Лука

      Веришь, нет? При первом знакомстве он даже не показался мне подозрительным. Хотя в тех обстоятельствах вряд ли кто-то, кроме деда, мог рассчитывать на моё доверие. Не говоря уже о пассажирском месте на борту нашей «Элички».       Длиннющий зал вылетов напоминал колонию бактерий под микроскопом с той лишь разницей, что бактерии не оттаптывают друг другу ноги. Пару раз мне чуть не снесли голову: сначала завёрнутыми в чехол воздушными лыжами, а через пяток метров кто-то крайне неудачно пнул робота-электрика, разблокировав ему телескопическую конечность. Жаловаться было некому и не на кого. Время вылета — пятница, после шести — я выбрал самостоятельно. Представлялось, что в час пик в толпе мечущихся по московскому космопорту отпускников с детьми, командировочных и прочих белковых организмов выцепить одного скромнягу средних лет с чемоданом и томиком словаря будет чуток сложнее.       Так всегда и бывает: в теории план кажется удачным, когда же доходит до дела… На деле поясница взмокла, руки занемели, а челюсть начинало ломить — я честно пытался выдавить расслабленную улыбку отпускника. Нервозность моя была легко объяснима: под видом чемодана я катил по залу замаскированного «паганини». Тогда я ещё не представлял, как сумею отблагодарить Прошкевича за то, что он не только сохранил «паганини» в прекрасном состоянии, но и не забывал устанавливать актуальные обновления. Мой личный отпуск затянулся на десять лет, и провел я его отнюдь не на солнечном океанском пляже. Шансы, что такой тюремный срок никак не отразится на физиономии, стремились к нулю — любой, даже самый неопытный полицейский вычисляет недавно освободившихся с полпинка. Конечно, частные рейсы не досматривают, но если кого и будут шмонать, так в первую очередь такого, как я. О том, что будет с дедом, если меня, тёпленького, возьмут до вылета с Земли с «паганини» на руках, я старался не думать. Поэтому глазел по сторонам, выискивая копов, и отчаянно улыбался.       Впереди уже маячили спасительные лифты. Наверное, я слегка потерял бдительность, предвкушая, что буквально через десять минут всё закончится: скрипнет, обнимая, анатомическое кресло пилота, а дед заглянет спросить, не хочу ли я чаю… Поэтому, когда меня одним рывком втащили в узкую нишу между стеной и стойкой информатора, «паганини» я удержал, а вот словарь от неожиданности выронил. Он шлёпнулся на пол подбитой птицей, разметав крылья обложки. Жёлтый клюв закладки уткнулся в чужие пыльные подошвы.       Веришь, нет? Я так и таскал с собой повсюду Даля. Наверное, в душе ещё на что-то надеялся. Надежда — настоящий берсерк среди чувств. Такая же безрассудная. И такая же неубиваемая.       — Да чтоб тебя…       Первым делом я поднял словарь, скрыв от посторонних глаз ветхие страницы. А пока разгибался в полный рост, понял, что каким-то чудом всё ещё не в наручниках.       — Простите, — сказал мой похититель. — Извините.       Голос у него был мягкий, а наружность, по правде говоря, дурацкая. С виду ровесник или около того, только выше почти на голову. В старомодном драповом пальто мышиного цвета и бордовой вязаной шапке, из-под которой торчали жидкие концы отросших волос. Когда он говорил, уголки пухлых губ приподнимались, подпирая щёчки. Не щёки, а именно щёчки — словно за каждой у него было спрятано по карамельке. Светлые прозрачные глаза смотрели с детской непосредственностью, будто бы их обладатель всего-то и сделал, что наступил мне на ногу.       В общем, это был крайне нелепый тип. Но ощущения опасности от него не исходило.       — Вы ведь не полицейский, — сказал я больше самому себе, потому что живот всё ещё царапало страхом. — И точно не из КГЧ.       — КГЧ? — он похлопал короткими ресницами.       — Служба по контролю за генетической чистотой. Не знаете? — Я вытер рукавом взмокший лоб. — Ваше счастье.       — Н-нет, — неуверенно, точно сомневался в самом себе, проговорил он. — Я не по контролю. Дело в том, что мне очень нужно улететь.       — А я тут при чём? Летите. Стойки регистрации на пассажирские рейсы вон там. — Я указал словарём в зал. — А я на частном судне вылетаю.       — Мне туда нельзя. — Он замялся и уставился поверх моего плеча. — Возьмите меня с собой. Пожалуйста.       — Вам всё равно, куда лететь?       — Если не в галактику Бесполосной Зебры, — быстро ответил он, — то без разницы.       