Let me dry your tears.

Ах, хорош так воздух свежий. Особенно свеж воздух деревенский. Вдали от загрязнённых пылью городов, где люди не позаботятся даже бумажку выбросить в мусорное ведро, обосновывая такой поступок тем, что вечно куда-то торопятся. А куда торопятся и есть ли в этом смысл — не понять простому сельчанину, наслаждающемуся медленным течением времени. Ну а так, правда, девица рода Кислородных, какую Динкой в дружеских компаниях зовут, до боли хороша. А ухажёров у неё сколько — мама не горюй, не счесть! И не без причины за ней бегают юные удальцы: благородна, умна и привлекательна Кислородная, ходит в небесно-голубых робах и вся сверкает на солнце летнем, прикрывая светлые глаза ручонками. — Ну ты гляди, какая! — шепчутся вдали от девушки юноши. — Ой, тоже мне… Да она и бидон молока не поднимет. — Дурак? Да она двоих как ты, — тыкнул парень в грудь своему товарищу, — одной левой! Всегда Дина поможет, засучив пышные рукава по локоть, а по окончании работы утрёт испарины пота со лба и в подарок великодушно одарит каждого вокруг своей фирменной яркой улыбкой. Грех не влюбиться в такую! И подружки её вечно напоминают об этом всем подряд, что аж уже прижились на языке восхищения, как и сердца учащённый ритм при одном только упоминании имени голубоглазой прелестницы. Казалось бы, белокурый Кальций Гидроксидович, всем красавцам красавец, тоже бы влюбился в такого ангела добродушного, снизошедшего с небес на эту землю грешную. Но, кажется, противоположности притягиваются куда лучше. Есть у Динки сестрица дальняя, Угельция Кислородная. Лицо её вечно выражает нескромное недовольство, а из-за чего — даже Богу узнать не дано. Скрестит она руки на груди, закрытой тёмным одеянием до пола, и обопрётся на бледную ногу, еле видную из-под края её платья. И Угельция не проронит ни предложения, в котором будут сокрыты причины её недовольства, она не скажет ни единого слова по этому поводу. Эти бездонные тёмные глаза только продолжат поочерёдно сверлить каждого, кто встал неровно рядом, кто покосился на хмурую даму лишний раз или позволил себе засмотреться на неё. И именно эти глаза вечно сводят с ума непорочного Кальция, заставляя его густо краснеть, словно подросток перед своей первой любовью. Он прекрасно понимает, почему у многих его приятелей сердце огнём полыхает при виде Динки, но его сердце стучит быстрее только рядом с Угельцией. А заговорить — страшно. Вдруг отошлёт куда подальше, и всё: прощайте, мглой залитые глаза и вечно сведённые к переносице брови!

🍻🍻🍻

— Ну почему она такая… — чуть ли не плача, жалуется Гидроксидович своему товарищу. — Кто? — Угельция… — Опять ты со своей Угельцией, — ударил себя по лбу мужчина, — мы в кой-то веки вместе отдохнуть собрались, Кальций. — Я знаю, Мить, — невнятно кряхтит блондин, водя пальцем по своему стакану со спиртным напитком. — Не понимаю, что ты в ней нашёл? — Ну, Митя, она словно ведьма какая-то, в голове у меня поселилась и кружит её. — Брага тебе голову кружит, дурачьё! — звонко засмеялся Метан. — Да знаю я, знаю. — Ну, молодой, правда, чего это ты? Вот сестра её, Динка-то — мечта! — Динка… сестра… И вдруг осенило Кальция. Поднялся он с барной стойки резво, утёр рукавом мокрые глаза и отодвинул в сторону спиртное, чуть его не разлив. — Она же работает с рассвета? — Ну да, на ярмарке, в первых беседках слева вроде. — Метан, дорогой мой, да ты просто лучший! Кальций сию минуту был готов зацеловать и задушить в объятиях своего приятеля Метана, с чем не стал медлить. Такую идею подсказал, друг на вес золота! Пускай случайно, пускай он даже не понял, что такого сделал и остался сидеть в кабаке ошеломлённый — всё равно лучший! И ведь точно, как же Кальций мог забыть? Сёстры же они, Динка и Угельция. А Динка — добрая душа, точно ни в чём не откажет! Так миновала тихая ночь. У лампы с бумагой старой и пером гусиным просидел Кальций, а на рассвете стартовал к голубоглазой, как и планировал. И Метан оказался прав — третья беседка слева. Как никогда Кальций был рад увидеть издалека в золотых лучах солнца голубую робу и локоны светлые. — Динка, моя светлость, помоги бедному несчастному! — Гидроксидыч? Что ж ты в рань такую, что случилось? — выжав тряпку старую, поднялась из-за прилавка девушка. — Да не могу ни спать, ни есть, ни дышать спокойно — смерть увидеться хочу с Угельцией! — Ух ты, прекрасно! А я помочь-то как могу? — Вот, — протянул юноша записку с чуть замятым уголком. — Передай ей это, молю! — Хорошо-хорошо, всё для вашего счастья, голубки, — скромно захихикала Дина. — Что б я без тебя делал, Динка! — бросился Кальций с объятиями к своей спасительнице, после поспешно удаляясь по своим делам. — И ещё: не говори, что это от меня! — Не скажу, не скажу!

