Пролог
30 марта 2024 г., 15:20
1992 год.
Просторы Черногорска, вымышленного города в несуществующей стране, как и любой город, полны зла и несправедливости. Законы нарушаются, прогулка по сумеркам уже не кажется такой безопасной: они порочат беды, кровопролития и беспорядки. Девяностые в принципе легко можно было назвать эпохой криминала, бедствий, разрушенных жизней и судеб. Сколько было пролито слёз — неизвестно. Сколько было пролито крови — тоже. Известно было одно: жить в Черногорске было небезопасно. Даже можно было сказать, невозможно! Черногорск — дом злодеев. Черногорск — первородное зло. Однако злодеи существовали двух типов. Первые зло вершили, а вторые — позволяли ему вершится. Пока люди молчат, пока граждане нарушают законы собственной страны, анархия будет расцветать, подобно садовым розам, правда, политые не водой, а человеческой кровью.
Виктор праздновал победу. Молодой адвокат на удивление смело и стойко противостоял черногорскому злу: он брал на себя ответственность защитить граждан от несправедливости и спасать их жизни от преждевременного конца. На него смотрели с уважением, гордостью, страхом и ненавистью одновременно: уважали простые люди, гордились коллеги, боялись преступники и ненавидели конкуренты. Когда на вопрос «кто в качестве адвоката?» поступал ответ, что это Смирнов Виктор Николаевич, это всегда означало, что требования адвоката будут удовлетворены: в зал суда тот заходил, как к себе домой, на судью не смотрел с благоговением. Виктор понимал, что судья тоже человек, который способен допустить процессуальную ошибку, понимал, что у любого конфликта есть стороны с разными интересами, и делом Виктора было защищать интересы своих подопечных.
– О, кто к нам вернулся! Тебя можно поздравить? – коллега из бюро встречает победителя с широкой улыбкой и крепким рукопожатием. Тот, казалось, прям горел гордостью за товарища. – Рассказывай, что там было.
Виктор приветствует его лёгкой, сдержанной улыбкой, с большой охотой пожимая его ладонь в приветствии.
– Привет, Макс. Как и обычно, всё прошло так, как должно было. Вину признали, обвиняемый получил своё наказание, — отвечает он. — Посидит пару-тройку лет, подумает над своим поведением. Глядишь, так спустя года меньше всяких придурков будет.
— Очень на это надеюсь! — согласился Максим. — Кстати, там начальство тебя звало к себе.
— Чего хочет? — непринужденно интересуется Смирнов, снимая с плеч пиджак и аккуратно вешая его на стул.
— Да в душе не чаю! Пойди и узнай, — Титов отмахнулся и плюхнулся за свое рабочее место и под понятливое кивание Виктора по уши погрузился в бумажки, которых всегда был полон стол.
Смирнов без всяких мыслей идёт в кабинет начальства. Коридоры адвокатского бюро ему знакомы уже приличное время. Казалось, он мог по этому бюро проводить экскурсии закрытыми глазами и в состоянии нестояния показать, где что находится. Тем не менее, из полёта мыслей его выводит дверь с табличкой с нужными инициалами на ней — «Патоян А.Г.».
— Вызывали, Армик Георгиевич? — подаёт голос Виктор, после деликатного стука в дверь, появившись в дверном проёме.
Когда дверь за спиной Виктора закрывается, она может видеть перед собой напряжённое лицо начальника — Армик Георгиевич даже не поднимает на него взгляд, что-то упорно выискивая в какой-то папке нужные документы. О хмуром настроении Патояна свидетельствуют залёгшие на лбу полосы морщин, сведённые к переносице густые брови, и возгружённые на нос очки с толстыми прямоугольными стёклышками — верные признаки проведения бурной, и не самой приятной для него деятельности.
Наконец, оторвавшись от папки мужчина снял очки и устало прикрыл глаза, с тихим мычанием откидывая голову на спинку кресла, небрежно отшвырнув от себя папку на край рабочего стола. Мимолётная слабость, проявление которой он мог позволить далеко не со всеми, но Смирнов в этот круг входил едва ли не с самого первого дня своего пребывания здесь.
