Нечем дышать

1. Вот она, правда Дайте удержать июнь: пыльные сухие дни с жаждой (всего), нескончаемо светлые вечера, воробьиные ночи, когда не застаешь тьмы. И вечер тянется и тянется, и все обсуждено, и все переговорено, и вода минеральная выпита, но – клеточка-ромбик черно-белая, и острые локти, той самой клеточкой прикрытые, и безумный вырез, и кораллово-красное ожерелье, и малиновенькая блесточка (откуда, как, почему и зачем?!), и даже дурацкие якобы незаметные носки (чтобы не натереть ноги), и хочется, так хочется, чтобы руки, на палец одной из которых надета та самая печатка, обняли все еще тонкую талию… И дома нет никого: давший фамилию – где он? И недовольная чем-то еще девушка, маленькая копия, но точная, мерзнет под кондиционером, поджимает ножки, отвечает по телефону голосом – почти таким же – потому что недовольным и усталым. А у меня: и дождевые пылинки носятся вокруг вертикальных остреньких капелек, и зеленый чай трагически заливает «Старые пути», и платье терракотовое, а волосы рыжие, и вроде кудри, кудри – завладей частью и получишь целое, но страшно, страшно: что прогонишь и что оставишь, что обругаешь и что похвалишь, что ответишь и что не ответишь… 2. Say – you, say – me И я все помню, и все это было: душный деревянный запах, вдыхая который, чувствуешь себя точно перед манящей бездной. И делается уж все равно, и шутя готовишься распрощаться с жизнью. Мертвые жалюзи пропускали очень мало света, и их безжалостные линии дробили очертания знаменитого гордого профиля, и в сероватом освещении я различал все-таки кривую ироничную усмешку, усталую, невеселую. Она насмехалась над своей старостью, с которой сражалась так явно и так тщетно. Я глупо, как в старых фильмах про школьную любовь, держал ее маленькие аристократические руки в своих и совсем уж как мальчишка тянулся губами к ее лицу, но так и не дотянулся – смешно – не посмел… Скользнул ниже, к шее, все не решаясь поцеловать и не выпуская ее рук из своих… Тогда она высвободила их, обхватила меня за плечи, проговорила едко, со значением: «Ну, что же вы?», все еще усмехаясь одновременно над собою, безжалостная к себе, как ко мне, как ко всем… Я обхватил ее талию и поцеловал в глубокий треугольный вырез, где, как я знал, смуглая кожа некрасиво даже не изрезана, а словно разбита морщинами. Но мои губы не чувствовали никаких морщин, только очень тонкую и мягкую кожу. Она медленным движением откинула голову назад, и я знал, хотя и не видел, что сейчас ее завитые светлые волосы опустились ниже плеч. Она глубоко вздохнула, и я не выдержал, мои руки помимо воли рванулись вверх, к ее груди, я чувствовал ее сквозь одежду, а она прижала их к себе, сильнее, я понял, что ей нравится, она порывисто вздохнула и сама поцеловала меня в губы своими – тонкими, без помады. А что было потом? Все было. И ее маленькие, тонкие, сухие руки касались моего лица, шеи, избавляли меня от одежды, и она не говорила ни слова, а я все ждал, что сейчас услышу ее томный тягучий голос, но нет, эта женщина с руками аристократки и манерами рыночной торговки почему-то теперь вела себя так неожиданно… Только в последний момент, она, так и не раздевшись, все с той же едкой усмешкой не позволив себя раздеть, повалилась спиной на диванный валик в мерзкую клеточку и одним рывком, точно как рыночная торговка, к которой под конец дня ввалился любовник, какой-нибудь мясник, задрала юбку. … Дурак ты, дурак, вяло думал я, протирая очки. (Она причесывалась перед зеркалом в прихожей, гремела чем-то на «кухне»). Думаешь, умный, все рассчитал, все предвидел? Нет, дурак конченый. Моим щекам стало жарко. Но все-таки, что ж ты натворил, а? Еще неизвестно, какие там блага тебе все это может сулить, а вот обузу ты на себя взвалил страшную. Как же развязаться-то с ней теперь, бог ты мой, как?! 3. Эта змея В