🌾🌾🌾

«Угельция, приглашаю тебя завтра на встречу!» На обратной стороне записки написано чуть кривей: «На закате на поле за ярмаркой!» — Это от кого? — Секрет! Угельция всем своим видом показала, что её такой ответ не устраивает, пускай и тактично промолчала. — Ой, да ладно тебе! Человек он надёжный, не пропадёшь. Я могу проводить тебя, если хочешь! — Не надо, Дин. Сама дойду. — Ну ты хоть потом расскажи, как всё прошло, Уголёк, — растянула губы в улыбке голубоглазая, подмигнув, на что Угельция, не изменяя своим традициям, промолчала. — Всё, давай, беги, — подбадривающе похлопала по плечу свою сестру Дина, закрыв за ней дверь на ключ.

🌱🌱🌱

Вечереет. Многие продавцы уже покинули ярмарку. Кальций облокотился на хлипкий ствол берёзы неподалёку от места встречи, замирая в ожидании своей любви. Шуршит трава, ветер подсвистывает, сердце бьётся то сильнее, то слабее. Руки потеют, сжимают стебли мелких ромашек. Страх отвержения встаёт комом в горле. — Гидроксидович? Парень встрепенулся, как ожил в моменте, обернувшись на женский голос. — Угельция? Он по-доброму улыбнулся и протянул нелепый букетик девушке, стараясь унять дрожь рук, которая заставляет Кислородную улыбнуться. Впервые он видит радость на её лице, и эта радость не может не заворожить. — Это тебе! — Спасибо, — только собралась девушка забирать подарок, как её прервали. — Ах, подожди! — возникла у Кальция идея. — Пойдём! Он протянул Угельции ладонь и повёл за собой, так и не вручив ей цветы. Золотые лучи закатного солнца ослепляют, путь впереди почти не виден, из-за чего девушка сжала руку молодого человека крепче. Трава стала щекотать ноги выше, над щиколотками, ветер совсем перестал дуть. И тут Кальций внезапно остановился. — Присаживайся. Он указал на старый пенёк. Одинокий пень посреди поля. Вокруг только трава, до леса ещё далеко. Угельция послушно присела в ожидании следующих действий своего попутчика. — Буквально пару минут, — попросил Кальций у своей любви, чтобы усовершенствовать подарок. Он присел на траву и разложил ромашки. Взял одну, затем вторую, переплёл их стебли между собой, и только потом Угельция поняла, что Гидроксидович плетёт венок. Такое простое украшение, однако парень вкладывает в него частичку своей души. Кислородная терпеливо ждёт, хотя ей уже очень хочется примерить венок на себя. Ей редко делают подарки, а венки вообще никто, кроме сестры, ни разу не плёл. Такая забота от обычного знакомого поражает девушку. — Всё, — чуть подправил цветы Кальций, как последний штрих, — готово! Белокурый наконец возложил венок на его законное место — тёмную макушку его спутницы. Её губы приоткрыты, но оттуда не слышно ни единого звука, как будто Угельция затаила дыхание. — Теперь ты ещё красивее. И впервые при Гидроксидовиче Угельция засмущалась. Засмущалась, чёрт возьми! Та, которая никогда прежде не показывала перед ним никакого счастья и положительных эмоций! — А ты забавный, милок, — захихикала брюнетка, стараясь прикрыть рукой выступивший на щеках румянец.

