синдром внезапной детской смерти.

легенды гласят, что когда-то по земле ходили четыре великих бедствия. самое жестокое — безликий бай, самое кровавое — собиратель цветов под кровавым дождём, самое мерзкое — лазурный фонарь в ночи. ещё был хозяин чёрных вод — самое спокойное бедствие из четырёх. по крайней мере, так говорили матери малолетним детям, и дети без умолку трещали, вскрученные интересом — почему же тогда он один из сильнейших, что он сделал, кого убил? матери не знали ответа и слали детей в люльки, приговаривая с нежной фальшивостью в почти недрожащем голосе, что демоны их не тронут, если дети будут хорошо себя вести. неудивительно, что матери лгали. в конце концов, пусть об этом никто и не знал, но именно черновод был самым жестоким, самым кровавым и самым мерзким из бедствий. попятнанный грязью при жизни, обманутый на пороге смерти, обречённый на вечные страдания. хэ сюань, наверное, проклят — он не особо уверен. он не особо уверен, что должен жить, но уверен, что забирает чужие жизни. даже если не хочет, даже если не надо. это всегда так: кровь на снегу, кровь в воде, кровь под землёй, кровь по воздуху, кровь из глаз, кровь над шеей, кровь за кровь, кровь перед прилюдией. это всегда: кровь хэ сюаня, кровь из-за хэ сюаня. иногда вместе, иногда порознь, но обязательно в терпкой связке с ним. если хэ сюань попытается от этого сбежать, ему просто вырвут ногу, а из раны хлынет родная, холодная, алая. его или из-за него. третьего не дано. он любит убивать взрослых, но на его руках умирают лишь дети. говорят, если попросишь черновода о хорошем урожае — твои поля и семью сожрёт саранча, если о богатстве — тебе отрежут руку, сжимающую кошелёк, а если о здоровом ребёнке — ты найдёшь восковое улыбающееся тельце в люльке. люди боятся собирателя цветов, не зная, что на руках хэ сюаня куда больше крови, что он вымазан и выкупан в ней, что его глаза не лопаются капиллярами только потому, что он устраивает себе кровопускания по четыре раза на дню, и холодной алой попросту не хватает на глазные яблоки. его успокоение — развести в стороны кожу и плоть на своём теле и смотреть, как мёртвая кровь застывшей в испуге девой стоит в венах, разучившись течь. он выскабливает кровь из вен когтями, надеясь, что так сможет вычистить мёртвое тело от грязи убийств. его медитация — пересчитать каждую кость в костяном драконе и дать костяной рыбе откусить часть своего тела. всё равно зарастёт. всё равно костяные зубы сломаются о его хрупкие рёбра. его месть — это чувства, которые он давно разучился определять и переваривать. организм каждый раз отвергает что-то, если оно хоть на каплю (кровавую) сильнее равнодушия. иронично, но ни ровных дорог, ни души у хэ сюаня нет. хэ сюань — профессиональный самоубийца. хэ сюань — лучший наёмник во всех трёх мирах. хэ сюань попадает на небеса так, словно это ему ничего не стоит, жертву даже не ищет — та сама приходит в костяные руки шпионским посыльным. на самом деле хэ сюань платит слишком много, и потому ему на горло начинает давить удавка долга. скорее всего — пожизненная (в его случае посмертная). собиратель цветов не оставляет попыток урвать себе обратно славу главной твари трёх миров. хэ сюань никогда не боролся за это звание и никогда не желал им обладать, но и отдать не может — он всё-таки более жестокий, кровавый и мерзкий. даже если этого не хочет. стены в комнате убитого им повелителя земли до ублюдского розовые, будто их тёрли окровавленной детской одеждой. хэ сюань давится привкусом холодной алой на раздвоённом языке и хочет в резиденцию к себе — в комнаты со стенами из могильных плит. к себе нельзя, а потому он выходит на свет небесной столицы. острый солнечный клинок сразу пытается срезать ему роговицу своей яркостью. хэ сюань чуть прикрывает веки, вздыхает так, словно его