июне я приехал в Москву – «заседать». И «совещаться». На улицах уже с десяти утра было жарко, сухо и пыльно, пыль скрипела на зубах, и постоянно, мучительно хотелось пить. Противная минеральная вода в теплых бутылочках, неизменно ставившихся перед нами, не утоляла жажду, и казалось, только усиливал ее работающий кондиционер. Я остановился в гостинице, она не предлагала мне ничего иного, но и ни разу не приехала ко мне сама. Она была все также томна и медлительна в движениях и также поражала меня остротой и живостью ума, грандиозностью, неожиданностью идей. Ленивым и усталым голосом она высказывала блестящие, словно отточенные мысли, увлекаясь, закатывала блекло-зеленые глаза, очень женственно поправляла волосы. Со мной держалась, как со всеми, ничем, ни улыбкой, ни словом не выдавая нашей близости. Часто, в перерывах, что-то оживленно обсуждала с Т.М. Т.М. – робот, а не женщина, некрасива удивительно, намеренно седая, с близко посаженными глазами, говорит громко, страстно и все по делу, но будто она не живая, а запрограммированная. Воплощение деловой активности. …А она… Во всем ее облике, во всей нарядности в эти дни чувствуется скрытое торжество. И я знаю, это связано со мной. С моим приездом. Она носит костюм из чего-то тонкого, в черно-белую клеточку-ромбик, руки закрыты рукавами, зато декольте очень глубокое: черная блузка с немыслимыми красными цветами обтягивает тело. Когда я впервые увидел все это, вырез бросился мне в глаза, и я уж больше ничего не видел кроме этого выреза, и смуглой кожи, и чуть оголившегося плеча. И я слышал, но не понимал, что она говорит, я как зачарованный смотрел на вырез, я не мог понять, как она могла дойти до такого откровенного бесстыдства. А на шее у нее висело красное ожерелье из бесчисленных тоненьких ниточек, и чуть ниже, ближе к груди – я разглядел, когда мы сошлись – поздороваться – сверкала малиновая блесточка. Такие налепляют на себя девочки-подростки. Она завивала волосы, выкрашенные теперь в какой-то пепельный цвет. Она носила прозрачный зонтик и какие-то бесконечные пакеты с книгами, папками и листками, как всегда. И в придачу ко всему – носочки телесного цвета, думая, верно, что никто не заметит их. А если и заметит – так пусть, не натирать же, в самом деле, ноги. В этом она вся: в перерыве сидит, не выходит, подходят к ней, люди, люди, Т.М., как школьница, с проектом в папке. С их проектом. На листах – стикеры, Т.М. старательно что-то спрашивает, кивает, наклоняется. А она говорит всем подходящим: не надо, не садитесь. И я тоже не сажусь, и снова меня пригвождает к месту: в вырезе развратной черной блузки на ней сидящей видна чуть ли не вся голая грудь, и я чувствую себя так, будто я с нею наедине, и она вдруг решила раздеться, чего не делала никогда, даже при выключенном свете. Бесстыжая баба. Но и это для меня. На людях она делает то, чего не смеет наедине. На людях не так жутко, да и если что, не увидит на моем лице ни смущения, ни недовольства. И как-то раз она встала и пошла «выступить», довольная собой, и встав, скользящим движением провела руками по телу, вниз, потом вверх, как бы незаметно, и уже явно готова была поправить грудь жестом, немыслимым по своей вульгарности, но вовремя остановилась. С ума она сошла, что ли? И знает ведь, знает, стерва, что я ничего и никогда не скажу ей об этом, даже тогда, когда она будет лежать и запрокидывать голову, и улыбаться, а я снова, как всегда с ней, смущаясь, потеряю голову. Зачем тогда вести себя, как гулящая девка и как недотрога, чтобы возбудить во мне желание, привлечь к себе? Чувствует, что все же не схожу с ума от счастья от того, что я с ней? Пусть лучше тогда не знает, что я и сам боюсь тех минут, когда у меня темнеет в глазах от близости ее тела, да-да, вот этой старой шеи, груди, которую я никогда не видел