💞💞💞

Услышав скрип в прихожей, Динка выбежала из кухни в предвкушении отчёта о свидании. — Приве-ет. Ну что, как всё прошло? — Нормально. — А чего так сухо? — Я не люблю гулять, ты знаешь. — Ой, да ладно тебе, расскажи. — Подарил цветы, — подняла Угельция ромашковый венок на уровень груди, — венок сплёл. — Какая красота. Дальше? — под локоть повела Дина сестру в кухню. — Медовухи выпили, — Угельция бегает глазами по полу, стараясь расставить все воспоминания по полочкам. — Он чуть в реку не свалился. Угельция ещё долго рассказывала о похождениях с её новоиспечённым кавалером. Хотя, казалось бы, они погуляли всего часа два, если не меньше. А столько всего сделать успели вместе. — Тебе-то хоть понравилась прогулка? — Да, — она скромно улыбнулась, уводя взгляд в сторону, — он сказал, что я красивая. — Правильную вещь сказал. Ты у меня вообще алмаз, дорогая!

💎💎💎

Гуляния вечерние стали небольшой традицией у молодых, а иногда они и вовсе засиживались, чтобы посмотреть на звёзды. Часто Угельцию ждал какой-то мелкий подарок: то цветы, то сразу венок, то пирога кусок. И каждый раз в ответ юноше было адресовано «спасибо». Такое обычное, но такое приятное слово. Барьер под названием «скромность» был напрочь разрушен между ними. Голубчики сдружились, у них даже появились свои локальные прозвища. К примеру, Кальций стал называть Угельцию «Уголовкой», а та не смогла выделить ему одно постоянное прозвище. То Кальций дурак, то белобрысый, то альбинос. Как вы заметили, многие из его прозвищ не были добрыми, но Кальций был к такому готов. О чём можно говорить, если он первоначально почти не надеялся даже на разговор с Угельцией? Девушка позволяла себе по-дружески ударить любимого приятеля, пускай иногда она забывала рассчитывать силу и била достаточно больно. Угельция могла оттянуть его за нос, за уши, за щёки. Она спокойно кривлялась перед ним, получая то же действие в ответ. Их дружба становилась всё крепче. Однако потом рассыпалась, словно песок. В одну из ночных прогулок за совместным просмотром искр небосвода девушка не смогла оторвать глаз от одной звезды. От звезды, которая сидела прямо рядом с ней. Которая светила ярко и грела сердце даже холодной ночью. Стало тяжело держать чувства под замком с кучей цепей. Любовь затмила всё вокруг, кроме этой звёздочки. Не стоит гадать, что ей ответил Кальций. Их пальцы переплелись, вдохи и выдохи слились воедино, как и быстрые биения сердец, наполненные счастьем и взаимной любовью.