Молодой, горящий идеями, планами, и наличием неуёмного шила в одном месте он сразу же покорил главу отдела своей решительностью и практически моментальным количеством закрытых дел. Где-то в глубине души Патоян тайно мечтал о сыне — отец двух дочерей, он нисколько не жаловался на такой подарок семьи, однако глядя на Смирнова почему-то тихо, но по-доброму завидовал мужчине, которому он достался в сыновья. Парень напоминал его самого в юности, и это сравнение, пусть и эгоистичное, с нотками нарциссизма, но приносило ему гордость и нескрываемую радость от того, что и он себя чувствовал вполне спокойно в его обществе.
— О, Витя. Проходи-проходи. Чего застыл в дверях как не родной? — Патоян складывает руки на округлом животе и кивает на стул, что стоял напротив его стола. — Как дело Васильева?
Виктор не любил фамильярничать с начальством, а потому ещё какое-то время, хмурясь, стоит в дверях, спустя пару секунд проходя в кабинет и опускаясь на стул.
— Нормально, — сухо бросает он. — Дали восемь лет. Потерпевшая, конечно, настаивала, что нужно больше, но уголовный кодекс такого не позволяет. Это максимальный срок по той части статьи, по которой привлекли Васильева.
Патоян поплямкал губами, подвергая анализу слова Смирнова. После он кивает и разводит руками:
— А я в тебе и не сомневался, Вить, — с похвалой произносит он. — Да мамка этого Бирюкова пусть радуется, что сынишка живой остался после такого мордобоя! Сам что думаешь?
Смирнов повёл краем губ в сторону, очевидно не разделяя мнения Армика Георгиевича.
— Если б кодекс позволял, я б больше дал. Бирюков инвалидом мог остаться, сын единственный у мамы своей. Я понимаю её гнев, материнское сердце плачет громче всех, — отвечает он. — Для родителей, пожалуй, самой ужасной возможностью приходится пережить своего ребёнка. Как по мне, мало дали.
Пахомов тихо смеётся:
— Экий жестокий ты, Виктор Николаевич! — произносит тот ехидно. — Ладно. Я как раз тут подготовил тебе следующее дело, раз уж ты себе строишь такую головокружительную карьеру в уголовке. Вот, бери папку.
— Это та папка, которую Вы швырнули на стол, когда я зашёл. Спихнуть хотите что-то? — недоверчиво косится Виктор, но его убеждают в обратном.
— Нет, Витя. Что ты такое говоришь! — он буквально вручил папку в руки Смирнова. — Серьёзное дело. Серия убийств. Поймали его, через неделю суд.
— Я понял. Контакты потерпевших есть? — поинтересовался Виктор.
— Ты не понял, Вить. Ты должен быть адвокатом обвиняемого, — уточнил деталь Армик Георгиевич.
— А говорили, что ничего не хотите спихнуть…
***
Романов Аркадий Иванович. Простой с виду мужчина, который вряд ли подходит под описание какого-то монстра, способного на жестокую расправу. Адвокатом дьявола Виктору ещё быть не приходилось! Смирнов покинул кабинет Патояна, словно тот был опущен в воду: он, человек, который в судах защищал права и интересы тех, кто пострадал, теперь должен отстаивать интересы его? Общественного отброса? Морального урода, который прямая угроза для общества? Страшнее подсудимого только осознание того, что таких, как он, в этом мире много… Как бы тот не ругался с начальством — без толку. Только думать да гадать остаётся, то ли Пахомов дело вести не хотел, то ли таким образом Смирнова воспитывал, не единожды до этого приговаривая, что тот жестокий. Но как бы там ни было, Смирнов продолжил свою работу, в надежде, что однажды он сможет внести изменения и исправить проблемы, которые этот мир несправедливо создал. — Аркадий Иванович, Вы понимаете, что нам с Вами придётся работать до заседания суда? — Виктор нервно щёлкает колпачком ручки, сидя в одной комнате с подсудимым. — Я должен понимать, на чём мне строить линию Вашей защиты. Смирнов смотрит на Романова с едва скрываемым непониманием и презрением. Его бесило расслабленное настроение клиента, его улыбка, с которой он отвечал на вопросы Виктора. Он