мёртвым лёгким нужно дышать, и делает шаг из мира тварей в мир божеств. тошнить начинает сразу. вокруг светло до мигрени, ярко до отчаяния, чисто до боли и радостно до желания вырвать кому-нибудь что-нибудь жизненно важное. глаза наньяну, скальп сюаньчженю, кадык мингуану, руки линвэнь. хэ сюань держится ответственно, славно и умело, будто не в его владениях тонут флоты кораблей и сорвавшиеся с небес идиоты-небожители, будто он простое, ничем и никому непримечательное божество. хэ сюань фальшиво возносится аккурат под праздник середины осени и окончательно смиряется с необходимостью притворяться живым только тогда, когда ему обещают утихомирить голод и ничего не взять за это. долговая удавка на шее насмехается над ним, но всё равно ослабевает, освобождая пространство в глотке. милосердно даёт насладиться пиром. на празднике середины осени шумно так, что хэ сюаню хочется ещё раз умереть и на этот раз остаться где-нибудь в земле или на дне. рядом с ним сидит нечто, напоминающее коматозную птицу, заливающуюся пьяным карканьем. такая громкая, что игнорировать не получается, и руки непроизвольно тянутся за спину за оружием. — цинсюань, успокойся уже! хэ сюаня парализует по позвоночнику и в пальцах взвивается желание врезать когти в вены. он еле держится. с божественной учтивостью поворачивается — коматозная птица пушит перья и пытается доказать что-то старшему брату. когда хэ сюань впервые видит повелителя ветров, то понимает — он хочет его выпотрошить. цинсюань — это свинка-копилка, под завязку набитая драгоценностями. агаты, рубины, сусальное золото, яшма, жемчуг, нефрит, изумруд, сапфир, александрит. они же чувства, мысли, черты характера, желания, страхи, мечты, ощущения, чаяния, тайны. хэ сюань смотрит на него и думает о том, что чтобы достать драгоценности, нужно разбить свинку-копилку. — ваше превосходительство повелитель земли? хэ сюань моргает раз, два. коматозная птица смотрит на него в ответ, и в глазах у неё реки хмеля, в которых тонет осознанность действий. — ваше превосходительство повелитель ветров. отбивает приветствие, как клинок, что почти вспорол ему горло. цинсюань выдыхает — не спутал, слава святым небожителям, даром, что это я сам — и улыбается ему дурно-дурно, словно не чувствует, что его хотят препарировать. если цинсюань и не чувствует, то кое-кто за его хрупким птичьим плечом — ещё как. хэ сюань бросает секундный взгляд в его сторону — будто швыряет длинную иглу в кадык — и уважительно кланяется. играется, хочет познакомиться, только и всего. ши уду ему не верит. ши уду чувствует, как внутренности скручиваются в жгут и встают острым ощущением опасности поперёк горла. ши уду пытается вразумить пьяную коматозную птицу, но она всё равно уходит с праздника середины осени с чёрноодёжной белокожей тварью. хэ сюань знает, что ши уду смотрит ему вслед так, будто хочет убить, но едва ли его это волнует. хэ сюань знает, что убьёт водного самодура первым. хэ сюань — хороший актёр. двуличная мразь, как когда-то сказал собиратель цветов. формулировка не важна, ведь цинсюань отчего-то ему верит и трётся вычищенными перьями об острые кости. становится ближе, влезает под кожу, пытается заменить собой мертвую застывшую деву в венах. хэ сюань по вечерам пускает кровь в четвёртый раз и выскабливает когтями очередную вену до кристаллизированной чистоты. по ночам повелитель ветров пытается нарваться на преждевременное расчленение, когда дрянной пьянью вваливается в чужой дворец. в нём совсем недавно оттёрли стены от ублюдского розового, и только поэтому черновод не вскрывает ему брюхо — жаль пачкать обои. только поэтому он вбивает спину цинсюаня в одну из внутренних колонн дворца, надеясь, что под птичьим затылком она испачкается горячей алой. только поэтому он вгрызается повелителю ветров в просяще выставленные