✨✨✨

Спустя недолгое время ребята решили спонтанно организовать свадьбу. Но, увы, это было не лучшим решением. Время шло, всё понемногу менялось. Нежные поцелуи становились подобны укусам, аккуратные поглаживания плеч начали оставлять прорези на ткани и красные следы на коже. Конечно, одежду легко зашить, но вот кровоточащие раны без новых повреждений не зашьёшь. Только если тёмный затупившийся кончик иглы, обожжённой на костре, будет медленно проходить около повреждённого участка кожи, вонзаться в её края и затягиваться шершавой нитью под громкоголосую арию страданий больного человека. Пострадавшему придётся петь, раз никакой настойки для его усыпления почти не осталось, как сказала жёнушка. — Прости, родной, это всё, — сверкая глазами, в очередной раз протягивала рюмочку настойки своему мужу Угельция. Это ведь любимая, как ей можно не довериться? Поэтому единственному постоянному пациенту приходится чувствовать всю эту боль. В ней есть свой шарм. Но не для того, кто её испытывает. Хмелит лучше любой браги. Заставляет глаза искриться, подобно огоньку свечи, который мечется от нервов и переживаний за Кальция. В этом доме он один переживает за Гидроксидовича, кроме него самого. После операции придётся ждать, пока кожа затянется, а на месте расправы с царапиной останется кучка белых полос. И так каждый раз. Поцелуй за укусом, поглаживание за рваной раной. Один и тот же алгоритм. Кожа уже не такая гладкая, какой была раньше. Она неровная. С впадинами и возвышениями, в светлых линиях, покрывающих истинный цвет светло-персиковой кожи, каким славился былой красавец. Сейчас Кальций бледен, а следы от царапин заметны даже на лице. Стоило ему раньше пройти мимо девиц уличных — щёки их румянились, а глаза не могли оторваться от подтянутой фигуры молодого человека. Однако совсем недавно одна из ранее восхищённых обратилась к нему… как-как? Чучело! Назвать красавца всей деревни чучелом! Не значит ли это, что Кальций уже далеко не идеален? И стал он после этого замечать чужие взгляды, полные отвращения. А кто не смотрел на него так, тот Гидроксидовичу глубоко сочувствовал, ведь люди, давно живущие в окрестностях заборов деревенских, наслышаны о жестокости его супруги. Не зря в узких кругах ходят слухи, что Угельция Кислородная на самом деле токсичная и бесчеловечная. А о том, как она раньше с невозмутимым видом топила котят, как из раза в раз именно ей поручали убивать скот, с которым она иногда позволяла себе «позабавиться» — подойти к расправе с особым вниманием, слыхала добрая половина всей деревни, если не больше. Любовь однозначно помогла скрыть и в какой-то мере уменьшить влияние этой стороны Угельции на её жизнь и жизни окружающих её людей, но адреналин снова начал просыпаться и будоражить кровь женщины, когда та спустя долгое время вновь попробовала прибегнуть к жестокости, пускай в немного иной форме. Белокурый стал нервничать, надевать тёмные плащи своей любимой, лишь бы люди вокруг не видели его. Так называемое чучело. Одна только Угельция продолжала улыбаться и наслаждаться внешним видом мужа. Она счастлива, что получила такой прекрасный холст, который даже не думает возмущаться из-за своей горькой участи. Она зовёт его своим произведением искусства, восхищается, чего почти не делала до регулярного проведения лечебных процедур под собственным руководством. Кальций и раньше прекрасно видел чёрствость характера девушки, грел уши чужими нелестными отзывами о тёмном прошлом своей любимой, но категорически отказывался верить в их правдивость. Вы пробовали когда-нибудь следить за ростом ногтей? Этот процесс такой медленный, не заметный глазу. Как под камуфляжем. Только если сравнить два отдельных промежутка, между которыми прошло немало времени, то результат выдаст себя сам. Ороговевшие клетки кожи совсем никуда не торопятся, растут себе спокойно и нерасторопно. Однако сломаться ногти могут в один миг. Шутки в маленькой семье поначалу были колкими, но дружелюбными. Затем они стали понемногу переходить границы приличия, дальше сменились оскорблениями, притом даже из-за мелких пустяков. Спустя время эти неприятные слова покрывались тоннами комплиментов, после проведения Угельцией очередных работ над её живой скульптурой. Угельция могла позволить себе дать мужу пощёчину в шутливой форме. Вот только они стали частыми, чуть ли не постоянными, а удары с каждым разом ощущались всё больнее. Проблема в том, что они перестали быть шуточными. Кажется, будто Угельция готовила Кальция ещё с их дружбы к боли, которую так любит причинять. Для Кальция, который так и оставался светлым и непорочным, это не казалось чем-то критичным. Он постоянно задумывался, что причина в нём. Только в нём, и ни в ком другом. Выходить без плаща на теле стало чем-то непозволительным для Кальция. Он страшно боялся видеть чужие взгляды, прикованные к нему. Он не мог себе позволить снять чёрную накидку даже такой же тёмной ночью.

