Бездомных сновидений сброд, отстаивающий свою независимость перед лицом всех догм

Грубые, ставшие ещё более чёрствыми и шершавыми, руки тянут металлический панцирь так, словно отдирают отделку культиватора. Хальфдан, или то, что от него осталось, зверем ревёт от боли и холода воздуха Разлома. Дайнслейф щурится, сверху вниз глядя на обнажившуюся изъеденную червями и плесенью плоть, как на карту: только сейчас он осознал, что броня и есть кожа монстра. Он откидывает пласт в сторону – тот со звоном падает на плитку. Дайнслейф щурится, как орёл ищущий мышь в поле. – Я не дам им обглодать тебя, – со спокойствием, от которого дёргается монстр, констатирует Дайнслейф, будто говоря что-то повседневное и очевидное, – герои не должны быть пищей низшей мрази. Он хватает зубами одну из личинок светлячков – монстр вновь издаёт рёв, на удивление, в этот раз в боль и страх подмешалось давно забытое удовольствие. Дайнслейф прекрасно это слышит. Выгрызает из мягкой, желеобразной, до сих пор тянущейся к пластам брони тонкими нитями слишком мягкой, как расплавленный сыр, плоти шеи одну личинку за другой. С каждым укусом рёв становится всё менее и менее похож на некогда человеческий. Дайнслейф подмечает это. Но не хочет осознавать. Валит груду бирюзового мяса и переплетений нор паразитов на то, что было столом у забытой богами цивилизации в недрах Разлома. С силой сжимает ещё бронированное бедро, ощущая пальцами через прорези, что и там есть норы. Сейчас хотелось только очистить их всех от их проклятых обитателей. Пометить хоть одну – а лучше, само его нутро – следом своего проклятого семени, чтобы вся живность, зарождающаяся в них, умирала моментально. Чтобы у некогда Хальфдана остался только один паразит.