точно… Наслаждался! Точно! Он наслаждался тем вниманием, которое получал. Даже если за это ему придётся спустя время поплатиться жизнью. — Конечно, Виктор, я всё понимаю, — Аркадий вёл себя так, словно это он должен был задавать вопросы, в чем адвокат ему уступать уж точно не собирался. — Николаевич, — поправил его Смирнов, намекнув, что на «ты» не переходил. — Скажите, с чего началась Ваша столь… Необычная деятельность? Романов утверждал, что убивал своих любовниц из-за их сходства с изменявшей ему женой. Это внушительная причина для совершения злодеяний, подумал Смирнов, глядя на своего клиента с отвращением. Внутренний конфликт Виктора был неизбежен. Он морально осуждал Аркадия и его действия, однако его профессиональная обязанность состояла в представлении его интересов. Именно поэтому Смирнов, несмотря на свое негодование, старался поддерживать профессиональные отношения и вести дело на достойном уровне. — Виктор Николаевич, вот Вы сами женаты? — встречно спрашивает Романов, поглядывая на ладони адвоката, подмечая на безымянном пальце обручальное кольцо. — Ближе к делу, — перебрал Виктор, посматривая на часы. Чёрт знает, сколько времени он потратил на пустые разговоры с подзащитным. — Как бы Вы отреагировали на предательство? Жена ведь самый близкий друг! И тут близкий друг, стараться вдруг… — Аркадий Иванович, на измену своей жены я бы отреагировал заявлением на развод, а не ножом по шее, — отчеканил Виктор, не собираясь продолжать демагогию очевидно психически нездорового человека. Внутренне разрозненный и раздираемый противоречиями, Виктор понимал, что работа с Романовым стала для него истинным испытанием. Он пытался подавить свое отвращение и презрение, но иногда, в моменты наибольшего стресса, они взрывались изнутри, превращаясь в ярость, которую он должен был преодолеть. Каждый раз, когда Виктор встречался с Аркадием, он глубоко дышал, собираясь с мыслями и силой, чтобы удержать свое спокойствие. Он знал, что только так сможет продвинуться в деле и защитить своего клиента на суде. Подобные ситуации становились для него сигналом готовности сражаться и доказывать свою профессиональную ценность. Несмотря на то, что Аркадий Романов постоянно пытался испортить отношения и разжечь конфликт, Виктор Смирнов оставался непоколебимым. Он знал, что только профессиональное, невозмутимое поведение поможет ему достичь своей цели – обеспечить справедливое представление интересов своего клиента. — Меня ведь расстреляют, да? — Романов больше уточняет, нежели спрашивает. — Как вариант, — Смирнов не ходит вокруг да около. — Либо же это будет пожизненное. На усмотрение суда. Моя роль здесь — предоставить вам возможность иметь справедливое и беспристрастное рассмотрение вашего дела в суде. — Какие у вас благородные побуждения, товарищ Смирнов! Правда, я слышал, что ваша профессия требует лишь холодного расчета и отсутствия моральных принципов. Вы хоть сами верите в сохранность моей жизни? — подзащитный усмехается с ноткой обиды, зло проведя языком по верхней губе. — Я более чем уверен, что Вы сами мечтаете о том, чтобы моё тело превратили в решето. Смирнов не понимал, куда деть своё возмущение: Романов злил его сильнее и сильнее, точно нашёл в его теле оголённый нерв, то и дело затрагивая его, раздражая адвоката, который, казалось бы, просто выполнял свою работу. Смирнов с трудом сдержался, чтобы не возразить. Этот дело было далеко от типичных судебных процессов. Между Романовым и ним возникло что-то большее, чем просто роль адвоката и подзащитного. Это была битва между ними, битва за контроль над этой беседой, за самообладание в ней. — Аркадий Иванович, Вы ошибаетесь. Я не мечтаю о вашем теле в качестве решета, — сказал он спокойно, хотя понимал, что обманывал сам себя: сам бы сейчас рискнул пристрелить этого мерзавца, чтобы тот умолк навсегда. — Мне просто важно, чтобы ваше дело было рассмотрено