губы. хэ сюань не умеет целовать — он всегда кусает. острыми хищными зубами, губами, похожими на наждачную бумагу, пальцами из костей и когтей. почему цинсюань целует его в ответ (губами, как надо, как действительно умеет)? хэ сюань не знает ответа до сих пор, но, кажется, всё-таки учится целовать, а не кусать — с каждым разом цинсюаневские губы кровят всё меньше. повелитель ветров думает, что ему позволен весь мир. повелитель ветров думает, что получает себе в подарок очередную драгоценность — бога земли, сдавшегося в милость простыней на его ложе в день середины осени через пятилетие после знакомства. повелитель ветров не знает, что хэ сюань засыпает с ним в одной кровати и видит излюбленные сны о разбитой свинке-копилке и выпотрошенной птичьей туше. на десятилетие первой встречи (и пятилетие первого укуса вместо поцелуя) цинсюань утаскивает его в мир смертных на радостную прогулку. на десятилетие первой встречи хэ сюань завершает все приготовления к освежеванию тела его старшего брата. — мин-сюн, смотри! хэ сюань хочет провернуть себе шею до хруста сломанных позвонков, но на деле лишь поворачивается. смотрит. цинсюань тычет пальцем в бессмыслицу на прилавке и скачет на месте в приступе восторга. в трясущейся свинке-копилке звенят драгоценности. цинсюань — дурная сорока. тащит в клюв всё, что хоть немного блестит. хэ сюань в который раз равнодушно удивляется — повелитель ветров хочет сожрать и его тоже, тычется птичьим ртом ему в щёки на постоянной основе. хэ сюань удивляется, ведь он не драгоценность. он — грязь под ногтями, он — кровь, выскабленная когтистыми лапами из вен, он — синдром внезапной детской смерти. что угодно, кто угодно, как угодно, но не драгоценность. но цинсюань всё равно клюёт и хочет, до трясучки и звона хочет его в свою коллекцию. — мин-сюн, ну посмотри! хэ сюаню тошно. хэ сюаню хочется выпотрошить повелителя ветров и пустить себе кровь. что угодно, как угодно, только бы не быть здесь. сорока щебечет громче соловья и выклёвывает ему мозг. — мин-сюн, ты меня слышишь вообще? однажды хэ сюань обязательно свернёт его птичью шею. — что угодно, ваше превосходительство. хэ сюань достаёт кошель — недавно его сжимала чья-то отрезанная рука — и покупает бессмыслицу. цинсюань радостно хохочет, когда очередная драгоценность с тихим звоном падает в свинку-копилку, и даже представить себе не может, что в этот самый момент черновод упивается тем, что представляет, как копилка с треском разбивается об пол из могильных плит. цинсюань боится божка-пустослова и прячется за спиной повелителя земли, чтобы его не тронули. если бы хэ сюань мог чувствовать что-то, кроме равнодушия, он бы рассмеялся так громко, что костяные драконы в его владениях утонули бы от ужаса. хэ сюаня не останавливает собиратель цветов — добровольно смиряется с тем, что звание главной твари трёх миров ему не отобрать. хэ сюаня не останавливает наследный принц сяньлэ — хотя пытается и создаёт проблемы. хэ сюань бы высреб в его честь себе ещё одну вену, но собиратель цветов не позволит притронуться к своему. хэ сюань даже не против — ему и без того достаточно. он и так мстит. ведь его месть — это чувства, которые он давно разучился различать и переваривать. ведь его организм отвергает что угодно, если оно хоть на каплю (кровавую) сильнее равнодушия. и потому его тошнит, когда он отрывает руки ши уду. потому его тошнит, когда повелитель ветров самостоятельно потрошится на его глазах, захлёбываясь криком. поэтому его тошнит, когда коматозная птица в ужасе пытается улететь из комнаты со стенами из могильных плит на вырванных крыльях. его мёртвую резиденцию можно выжимать от скопления неусваиваемых чувств. хэ сюань убивает взрослого ши уду, а умирает вновь ребёнок — маленький мальчишка цинсюань. хэ сюань скрёбет когтями вены шестой раз