обнаженной, узких темных губ и мягких светлых волос, на удивление хороших для ее возраста. Пусть не знает, что чем-то привязала меня к себе – не только обязательствами, не только благодарностью. Неужели догадывается? Она может… В ней таятся глубины, о которых я лишь подозреваю. Неужели способна она догадываться о том, что выйдя рано утром из поезда и идя по городу, когда небо даже еще не розово, а бледно, я сказал себе: «Наслаждайся. Ты можешь ни о чем не заботиться больше. Ты добился всего. Дыши легко теперь. Тебя ничто не томит, можно не просыпаться в страхе, не бояться завтрашнего дня, не сжиматься внутренне перед трудностями, не готовиться к борьбе. Твоя война закончилась». Вспомнил какой-то американский фильм и улыбнулся. «Наслаждайся победой». Меня поразила эта мысль. Победа – это она. Во многих смыслах. Это ведь имя ее. И то, что она принесла мне. За этой победой, однако, не мир. Что же? Не знаю. Но я не спокоен, не умиротворен, не готов наслаждаться жизнью, не могу. Что же я, люблю я ее, что ли? Быть не может. Ведь даже она не любит меня, просто увядшая дамочка никак не может успокоиться, я ее каприз, она хотела получить меня и сделала все для того, чтобы получить, и получила. А я? Я пошел на сделку, сначала трудно, потом, потеряв на время голову, легко, потом – теперь – опять трудно. Почему, почему нет мне покоя? Куда дела его эта змея? 4. Дама с паклей Все разъехались, и мы остались. Стоял нескончаемый летний вечер, предшественник той ночи, когда не застаешь темноты, если, конечно, спишь. Итак, все разъехались. Остался я, потому что осталась она и попросила меня. Она даже не сказала, что хочет говорить о делах, планировать следующий год… А я сразу понял, что о делах она говорить не собирается. И все-таки мы сидели над какими-то бумагами, еще не убранными. И на столе стояли жалкие бутылочки с недопитой минеральной водой. Из-за позднего часа – было около десяти вчера – выключили кондиционер, видимо, все уходили, потому и выключали все… А мы сидели плечом к плечу, как когда-то над документами, и я опять видел ее лицо, старое и усталое, побледневшее под конец дня, или от слабого освещения – свет мы не включали. Она улыбалась краем рта, неприятно, выжидающе. Я взял ее за руку, дотронулся до косточки на запястье. Не выдержал и поцеловал. - Ну что, - бессвязно сказала она, не отнимая руки, - вот мы и опять?.. Да… Я не нашел ничего умнее, как брякнуть: - Поздно уже… Просто я устал, меня тянуло к ней, и слова не шли на ум, было не до разговоров. Однако она почти не рассердилась, только с легким нажимом в голосе произнесла: - Ну и что же? – выделив голосом «что». Я попытался обратить все в шутку: - Вдруг муж придет… - Не придет, – отрезала она. – Черт знает, где его носит. - И тебя… – прошептал я, вдруг осмелев и приблизив губы к ее уху. Светлые волосы защекотали мне лицо, я почувствовал легкий запах духов. - Не его дело, – ответила она слегка невпопад, не шевельнувшись, не отстранившись. - А звонить будут… – не унимался я. - Пусть… – она беспечно махнула кончиками пальцев. – Ответят… - Дочка? Она промолчала, повернула ко мне лицо, улыбнулась, криво и насмешливо. Я вдруг подумал: неужели мне предстоит устроиться с ней на этом вот столе, на бумагах, разбросав легкие полупустые бутылочки? Она сплела пальцы своей руки с моими, большим погладила мне запястье. На лице у нее появилось непередаваемое девочкино кокетливое выражение. «…или уж останемся на стуле?» – в легкой панике думал я. Я хотел было поцеловать ее, как вдруг она легонько похлопала меня по плечу, медленно поднялась, взяла в одну руку сумочку, в другую пакет и медленно, сонно проговорила: - До завтра, – она назвала меня по имени-отчеству. – Пора домой. Пока. Я, потеряв дар речи, дико глядел на нее, а она тяжело дотащилась до двери и, не сказав больше ни слова, вышла.