🌙🌙🌙

Серое небо разрезают острые лезвия воды. Ветер поддувает. Капли переливаются в слабом свете луны, заставляют кожу под мантией намокнуть. Угельция решила поселиться у своей сестры на недельку по её добродушному приглашению. Теперь Кальций может спокойно пожить семь дней, чтобы потом вновь постоянно слышать противоречивые фразы, чувствовать устрашающую боль, видеть улыбку любимой. Но иногда её улыбка перестаёт приносить счастье Гидроксидовичу. Она пугает. Будто вот-вот эти губы разомкнутся, чтобы вонзить зубы в бледную кожу, проложить себе путь через мышцы и сухожилия, чтобы в конце дотронуться до скелета эмалью. Ветер стал сильнее. Вода начала лить как из ведра. Губы Кальция дрогнули. Тело пробрала дрожь, словно удар током. Конечности затряслись от холода и от страха. Мужчина ускорил шаг. Там, куда он направляется, помогут, защитят, спасут. По крайней мере надежды на это высокие, иначе бы он носа не высунул из-за скрипучей входной двери своей скромной хаты. — Мить! — застучал по двери Кальций, стараясь перекричать шум ливня. — Это я, открывай! Щелчок щеколды, скрип. — Боже мой, — оставил Метан краткий отзыв о внешнем виде своего друга. — Заходи скорее. Кальций потоптался немного при входе, оставив за собой мокрые следы. Метан помог ему снять верхнюю одежду, принёс пару своих ночных платьев и строго приказал сидеть у горячей растопленной печи. — Ты почему по такой-то непогоде вообще попёрся, м? — передал он Кальцию горячий отвар из трав. — Мне страшно, Митя. Посмотри на меня, — оголил руки Гидроксидович. — Долго ли я ещё так протяну? — Где тебя так угораздило? — осмотрел Метан своего друга получше. — Угельция! Это всё она... — понемногу нервно отхлёбывает отвар Кальций. — Что мне делать, Митя? Как мне быть? Бежать? Молить Всевышнего о спасении? — Не знаю, родной, не знаю я. Кальций отпил ещё немного отвара. Казалось, что он вот-вот заплачет от безысходности. — Ты посиди у меня пока что, обсохни, к утру что-нибудь да придумаем. — Я всегда думал, что это нормально. Ведь бьёт — значит любит. Но нет, брат, не могу я так. Мне слишком больно. Эта боль просто невыносима. Однажды я просто возьму и не проснусь, и это будет её рук дело, я уверен… Кальций тараторит, не отрывая взгляда от пола и время от времени заикаясь. По его телу пробегает дрожь, он сжимает в руках чашку с отваром крепче. С каждой думой о неизвестных планах Угельции ему становится лишь страшнее за свою жизнь. — А убегу, так она меня найдёт и заживо закопает где-нибудь в лесу, — еле слышно прошептал блондин. — Брат, ты не переживай, всё наладится. Ты отдохни от Угельции, можешь у меня пожить немного, — предложил Метан. — Давай, приляг, покемарь на печке тёплой. Легче станет, — похлопал он приятеля по плечу. Кальций посидел немного в тишине, подумал над словами своего товарища. И согласился. Спустя время он был готов ко сну: лёг, приютился в лоскутном одеяле. В последнее время тревога была его постоянной спутницей, которая не покидала его даже во снах. Однако в этот раз все переживания сменились каким-то особым покоем. Всё же Метан сделал хороший отвар. На удивление эта ночь стала не единственным исключением. Ещё пару дней Кальций провёл с другом, оставаясь у него дома, а спал он там очень хорошо. В компании Метана блондин уже успел позабыть о страхе и о жене своей. Для него эти два понятия синонимичные. Разве что шрамы напоминали об Угельции, вызывая у Гидроксидовича былую тревогу. Но она не была сильной, а сам парень пытался её скрыть от приятеля, думая, что излишние переживания тому ни к чему. Он и так здорово помог своей компанией. С души Кальция будто камень свалился, даже целая груда камней. В груди его появилось больше воздуха, Гидроксидович наконец был спокоен. Тогда-то Метан благополучно отпустил его домой, заверив, что Угельция не сможет ему сильно навредить. А к тому времени жена уже вернулась домой, и она явно не была довольна, что её творение не дома. — И где ты был? — встретила Угельция мужа, встав на пороге. В этот день тучи в очередной раз затмили небо. — У Метана погостил немного. Ты же не против, Уголовка? Она молча пропустила его в дом, закрыла дверь и приковала тёмные наполненные недовольством глаза к Кальцию. — Я-то тебя предупредила, что уйду. А ты даже не смог попросить передать, идиот! — Кальцию прилетела звонкая пощёчина. — Но, Уголёк, ты же далеко была. Я у Мити всего на пару денёчков остался… — А ты мне не врёшь? Мало ли ты вообще с какой девицей там гулял? — Угельция стала надвигаться на своего мужа. — Да ты чего? — шаг назад. — Да я бы ни в жизни! — ещё шаг назад. — Ты у меня одна, моя самая любимая! — «Самая»? То есть у тебя есть ещё «любимые»?! — Нет-нет, ну чего ты… — позади только стенка. — Говори правду, сволочь, — она достала из-за спины что-то блестящее. — Ну ты чего, я правда был у Метана, Богом клянусь! — упал он в ноги женщине. — Богом клянёшься, блондиночка? — присела та на корточки и взглянула на остриё в своей руке. — Сможешь написать это своей кровью? — Я… — опять раны. — Вот, тут, — протянула она мятую бумажку. — Тогда я больше не буду доставать тебя с верностью, — её голос стал неожиданно мягче. — Уголёк… — опять боль. — Ради меня, дорогой. Это знак верности, — говорит Кислородная почти шёпотом. — Я буду хранить его до своей смерти. Угельция словно поёт колыбельную, а не упрашивает своего супруга самостоятельно себе навредить. Девушка выбрала крайне действенный метод. Она аккуратно взяла ладонь мужа и вложила туда холодное лезвие, продолжая говорить тихо и нежно. — Ради меня. Она не впервые заставляет мужчину подчиниться именно таким образом. Но для Кальция каждый раз, как первый, заставляет кровь в жилах стыть.