за день, вслушиваясь в треск разбивающейся свинки-копилки. кровь хэ сюаня, кровь из-за хэ сюаня. это ведь всегда так, ведь третьего ему никогда не давали. сорока воет, теряя все свои драгоценности. агаты, рубины, сусальное золото, яшма, жемчуг, нефрит, изумруд, сапфир, александрит. камни рассыпаются по полу из могильных плит, и хэ сюаню чудится, что чёрные стены по-ублюдски розовеют, натираются окровавленной детской одеждой. он ломает их, как ломаются зубы костяной рыбы о хрупкие рёбра, но это не помогает. сорока продолжает выть и рыдать, кровь затекает в трещины между кусками могильного мрамора, а ублюдок-мир всё розовет и розовеет. хэ сюань понимает, что умирает вновь, утопленный в пущенной им самим крови. хэ сюань отпускает цинсюаня, но цинсюань не отпускает его. раньше в его снах разбивалась свинка-копилка и потрошился повелитель ветров. сейчас в его снах живёт цинсюань, трясущийся от восторга из-за бессмыслицы и звенящий ещё нерассыпанными драгоценностями. сейчас в его снах цинсюань улыбается и душит его не привычным «мин-сюн», а отвратительным, до боли излюбленным «хэ сюань». черноводу кажется, что он где-то ошибся, но он знает, что сделал всё правильно. непонимание выкручивает его наизнанку почти также, как всё его демоническое существо выворачивается при взгляде на то, во что превратился цинсюань — поблекшая райская птица, лишённая крыльев и перьев. он вспоминает, как на девятилетие с первой встречи в приступе птичьего коматоза запечатал свой прах в любимой драгоценности цинсюаня — веере повелителя ветров. то была глупость, недостойная самой жестокой, кровавой и мерзкой твари трёх миров. собиратель цветов насмешливо и искренне обещал ему вечность мучений за этот поступок. но хэ сюань совершает ещё одну глупость, и едва ли она менее сумасшедшая, чем прошлая. когда цинсюань протягивает ему единственную целую руку, черновод переплетает с ним пальцы. когда цинсюань плачет и умоляет о смерти, черновод стирает когтями со впалых щёк драгоценные слёзы и пробивает ему грудную клетку одним ударом. сжатые пальцы цинсюаня охватывают пальцы черновода и трупное окоченение. хэ сюань отворачивается, чтобы не видеть, и достаёт руку из мёртвой — во всех смыслах — хватки. сведённые смертной судорогой пальцы ломаются с пятикратным звонким хрустом, выпуская чужую ладонь. хэ сюань хоронит его около старого храма ветров и вод, где когда-то сломал две божественные статуи. где убивал цинсюаневский разум, где позволял ему прятаться за свою спину, где обещал, что защитит его от божка-пустослова. хэ сюань совершенно не умеет держать обещаний. но хэ сюань почти гордится — теперь он точно умеет целовать. надгробная плита цинсюаневской могилы с покорным восторгом принимает касания холодных губ (больше не наждачка — он стёр их под ноль, пока закусывал хищными клыками. пока пытался прогрызть себе сонную артерию и уйти следом за ветром). хэ сюань ласковый, нежный и смертельный. на хэ сюаневских руках глубоководное море крови, в которой он купается по четыре раза на дню. хэ сюань любит убивать взрослых, но сейчас в очередной раз умертвил ребёнка — своего, внутреннего. хэ сюань шепчет больше не наждачными губами, что ему жаль, и пускает себе кровь (двенадцатый раз за день). вскрытые вены сияют чистотой — он успел выскребсти когтями всю мёртвую алую из гибких труб. ему больше нечего вычищать, некого убивать и нечем успокоиться. хэ сюань дотягивается пальцами до изломанного веера и бессердечно поджигает. его прах, заключённый несчастным узником в драгоценной вещице, вспыхивает так ярко, словно хочет кричать. за него кричит хэ сюань — громко, но недолго. демон чёрных вод, синдром внезапной детской смерти, третье великое бедствие, самый кровавый князь — развоплощается. и мир, наконец избавляясь от ублюдского розового, становится чёрно-белым.