Ненавидела

Утахиме ненавидела Годжо Сатору. Ненавидела с первого дня обучения в колледже. Она ненавидела его самовлюбленность, уверенность в себе и своих силах, которое выливалось в белое высокомерие, всегда ставившее наследника великого клана выше других. Одаренный с рождения, обожаемый всеми. Незаменимый, самый лучший — Годжо Сатору! Он был лишь заносчивым засранцем, что выиграл джекпот в рулетке судьбы. Шестиглазый бесчувственный и безответственный сыночек богатеньких родителей из великой династии. Она ненавидела его. Всегда. Но тогда почему сейчас ее глаза начинает разъедать от досады, а сердце разрываться на куски при виде этих голубых радужек? Бездонных, спокойных... Как гладь моря, застывшего на рассвете. Почему..? — Химе... — он делает шаг вперед. Шаг через огромную пропасть между ними. Она не может пошевелиться. Глаза наполняются слезами, а ладонь произвольно ложится на губы, сдавливая вырывающиеся всхлипы. Здесь... Он здесь. Сильнейший выжил. Смог выбраться из темницы, даруя всей стране надежду на спасение... Жив... — Тору... Ты... Ты... Вернулся... — Чшшш... Я снова рядом, малышка Химе... Она не может сдержаться — два водопада полосуют девичье лицо. Его ладонь, такая горячая и шершавая, родная... Ее касание к щеке кажется иллюзией, бредом. Нет. Все это лишь кажется. Кажется эта заброшенная комнатка, Луна за окном, отдаленные голоса студентов за закрытой дверью. Маг перед ней — морок. — Почему... Почему ты оставил меня одну?! Как ты мог позволить им заточить тебя в эту чертову коробочку? Ты же сильнейший! Какого хрена, Сатору?! — голос надрывается на грани истерии. Большой палец мужчины смахивает соленую каплю с нежной щеки. Он замирает. Ничего ответить не может: вид отчаянного сумасшествия в карие глазах отдается острой болью где-то глубоко внутри груди. Гадко... Как же гадко. Женские пальцы ложатся поверх его ладони и сжимают. На мгновение показалось, что она хочет сбросить ее, отстраниться, но Иори поддается вперед, обвивая обеими руками крепкое туловище в кимоно. Он стал намного больше — за две недели в темнице мышцы существенно увеличились в размерах. Твердый как камень, холодный как снег. Пахнет весенним утренним морозом. Здесь... Главное, что он жив. Что он пришел именно к ней, пройдя через огромные толпы встречавших его поклонников и учеников. — Ты знаешь... Это должно было случиться. — шепчет Годжо, уткнувшись носом в темную макушку. Объятия сопровождались жадным вдохом давно знакомого запаха ее волос. Длинные пальцы бороздят спину, впиваются сквозь ткань в наивной попытке прижать ближе, насколько это сейчас было возможно. — Ты знала, что я вернусь... — Нет! Не знала. Я боялась... Каждую ночь думала, что больше никогда не увижу тебя... — крик прямо в лицо. Утахиме никогда не была такой эмоциональной. Толстый стержень самоконтроля надломился. Еще в Сибуя. — Что потеряю... Потеряет? Как можно потерять то, что тебе не принадлежит? Кто Он для нее? А Она для него? Редкие встречи на протяжении всей молодости... Чрез десятки одиноких ночей, после касаний губ чужих людей они всегда возвращались в начало. Вновь и вновь. Друг к другу, будто иного пристанища и не могло быть ни в ком другом. Как два противоположных полюса магнитов всегда притягиваются друг к другу. — Прекрати. Я никогда... Никогда не проиграю. Слышишь? Грубые ладони обхватили ее щеки, заставляя вглядеться в его глаза. Уверенность в них застыла подобно айсбергу — нездвигаемая, прочная... Переизбыток ощущений и чувств изливается в одно жадное касание уст. Полное сближение, принятие... Проникновение под кожу друг друга как за стены храма, в котором можно отыскать покой, что покроет тревожные раны на душе. Не нужно лишних слов. Жажда состоит совершенно в ином диалоге — более тонком, чувственном и искренним. — Я ненавижу тебя, Сатору. — Я знаю это... Знаю... Обнажение душ, обнажение тел. Плотная ткань женского кимоно сползает прочь вместе со всем жаром ненависти. Остается лишь трепет и нужда в его присутствии, нужда в тепле, чувствах. Она тянулась к нему с первой встречи, неосознанно. Хотела, чтобы он был только ее — невозможная мечта, которую продолжает тешить необъяснимая привязанность друг к другу. Но в чем Утахиме была уверенна, так это в том, что уже принадлежала шестиглазому шаману душой и телом. И пусть он об этом все еще не знает. Поцелуи связывают нарастающий жар. Томный вздох. Его? Ее? Касания будоражат изголодавшуюся кожу, от чего табуны мурашек бегут от одного тела к другому. Лунные лучи ласкают плавные изгибы, заливают смятые простыни белым светом. Пальцы пытаются сгладить неровности бесчисленных шрамов на плоти, бессвязные признания — на душе. Одеяло истомы накрывает обоих, хочется раствориться здесь и сейчас, остаться в этой обшарпанной комнатушке, что скрывала их двоих от всего мира, от безумия его существ. Одна только Луна была свидетелем воссоединения возлюбленных. — Тору... — Да? — Поцелуй меня... Поцелуй меня, как не целовал еще никого. Прошу тебя. Он поцеловал. Протяжные скрипы кровати, заглушенные стоны — каждая мелочь могла их выдать перед учениками. Но на это было уже все равно. Обоим стало понятно, что жизнь слишком непредсказуема для глупых ограничений в чувствах. Движения подталкивали трепет к приближающемуся апогею. Он пронесся яркой искрой перед глазами, прежде чем волокна мышц пробил сильнейший мандраж. Его широкая грудь пахнет снегом. И она упала лицом в сугроб. На сегодняшнюю ночь одеяло — их щит от всех страхов, тонкие стены — от проблем всего человечества. Хотя бы сейчас сильнейший мог побыть простым... Человеком. Любимым и любящим. — Сатору... Пообещай мне... Что победишь Сукуну и вернешься, как вернулся сегодня. — Обещаю, Химе... Но тогда и ты пообещай мне кое-что. — Что же? — Пообещай, что не будешь смеяться. — Обещаю. — Я люблю тебя. Она не засмеялась. Лишь прижалась ближе, вслушиваясь в ритм сердцебиения под мужской грудью. Ответила лишь тогда, когда шершавый палец обвел шрам на ее лице. — Я тоже люблю тебя, Тору. Сатору Годжо всегда сдерживал свои обещания. Он вернулся, но в белых простынях. Разрезанный напополам. Утахиме ненавидела его. И любила.