы у Миры в глазах отражался он. Все последние врывы, эти самые влёты последней надежды заканчивались для них неизменно хуёво, если смотреть в масштабе игры, но Дэн — ебаный оптимист, сколько ни пизди его палкой. Он делает ещё один крошечный шаг навстречу, прежде чем протянуть руку, вытянуться на носочках и накрыть Мирины глаза, ужасно уставшие, с такими кругами под глазами, в которые поместился бы он сам, собственной едва тёплой ладонью. Мира вздыхает шумно, отшатывается, но у него получается только вжаться затылком в дверь и замереть испуганным зверёнышем, пойманным в капкан. Между «бей», «беги» и «замри» он выбирает именно последнее, а Дэн считается про себя секунды: один, два, три, четыре… На пятой Мира расслабляется и растекается, его смывает по листу металла вниз, у него плечи опадают, колени подгибаются. Лоб тычется в шершавую кожу так, как это делают коты, решающие разрешить себя погладить. Лёгкие позволяют себе длинный выдох. Они слишком давно знакомы, Дэн слишком давно в него влюблён, слишком давно изучает его, чтобы не увидеть во всех этих жестах девственной белизной сияющий флаг. Он тянется вперёд ещё чуть-чуть и, не дыша, накрывает своими изгрызенными в ничто губами чужие — тонкие, мягкие, холодные. Сам не верит в то, что делает, наваливается теснее, Мирины глаза плотнее прикрывает, лишь бы в них разочарования не видеть, лижет осторожно верхнюю губу, прихватывает своими нижнюю, задевает щеку, нежную, изнеженную даже, снежно-белую. У него есть выбор — пытаться цепляться за уходящую из-под ног землю или целовать Миру, и этот выбор очевиден, это выбор без выбора. Осознавать себя в пространстве и времени хоть как-то получается только тогда, когда Мира вслепую находит пальцами его лицо, обнимает щеки, выворачивает голову и утыкается носом в воротник куртки. Дыхание его щекотно касается шеи, когда Мира роняет облегчённое, улыбающееся: — Ну, надо же. Сам решился. И кажется, что ничего лучше в этот отвратительный, ебически тяжёлый день Дэн услышать больше не может. Но это снова ошибка. Правда, приятная. — Зайдёшь? Отвечает Дэн шёпотом в губы, которые и не думал когда-нибудь всё-таки поцеловать. — Зайду.