Я ухмыльнулся. Нервы начинали сдавать.       — Такой галактики не существует. Мы летим на Сэнсиру. Это три десятка тысяч парсек, а у меня старая колымага и всего две капсулы для перехода, — соврал я, чтобы хоть как-то отбрехаться. — Для меня и деда. Я не могу вас взять.       — Почему? — спросил этот чудак.       — Вы же не хотите превратиться в молекулярный хаос, когда мы нырнём в гиперпространство?       — Ах, это… — отмахнулся он, словно перспектива не показалась ему достаточно пугающей. — Позвольте, но у вас же три капсулы.       Я почувствовал, как медленно заливает кипятком лицо. Ситуация была из разряда наиглупейших. На борту меня ждал дед. Наверняка метался, переживал. А я топтался в узкой тёмной нише, пытаясь всеми правдами и неправдами отделаться от навязчивого не-пойми-кого.       — Знаете, что…       — Мне очень надо, — с некоторым нажимом повторил он, продолжая всматриваться куда-то мимо меня.       Я не выдержал и развернулся. И сразу увидел их.       Две чёрные фигуры медленно передвигались по залу. Сказать «шли» не позволяли длинные балахоны, скрывающие то, чем эти ребята опирались на пол. Но не только. У них были горбатые, не совместимые с нормальной физиологией человека спины и на редкость неприятные рожи. Даже частично скрытые капюшонами, они вызывали чёткие ассоциации с мордами летучих мышей.       Берсерки — такой была первая промелькнувшая мысль. Эти сволочи из КГЧ не только продолжают эксперименты с геномом, они уже не стесняются выпускать берсерков в людные места.       Я вжался в стену, подтянув «паганини» поближе. Что-то в моей гипотезе не клеилось, и когда стало понятно, что именно, волосы на затылке зашевелились.       На этих парней никто не обращал внимания. И дело было не в горбах или рожах.       Толпа обтекала их, как ручей обтекает валуны, хотя оба держали в руках оружие — что-то короткое, с широкими, похожими на раструб валторны дулами.       — Не волнуйтесь, — мягко сказал за спиной незнакомец, — им нужен я. Вам они не сделают дурного.       Времени на раздумья было немного.       Пусть я никогда не сталкивался с этими «валторнами», но подобные ребята с оружием и цепкими взглядами за десять лет прочно засели у меня в печёнках.       Дед меня убьёт, подумал я, поворачиваясь к своему собеседнику.       — Поможете мне присматривать за стариком. Только учтите: вы не нравитесь мне, а уж ему не понравитесь тем более.       — Это не страшно, — смиренно произнес он. — Ко мне у всех… много претензий.       Я протянул ему руку:       — Сергей.       Бережно взяв обеими руками, он перевернул её ладонью вверх и принялся разглядывать с таким неподдельным интересом, что я не выдержал и рассмеялся.       — Просто скажите, как вас зовут.       Он выпустил мою руку и уставился, будто не вполне понимая суть просьбы. Взгляд его затуманился, а потом он сказал:       — Лука. Зовите меня Лука.       ***       В итоге я, конечно же, опоздал, а дед, конечно же, перенервничал. Это стало понятно по тому, что встречать меня он не вышел. Едва «Эличка» заблокировала за нами шлюзовой отсек, я крикнул:       — Дед! Мы на месте!       — Пистон вам в зад! — донеслось в ответ из каюты. — Эти обезьяны никогда не научатся играть!       — Вы, главное, помалкивайте, — на всякий случай напомнил я Луке. По дороге пришлось провести краткий инструктаж, хотя что-то подсказывало, что начинать с ним надо с азов: азбука, букварь и тому подобное.       «Эличка» внутри пахла свободой: металлом и озоном. Я с наслаждением вдохнул полной грудью, пристроил «паганини» к стене и отправился в каюту к деду.       Он сидел на койке, сутулясь и глядя перед собой стеклянными глазами. Из-под провисшей пузырем майки виднелись обтянутые бледной кожей ключицы и впалая грудь; седые клоки волос беспорядочно торчали над кое-как приклеенным к затылку хирургическим пластырем.       Я вздохнул. Ну просил же не трогать перевязку, меня подождать…       На висках у деда были налеплены мякиши мнемочипа, но глазные радужки не двигались. Только дети и старики способны так бесхитростно притворяться, что смотрят телек.       — Дед, я вернулся. Всё нормально. Через полчаса вылетаем.       — Ноги этим говнюкам повыдирать и в задницу засунуть. Не национальная сборная, а сборище амёб, — глядя в пустоту, твёрдо сказал дед. С его стороны это означало крайнюю степень обиды и возмущения. Он пошамкал губами. — Где тебя носило? — А это уже смахивало на прощение.       