честно, без каких-либо предубеждений. Моя задача — защитить Вас, исходя из закона, и неважно, что я лично о Вас думаю. Романов медленно кивнул: — Честность и закон… Какие прекрасные слова. Но Вы действительно считаете, что суд будет следовать им? Ведь мы оба знаем, насколько все это относительно. Смирнов задумался, не желая отвечать на этот вопрос. Действительно, система не всегда была совершенной, и не всегда суды принимали справедливые решения. Но его задача была обеспечить наилучшую защиту для своего клиента, даже если он сам сомневается, что это возможно. Душа Виктора, пылающая праведным гневом, пока не признавала процветающий в постсоветском мирке гуманизм. — Я верю в то, что наша система, хотя и не безупречна, все же стремится к справедливости, — наконец ответил Смирнов. — Надеюсь, что суд будет основываться на представленных фактах и даст вам возможность защитить свою невиновность. Романов с глубокой огоньком от страсти в глазах, усмехнулся: — Возможность защитить свою невиновность… Интересно.***
Смирнов почувствовал, что Романов находится на грани отчаяния. Его гнев мог стать для него источником энергии, но и не менее опасным оружием. И Смирнов был решительно настроен не позволить этому повлиять на исход дела. Сложно признать, но именно в эту минуту, Виктор почувствовал даже какую-то толику жалости у подзащитному. Судебный процесс продолжался, а Виктор Смирнов все еще общался с Аркадием Романовым, отстаивая его права и защищая его интересы. Он был вынужден подавить свои личные эмоции и предубеждения, но это нисколько не отражалось на его затейливой риторике и речи. Стенограмма судебных заседаний, где Виктор яростно разбирал все аспекты дела и искал самые малейшие тонкости, могли послужить образцом мастерства для всех желающих стать адвокатами. — То есть, Вы подтверждаете, что Вы убивали Самойлову, Ульянову и Некрасову? — судья спокойно и бесстрастно задаёт вопрос подсудимому, вникая в детали дела. — Ваша честь, я не отказываюсь от своей вины! — Романов театрально улыбается. — Я был взбешён, я был в состоянии аффекта! Разве это не должно быть обстоятельством, которое должно сделать мое наказание чуть более… Снисходительным? — Протестую, Ваша честь! — адвокат истца возражает. — Экспертиза показала, что подсудимый был абсолютно вменяем. — Принято. Этот день был для Смирнова самой настоящей головной болью: все улики напрямую показывали на его подзащитного. Стратегия, разработанная с таким тщательным вниманием к деталям, рухнула как карточный домик, и осталось только смириться с поражением. Смирнов сидел, прикладывая пальцы к своему напряженному виску, ощущая, как давление стресса растет с каждой минутой. Он уже давно предвидел исход дела, но даже это не смогло приготовить его к такому тяжелому удару. Он проиграл не только дело - он проиграл свои принципы, свою нравственность, свое самолюбие. Первый раз в своей успешной карьере адвоката он почувствовал себя полностью разгромленным и пораженным. Словно сопливый студент-первокурсник, Смирнов не мог найти слов в оправдание клиента, нервно сглатывал слюну и таил желание крикнуть "Замолчи!" на весь зал суда. Правда, непонятно, кому: Романову, который на нервах забыл всё, о чём они разговаривали с Виктором; прокурору, который упивался победой, но был безукоризненно прав; судье, которому не оставалось ничего, кроме оглашения кровавого приговора, который однозначно будет приведён в исполнение. Смирнов не мог смотреть на то, как Романова уводят. Зал постепенно пустеет, пока тот, дав себе минутную слабость, сидел на месте, обхватив руками голову. Она ужасно болела после такого разбирательства. Пульсирующие вены на висках были готовы лопнуть вместе с ним. Он ушёл ни с чем. Проиграл. Стоило ли соглашаться тогда с предложением Патояна, теперь было для него взвешенной на виселице тайной, которая никогда не станет ему известной.