…

— Вот так вот, — перевязала Угельция марлей изуродованную руку Кальция. — Ты у меня самый верный. Кальций очень сильно устал за этот день. С больной рукой он не сможет нормально работать. Опять. У него не осталось сил даже на слёзы. А завтра снова нужно будет выходить в свет, чтобы помочь что-нибудь перетащить, починить или смастерить. Физическая боль его уже не так сильно тревожит, а на душе просто пусто. Сегодня Угельция дала немного больше спиртного для покоя. — Отдыхай, моя замечательная статуя, — Кислородная поцеловала мужа в лоб и удалилась счастливая.

🩹🩹🩹

Кальций продолжает жить в страхе и апатии, которых иногда отгоняет от него любимая жена, чтобы потом вернуть в двойном объёме. Он любит её, раньше любил и продолжит это чувствовать по отношению к этой жестокой женщине. Гидроксидович смирился со своей горькой участью во имя «любви». И эта любовь не взаимна, какой бы она ему ни казалась. Она его только губит. Руки выглядят всё так же ужасно, лицо не лучше, остальная кожа часто закрыта одеждой. Мужчине просто страшно видеть себя. Окружающим тоже страшно смотреть на него. Они бы хоть раз помогли, а не приговаривали вечно «ах, бедный» да «ах, несчастный». Видят же, спасать надо мужика, не к добру всё это. Но нет ведь, другой кто-нибудь спасёт, сто пудов. А мы так, пообсуждаем с друзьями печальную жизнь этого добряка, скажем пару добрых слов и забудем послезавтра. Иногда Кальций приходит на речку, где ему призналась Угельция в симпатии. Это было так давно. Тогда Гидроксидович даже подумать не мог, чем ему обойдётся эта влюблённость. Он тонул в её тёмных глазах, которые сейчас поглотили его с головой. В них он падает, задыхается, роняет слёзы. В них он зовётся чем-то идеальным только после череды чужих издевательств и его страданий в ответ. Сможет ли он сбежать от своей любви когда-нибудь? Или не сбежит, даст отпор? Тогда к чему этот отпор приведёт? Он возьмёт пример со своей любимой, сменив роли местами? Или озлобит её, сделав всё только хуже? Что в лоб, что по лбу. А может Кальций проживёт до старости, совсем ничего не меняя? Чем бы не закончилась его история, сейчас ему остаётся только ронять солёные слёзы и терпеть, как он это делал раньше, держа в груди своей камень, вместо сердца. Ведь истинные чувства ему ничем не помогут. Хотя им бы хотя бы проявиться. Гидроксидович сам не понимает, что чувствует. Разве что привязанность, из-за которой он не может и не хочет вредить жене в ответ. Тем более, она ему помогает… вроде как. Он может надеяться на помощь извне, которая и не стремится появляться за все эти мучительные годы. Он может надеяться, что Угельция резко изменит своим традициям и станет более человечной. Но без его личного вмешательства история точно не поменяет свой ход. А сможет ли он себя заставить что-то изменить — совсем иной вопрос.