Лука, конечно же, всё испортил.       — У вас что-то с головой, — радостно объявил он. — И кто-то некрасиво налепил вам пластырь.       Дед одним движением сорвал с висков мякиши, кустистые его брови съехались к переносице.       — Что за чмо ты привёл?       Я снова вздохнул.       — Знакомься, дед, это Лука.       — И на кой он нам?       — Ну-у, я подумал, что тебе не помешает помощник по хозяйству, — начал я, мысленно проклиная себя, что не придумал ничего поумнее. Предлагать деду помощь — провальная затея. С тем же успехом можно пытаться уложить его в постель и нанять сиделку. Но отступать было некуда, не выгонять же парня в шапке к этим горбунам с «валторнами».       — Вы умеете готовить, Лука?       — Готовить? — он задумался.       — Готовить, — терпеливо повторил я. — Жарить рыбу, тушить мясо, резать салаты, варить бульон. Понимаете, большую часть времени корабль управляется автопилотом, но я всё равно буду очень занят, а всё хозяйство на деде…       — Бульон! — воскликнул Лука. — Я умею бульон!       От его энтузиазма меня почему-то замутило, а дед лишь зловеще ухмыльнулся:       — Помощничек, пистон ему в зад.       ***       Что такое бульон, Лука, разумеется, не знал. Выяснилось это уже после того, как «Эличка» успешно вынырнула из точки перехода.       Я вылез из капсулы и первым делом протопал в рубку, с трудом передвигая чугунные ноги и цепляясь за поручни. Автопилот явно перестарался с гравитационным полем.       Рубку заполнял полумрак и умиротворяющий гул реактора.       — Борт эл-три-пять-девять-че-ка, — проверив координаты, оттарабанил я для журнала. — Следую курсом Земля — Сэнсира. Выход в расчетной точке — успешно. Состояние пассажиров…       Глянув на мониторы камер, я увидел Луку, в пальто и шапке. Он сидел на бортике капсулы и болтал ногами. Крышка дедовой капсулы была уже откинута, но сам он ещё лежал, сложив на животе узловатые кисти рук. Первым естественным желанием было бросить к чёртовой матери журнал и бежать, помочь ему вылезти из этого стеклянного гроба. Одному богу известно, каких трудов мне стоило взять себя в руки. В груди всё болезненно сжималось от беспомощности.       — …Состояние пассажиров удовлетворительное, — просипел я и глянул на монитор, где автопилот уже расписал прогнозное время: — Расчетное время прибытия через семь условных суток… пятое марта две тысячи сто шестьдесят пятого года по земному летоисчислению.       Я ещё немного задержался в рубке. Сперва в ручном режиме подкрутил мощность гравитационного поля, а потом делал вид, что занят настройкой автопилота, на деле же просто давал деду время прийти в себя. Через некоторое время с камбуза послышались голоса.       — Явился, не запылился, — буркнул дед, заметив меня в дверях и тут же украдкой осмотрев. — Долго же ты очухивался.       Он уже вовсю шуршал, доставая продукты из камеры хранения, и выглядел вполне бодрячком. Голова была обвязана белым платком, притянутая фартуком майка больше не провисала. Лука топтался рядом. В фартуке прямо поверх пальто и с зажатой в кулаке косынкой. Он растерянно комкал её, явно не понимая, куда деть. Я ему посочувствовал: на шапку, действительно, неудобно завязывать.       — Что это? — дед потряс у него перед носом бледной куриной тушкой.       — Создание с крыльями! — отрапортовал Лука.       — Как из создания с крыльями приготовить бульон?       — Вы… я… — начал заикаться Лука, — ...я только наоборот умею. Простите.       Я прислонился плечом к стене, наблюдая, как они на пару мечутся с курицей в поисках кастрюли. В голове роились вопросы. Кто он? Кто были те парни с «валторнами»? При воспоминании о них меня передёрнуло. Лука не производил впечатления преступника, скорее жертвы.       — Пистон тебе в зад, повар, — громыхая крышкой, проворчал дед. — Ещё скажи, что сначала было яйцо, а потом создание с крыльями.       — Конечно, — уверенно ответил Лука. — Это неоспоримый факт.       Отведать в тот день бульона мне так и не удалось. За ужином дед поставил кастрюлю рядом с Лукой и от души подливал ему в тарелку, сдабривая солёными гренками. Тот с аппетитом хрустел, шапка готова была съехать ему на нос, но вопреки всем законам физики не съезжала.       — Ошень фкушно, — прошепелявил Лука с набитым ртом.       Я не выдержал и тоже потянулся к кастрюле, за что тут же получил по рукам.       — Отбивную ешь, — придвинув мне сковородку, недовольно буркнул дед. — Для твоих дурных мозгов самое то.       Спорить с ним было бессмысленно, обижаться или злиться — невозможно. Да и как всерьёз злиться на человека, который с нарочито безразличным видом накладывает тебе куски посочнее?       После ужина он заглянул ко мне в каюту. Я только-только закончил с уборкой и стоял, прикидывая, как бы поудобнее развернуть «паганини».       — А ну-ка, пойдём, — поманил дед костлявым пальцем. — Пока я отправил этого недотёпу в утилизаторную.       Мы прошли на камбуз. Здесь всё сверкало чистотой: похоже, Луку запрягли на полную катушку. У деда маниакальное стремление к порядку, но тут он явно не справился бы в одиночку. Потолочные светильники тусклой грядой отражались в надраенной алюминиевой столешнице, в конце этой гряды стояла одинокая кастрюля. Дед открыл крышку, побултыхал половником, разгоняя серые куски курятины, черпанул и предложил мне. Я вытянул губы дудочкой и хлебнул. Рот обожгло горечью.       — Фу, гадость какая! — я начал отплёвываться. — Сколько соли он туда бухнул? Килограмм, что ли?       — Полкило, — довольно ухмыльнулся дед. — Только не он, а я. Случайно. Хотел посолить и… Не важно, — оборвал он. — А наворачивал-то, пистон ему в зад… Да с сухарями солёными… Где ты его откопал, а?       — На большой станции, — опередил меня появившийся в дверях Лука. — Я оказался там по пути из галактики Петляющей Раковины.       Я едва сдержал улыбку. Этот парень начинал мне нравиться. Он напоминал сбежавшего с уроков пацана, который выдумывает небылицы, одну причудливее другой, лишь бы не отругали родители. Но развеселили меня даже не названия фантастических галактик. Дед пожевал сизыми губами, повернулся к мойке и начал с особым тщанием мыть половник. Клянусь, на моей памяти не было случая, чтобы едва знакомому человеку удавалось его так смутить.       — Идёмте, Лука, — я потянул за рукав пальто. — Поможете мне с «паганини».       — Паганини-маганини… Вместо того чтобы тратить время на всякий вздор, лучше бы футбол со мной посмотрел, — проворчал нам вслед дед. — Пистон вам всем…       Где-то в недрах «Элички» ровно гудел реактор. С каждой секундой он приближал нас к конечной точке, заставляя скребущих у меня на душе кошек выпускать острые когти. Да, Лука мне определённо нравился. А то, что руки у деда стали дрожать сильнее обычного — не очень.       Место для словарика нашлось на полке рядом со справочниками, «паганини» мы в четыре руки торжественно водрузили на стол.       Лука с любопытством разглядывал ящик.       — Позвольте узнать, что это?       — ПГН-12. Портативная генномолекулярная наностанция, в простонародье «паганини». Знаете такого музыканта?       Особых иллюзий насчет его кругозора я не питал и, разумеется, не ошибся — Лука покачал головой.       — Он прославился виртуозным исполнением скрипичных пассажей, — пояснил я. — Вот и эта штука весьма виртуозно выполняет почти любые действия с биологическими материалами. Причём на молекулярном уровне. Секвенирование ДНК, синтез белков, анализ их взаимодействия с рецепторами клеток, да всего и не перечесть. Наши тела — это целый мир, круглосуточно работающая молекулярная фабрика! Вот вы знаете, например, что если размотать все ваши молекулы ДНК, то получиться цепочка длиной почти два метра?! Смотрите, — в запале я схватил со стола карандаш, листок бумаги и начал рисовать двойную спираль, — так она примерно выглядит. Это, конечно, очень схематично, но…       Я поднял глаза: Лука глуповато улыбался, кивал и терпеливо ждал, когда я закончу. Так ведут себя люди, не знающие языков, если к ним на улице обращается иностранец.       — Прошу прощения. Вам, конечно, неинтересно… Кстати, чем вы вообще занимаетесь? — спохватился я. — И кто были те… парни с оружием? Вы что-то натворили? Глядя на вас, у меня не хватает фантазии предположить.       — В том-то и дело, что не натворил.       Он засунул руки в карманы пальто и поёжился. Я ожидал продолжения, но его так и не последовало. Кажется, смущение и растерянность были для Луки обычным состоянием.       — Не хотите рассказывать? Что ж, это понятно… — Я запнулся, подбирая слова. Обижать это нелепое безобидное создание не хотелось. — Возможно, я лезу не в своё дело, но и вы поймите: я ведь взял вас на борт, совершенно не зная. Это звучит дико, но… Понимаете, тогда, в зале, мне показалось, что между нами, знаете… как будто бы существует нечто общее.       — Так и есть. Я тоже как бы некоторым образом… — он нерешительно протянул руку. — Вы позволите?       Я передал ему карандаш.       — Только я называю это «хранилка», — он робко улыбнулся и нарисовал вокруг моей схемы кудрявое облачко: — А это читалка. Она раздербанивает хранилку, чтобы слепить доставлялку. Это такой кусочек хранилки, из неё потом пукалка…       — …Напукивает полипептидные цепи! — я расхохотался. — Читалка и хранилка… Господи…       За всю жизнь мне не приходилось сталкиваться с такой чудовищной трактовкой транскрипции ДНК. Меня душил смех, в уголках глаз собрались слёзы, и со стороны, наверное, всё это сильно смахивало на истерику. Во всяком случае, Лука поначалу смотрел на меня в некотором недоумении, словно не понимая причину веселья, но вскоре тоже начал глуповато подхихикивать.       — Где… — слегка отдышавшись, выдавил я, — скажите, где вы учились?       Он аккуратно отложил карандаш на стол и развёл руками:       — Признаться, нигде. Я самоучка.       — А-ха-ха… Я так и понял. Ладно. Вот, возьмите, — я потянулся и достал с полки справочник по молекулярной биологии. — Почитайте, как на самом деле называются пукалки и хранилки. Господи, кошмар какой… А сейчас извините, ради бога, мне нужно успокоиться и немного поработать.       Он ушёл и унёс с собой справочник, а я принялся обдирать ненужные уже фальшпанели с наклеенными мультяшными пальмами. Веселье закончилось. Впереди у меня была неделя, чтобы заняться тем, ради чего я затеял этот переезд на Сэнсиру — самую отдалённую обитаемую планету.       Когда ящик был готов, мне оставалось только выдохнуть, помолиться и нащупать на боковой стороне утопленную кнопку. Что я и сделал.       Лаборатория развернулась в считанные минуты. Термоциклер подмигнул зеленым глазком, секвенатор — красным; вытянулись из середины блока ростки микроскопа. База управления ещё немного пожужжала, проверяя работоспособность узлов, и пикнула, сообщив о готовности.       — Ну, здравствуй, — сказал я. — Давно не виделись.       С чего начать, вопрос не стоял. Вместе с «паганини» умница Прошкевич слил мне последние разработки компании. Всё, что накопала его группа перед тем, как исследования заморозили окончательно. Я достал из камеры хранения пробирку с рабочим материалом и зарядил её в анализатор. В ячейку для реактивов капнул заранее подготовленный раствор; ещё минут двадцать ушло на то, чтобы набросать программу годового цикла. Затем я выбрал в меню «старт», откинулся на спинку кресла и стал ждать. Неделя, успокаивал я себя. У меня есть целая неделя.       Минут через сорок «паганини» пискнул и выплюнул ленту с результатами патоморфоза. Оторвав её, я жадно пробежал глазами: связывание с белками… активность лимфоцитов… динамика роста клеток… Прогноз — отрицательный.       — Дьявол…       На всякий случай глянул в микроскоп — бывает, что «паганини» даёт сбой.       Нет, увы, не в этот раз.       Ла-а-адно.       Скомканный чек отчёта полетел на пол, а я зарядил следующую пробирку.       ***       Когда Лука снова заглянул в каюту, я не сразу его заметил. От отчаяния хотелось выть. Неделя, всего неделя! О чём я вообще думал? С чего взял, что за каких-то жалких семь дней мне в одиночку удастся найти решение, над которым несколько лет бился целый коллектив учёных? Уже пролетели сутки, а я всё топтался на месте. Образцы стремительно таяли, и мне отчетливо представлялись глаза деда, когда придётся объявить ему, что одной биопсии недостаточно.       — Дава-а-ай… — Я пялился в микроскоп. Перед глазами всё плыло от усталости, а затёкшую спину ломило, точно меня избили. — Ну же… Проклятье…       — Вам бы поспать. — Голос за спиной заставил меня вздрогнуть.       — А? — я оторвался от окуляров и потёр слезящиеся глаза. — Что-то с дедом?       Лука осторожно шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась, и он в нерешительности замер у порога. Пол между нами был, как снегом, усеян бумажными комками.       — С ним всё хорошо. — Лука подошёл ко мне, осторожно ступая на пустые островки. — Мы посмотрели футбол. Очень познавательно. «Зенит» — яйцами звенит. «Спартак» — безмозглый хряк. «Динамо»…       Он по своему обыкновению завис, и я подсказал:       — Мусорная яма.       — Точно! — оживился Лука, но тут же сник: — Мне кажется, ваш дедушка очень не любит футбол.       — Вам кажется. И он мне не дедушка. Он мой отчим.       — Отчим?       Я потянулся, хрустнув суставами, достал с полки Даля и сунул его Луке под нос. Благо закладка всегда была на нужной странице.       — Вот, читайте.       — «Отец мэ… у кого есть дети», — прочитал он. — У кого есть дети. Надо же… — брови его удивлённо приподнялись.       — Не здесь, ниже, — я, не глядя, ткнул пальцем.       — «Отчим, вотчим. Отец по матери…»       — Понятно? Отец. Всё, точка.       — Почему же вы зовёте его дедом?       Я потёр лицо. Как же некстати он явился! Вместо того чтобы красть драгоценные минуты, лучше бы оставил меня в покое и не задавал глупые вопросы.       — Не знаю, Лука. Мать звала его дедом. Я зову дедом. Он, кажется, не против. Да какая, собственно, разница? Это всего лишь слова.       Взгляд у него рассеялся, как бывает у глубоко задумавшегося человека. Я перебирал в уме варианты, как бы повежливее его выставить. Вариантов не было.       — Позвольте задать нескромный вопрос, — сказал он, словно очнувшись. — А ваш настоящий отец… Тот, который вас создал?       Веришь, нет? Может, сказалась усталость, но в тот момент я снова почувствовал обиду. Такую жгучую, как в шесть лет, когда дед не купил мне солдатиков. Мне тогда казалось, будь ты на его месте, ты бы обязательно купил.       — Настоящий отец? — я отобрал словарь и помахал им в воздухе. — От него у меня осталось только это. Он заложил страницу закладкой и ушёл. Бросил маму.       — Но в чём был смысл оставлять книгу с… просто словами? — допытывался Лука.       — Я сначала тоже не понимал. А с возрастом догадался, что он имел в виду. Слова — это просто набор символов, закорючек. На бумаге, на экране монитора. Нейронные связи у нас в головах. Он не хотел, чтобы мы думали о нём, как об отце. Я хорошо это уяснил.       — Как-то очень печально, — вздохнул Лука. — Вам что-нибудь известно о нём? Где он сейчас?       — О да. У него всё отлично. Глава крупнейшей фармацевтической компании. Кто знает, если бы он тогда остался, возможно, мы бы не нуждались в деньгах. И мне не пришлось бы работать в подпольной лаборатории, чтобы прокормить нас с дедом. И я бы не провёл десять лет жизни за решёткой за то, что отказался сотрудничать со спецслужбами.       — Вас наказали? Но за что?       — Моя фамилия Берестов. Ни о чём не говорит? Ну давайте, вы должны помнить! Десять лет назад об этом деле трубили все телеканалы. Берестов Сергей! Бер-Сер… Бо-оже, вы, наверное, единственный человек во Вселенной, кто не знает… Проект «Берсерк». Я генетик, Лука. Создатель первого идеального солдата. Человека с частично измененным геномом. Почти неубиваемого. Быстрого как пуля. С реакциями рептилии, нюхом собаки и кошачьим зрением.       — Но это же прекрасно! — он принялся расхаживать по каюте, возбужденно размахивая руками. Под ногами у него шуршала бумага. — За что же наказывать создателя?       — Ничего прекрасного. Я мечтал создавать лекарства, а создал универсальное оружие. К тому же это было незаконно. Это и сейчас незаконно. Для всех, кроме спецслужб и моего отца — его компания получила все мои разработки. Собственно, из-за этого я и отказался от сотрудничества.       Веришь, нет? Все эти дни, месяцы и годы я думал… ну а вдруг? Вдруг сегодня придёт адвокат? Не социальный, которому плевать, а настоящий профессионал. Такой, которого ты мог себе позволить. Но приходили лишь двое: дед и Прошкевич. И когда закончился срок, у проходной меня встречали только они.       — Так что мой отец продолжает втихаря создавать берсерков на деньги налогоплательщиков, а у меня пожизненный запрет на любые генетические исследования на Земле и всех населённых планетах.       — Понимаю, — Лука остановился и скорбно покачал головой. — Поэтому вы работаете в космосе.       — Формально придраться не к чему. Я заложил всё имущество, чтобы выручить деньги на этот перелёт. Слава богу, мой бывший лаборант не продал оборудование.       Повисла тишина. Не знаю, о чём размышлял Лука, а я…       Веришь, нет? Я тогда впервые почувствовал облегчение. Словно с плеч сняли тяжёлую ношу. Мне повезло, меня вовремя остановили. Я успел искупить грехи и получить шанс начать с чистого листа. А тебе придётся тащить этот груз до конца.       — Можно? — Лука кивком указал на микроскоп.       — Прошу, — я откатился в кресле, давая ему доступ.       Он сгорбился и уткнулся в окуляры; уголок его рта хищно пополз вверх, подпирая щёчку. Я подумал, что шапка у него наверняка приклеена.       — Какие хорошенькие малыши, — наконец произнёс Лука, по-прежнему улыбаясь. — Это ваши?       Его бестолковость и непосредственность вдруг стали мне поперёк горла — буквально.        — Эти «хорошенькие малыши», как вы изволили выразиться, суть метастазы — проскрипел я, глотая спазм. — Клетки-берсерки. И я бы многое отдал, чтобы они принадлежали мне. Но эти — дедовы. Я заставил его сделать операцию, но прогноз врачей — полтора года максимум. Мы давно летаем в космос, а с онкологией так и не справились. И не справимся, пока фармкомпаниям выгоднее создавать берсерков. А у меня осталось всего шесть дней, чтобы найти решение. Поэтому не могли бы вы…       — Какое решение вы хотите найти? — став вдруг очень серьёзным, перебил он.       — Я пытаюсь убить этих малышей. Точнее, сделать так, чтобы они сами умирали. Это называется апоптоз.       — Умирание… Я понимаю. Всё когда-нибудь должно умереть. Так было задумано… создателем. Вы же не хотите жить вечно, Сергей? Поймите, это не очень…       — Это вы поймите! — в сердцах воскликнул я. — Смерть клетки не есть то же самое, что угасание человека! Сейчас у него трясутся руки, но пройдёт полгода, и он не сможет самостоятельно передвигаться! Вы представляете вообще, что для такого человека, как дед, означает стать обузой? Знаете, у меня не слишком много вопросов к этому вашему создателю, но один имеется. Почему нельзя было сразу: чик и всё?!       Лука стоял напротив, осунувшись, будто из него разом выпустили весь воздух. Даже щёчки потеряли упругость, обвиснув и придав ему сходство с грустным мопсом. Мне стало горько и стыдно, словно не сдержав порыв, я плеснул стаканом воды в лицо ребёнку.       — Простите, — сказал я.       Он покачал головой.       — Я, кажется, понял. Мало называться отцом. Им нужно быть.       — Мы любим тех, кому небезразличны. Так уж получилось.       — А он… вас?       — Думаю, да. — Я усмехнулся: — Меня и футбол.       — Это вы меня простите, — улыбнулся Лука. — Не хотел вас расстраивать.       — Дело не в вас. Просто у меня ни черта не получается.       — Так бывает, Сергей. Если видите, что где-то ошиблись, полезно остановиться и взглянуть на своё творение с другой стороны. А ещё лучше изнутри. Вам бы…       Для меня так и осталось загадкой, что он хотел сказать. Возможно, «вам бы поспать» — фразу, с которой он начал, когда вошёл. В любом случае закончить ему не удалось — «Эличка» содрогнулась, отзываясь глухим металлическим гулом конструкций. Буквально в ту же секунду случилось немыслимое: меня оторвало от пола. Одновременно со мной в воздух взмыли все незакрепленные в каюте предметы, а следом мигнул свет и включилось аварийное освещение. Сердце ухнуло в желудок, мозг на какие-то доли секунды отключился.       Я в панике замолотил руками по воздуху, но добился лишь того, что каюта начала медленно, но неумолимо переворачиваться. Перед носом, в каше из белых бумажных комков, как астероид среди космического мусора, парил словарь. Я забарахтался пуще прежнего, но тут же запутался ногами в невесть откуда взявшейся простыне. Сквозь мешанину летающих вещей снизу мелькнула бордовая шапка.       Господи, дед, подумал я. Нужно прежде всего срочно попасть к нему. А потом в рубку, чтобы разобраться, что случилось. Перспективы вырисовывались не шибко радужные: вряд ли кто-то из нас троих был готов к внештатным ситуациям на борту. В поле зрения проплыла дверь и, словно из ниоткуда, перед глазами очутился поручень.       — Сергей, не волнуйтесь…       — Лука, зацепитесь за что-нибудь и ждите меня здесь! — крикнул я ему, отталкиваясь от поручня и выплывая в аварийную мглу палубы.       Я хватался за ближайший поручень, отталкивался, подплывал к следующему, хватался и отталкивался вновь. Путь к каюте деда, который раньше занимал секунд двадцать, теперь казался бесконечным. Руки тряслись; в голове, как в невесомости, шарахались, сталкиваясь мысли: «Эличка»-ласточка, корыто ты ржавое… давай это будет сбой, небольшой сбой автопилота… если установка гравитационного управления приказала долго жить, мы, конечно, долетим… но продолжить работу у меня уже не получится… а значит, всё зря. Всё, абсолютно всё было зря. И дед обречён…       Я был почти у цели, когда дед выплыл из своей каюты мне навстречу.       — Ах ты, обезьянья рожа! — крикнул он, увидев меня.       — Дед, ты чего? — опешил я.       — Ну-ка убери от него щупальца, а то быстро на холодец пошинкую!       На меня он и не смотрел. Держась за поручень, дед грозил кулаком кому-то за моей спиной.       Я обернулся.       И сразу увидел их.       Они стояли возле моей каюты и с чёрствыми, как старые горбушки, мордами наблюдали за мной и изрыгающим проклятия дедом. Между ними топтался Лука. Ни его, ни ребят в балахонах проблемы гравитации, похоже, не касались.       — Простите меня, — полным раскаяния голосом, будто ему предоставили последнее слово на суде, сказал Лука. — Простите. Я пытался предупредить, но вы уже… — он изобразил руками мои неуклюжие «уже». — Мне теперь пора. Я и так непозволительно долго отлынивал от работы.       У меня голова шла кругом.       — От какой ещё работы? Куда вы?       Лука виновато улыбнулся и снял шапку. Под ней оказались обычные русые волосы, отросшие и примятые.       — Мне нужно вернуться в галактику Бесполосной Зебры. Не всё, знаете, получается с первого раза. Главное, вовремя понять ошибку и исправиться.       Колыхнулись рукава балахонов, и мой крик…       — Да что происходит, чи-о-о-ор-р-рт возьми-и-и-и-и…       …размазался       смешался с тусклым искусственным светом       закружил осенним листопадом, заплясал мельчайшей пылью в солнечных лучах       рассыпался вихрем золотистых перьев       собрался заново феерией элементарных частиц       взметнулся, завьюжил и исчез, поглощённый…       …Поглощённый чёрными раструбами «валторн».       Тело рвало вибрацией, а голову — звоном, словно меня засунули в исполинский чугунный колокол. Я с трудом сфокусировал зрение: на полу осталась лежать лишь бордовая вязаная шапка. Один из горбунов обернулся. Шапка подпрыгнула в воздух, сделала пару ленивых оборотов и тоже нырнула в бездну.       В следующий миг «Эличка» содрогнулась, точно от удара, а мы с дедом рухнули на пол под грохот и звон попадавших в каютах вещей. Палуба была пуста.       — С кем же мне теперь полуфинал ЦСКА — «Локомотив» смотреть? — обиженно прохрипел дед.       Я помог ему встать, и мы вместе, как заправские пинкертоны, обследовали «Эличку», сантиметр за сантиметром. На борту, конечно, царил полнейший хаос, но оборудование работало исправно. Ни в журнале автопилота, ни на записях с камер не осталось и следа от непрошеных гостей.       Но кое-что странное всё же обнаружилось. Томик Даля. Я отчётливо помнил его парящим по каюте, и не мог представить, как ему удалось спикировать ровнёхонько обратно на полку.       Когда я взял словарь в руки, он привычно раскрылся на букве «О», там, где много-много лет лежала жёлтая закладка. Кроме неё в словарь оказался вложен листок, на котором мы с Лукой рисовали. На обратной стороне крупными каракулями первоклассника было написано следующее: «Сергей, я ничего не понял из той книги, что вы мне дали, поэтому записал, как мог. Уверен, тот, кто сумел создать берсерка, разберётся. Ведь в конце концов, слова — это лишь закорючки на бумаге, пока мы не вдохнули в них жизнь».       Дальше шла полная ахинея про плетёнки, читалки и пукалки.       Оставшиеся шесть дней пути я потратил на расшифровку.       С Сэнсиры я отправил две бандероли. Одну тебе, со словарём. Вторую — твоим конкурентам. Прошкевич, который сейчас на них работает, войдет в историю как тот, кто изобрёл лекарство от меланомы. Ты же навсегда останешься создателем берсерков.       Веришь, нет? Дед умер ровно через полтора года. Мыл окна и упал с подоконника, ударился виском. Нелепая мгновенная смерть. Думаю, он даже испугаться не успел. Зато успел застать внуков, точнее, одного. Да, я встретил на Сэнсире женщину, и у нас родился ребёнок. Девочка, но я всё равно купил солдатиков. На всякий случай. Мы назвали дочь Петрой — аккурат в день, когда она родилась, учёные объявили, что в недавно открытой галактике Петляющей Раковины обнаружены первые микроорганизмы. Почему-то мне кажется, я знаю, где учёные обнаружат жизнь в следующий раз. Но я никому не расскажу. Ведь слова ничего не значат. Это всего лишь крючки на бумаге, пока мы не вдохнули в них жизнь.              *LUCA — Last Universal Common Ancestor (англ.) — последняя популяция организмов, от которой произошли все организмы, ныне живущие на Земле