По терновым дорогам любви

      Олег выглядит, как чертов греческий бог, сошедший с Олимпа. Он уже не тот малыш, что смело смотрел в камеру, тараторя матный стишок, не тот нескладный подросток со смешной чёлкой, что стоял за спиной, робко улыбаясь, когда старший брат брал свою заслуженную руку, не тот юноша, пришедший в 21 сезон, со скулами такими острыми, что резали от случайного прикосновения, пахнущий амбициями и юношеским максимализмом. Олег повзрослел, вырос во всех планах, острые углы смягчились, затёрлись пришедшими опытом и мудростью. Волосы распушились до плеч мягкими волнами, широкие брови перестали так часто хмуриться, скулы перестали выделяться, скрывшись под вызванными внутренним умиротворением и покоем щеками, серые глаза больше не метали стрелы, светились мягким теплом и уверенностью в себе. Олег вырос, а Саша, кажется, так и остался подростком, иначе как объяснить, что его так мажет от любого олегова слова, от искрящегося взгляда, мимолётно брошенного на него? Олег будто светится изнутри, а Саша рядом с ним натурально цветёт.       Саша чётко помнит, когда это все началось — тогда Олег принял окончательное решение съехать, нашёл себе квартирку, собрал вещи и, крепко обняв на прощание, ушёл из его жизни. Ушёл, конечно, не полностью, но после года жизни бок о бок этих кратких встреч было безумно мало, безумно недостаточно. Не хватало ночных разговоров на кухне после очередного Олегова испытания, не хватало совместных рубиловок в Mortal Kombat (Саша, конечно, и так всегда выигрывал, но с Олегом всегда было как-то по-другому, веселее, задорнее, лучше), не хватало вещей, разбросанных по квартире, и сигаретных окурков, периодически забываемых на балконе, в общем, Олега не хватало.       Дни осознания словно слились в один мутный период, затуманенный ужасом понимания. Сначала Саша думал, потирая нывшую грудь, что просто подхватил простуду, что случалось с ним довольно часто из-за привычки бегать повсюду без шапки — Олег тогда жутко ворчал, но чай дымящийся в его любимой чашке приносил все равно и таблетками всевозможными заваливал. Но сейчас чайник молчал, немытая чашка лежала в заваленной посудой раковине, а аптечка так и стояла нетронутой — у Олега своя жизнь, а Саша мальчик взрослый, сам полечиться мог.       Затем, как думал Саша, простуда переросла в бронхит, кашлем царапающий горло, но и тогда он тревогу бить не стал, мол, с детства болезненным был, чего переживать-то. Паника появилась позже, когда скрючившись в очередном порыве разрывающего лёгкие кашля, Саша выплюнул себе в ладонь небольшой листок плюща. Листочек был совсем маленький, почти полностью покрытый кровавой слюной, но узнать в нем любимое растение Олега не составило никакого труда. Измученный приступом, Саша пару мгновений тупо пялился в изумлении на свои перемазанные подрагивающие пальцы, силясь осознать происходящее, затем резко поднялся и бросился в ванную, где остервенело принялся мыть руки, стирая доказательство своего греха. Листочек пару секунд сиротливо покружился по раковине и скрылся в канализации, увлекаемый потоком ледяной воды. Листочек исчез, зато тяжесть ситуации в полной мере обрушилась на узкие плечи медиума, придавливая к земле, заставляя вмиг ослабшие ноги подкоситься. Саша грохнулся на кафель, не сумев сдержать крупную дрожь. Колени больно ударились о жёсткую поверхность, но он, казалось, даже не замечал этого, погруженный в хоровод беснующихся мыслей. Руки невольно взлетели к голове, дёргая влажные от испарины пряди в попытке хоть немного успокоить вопящие голоса. Не смог, не сумел, не справился. Полюбил самой неправильной, греховной любовью, недостойной даже упоминания. Осознание своих чувств к брату ощущалось, как нечто инородное, плотно облегающее своими тонкими шипастыми стебельками внутренности, но в то же время такое родное, будто растущее в нем уже много лет и только ждущее верного момента, чтобы выйти на свет. Нет-нет-нет. Он не мог, просто не мог перевести всю свою грязь на Олега, такого правильного и морального, любящего его чисто и светло, как луч солнца, пробивающийся сквозь тонкое стекло витражей церкви и озаряющий прихожан своим тёплым сиянием. Олег всегда казался более нормальным из них двоих, более сдержанный и спокойный, более здоровый и крепкий, к родителям в Самару мотался часто, как самый прилежный сын, друзями хорошими обзавёлся, даже девушку себе нашёл. Конечно, Олег не без греха был, но брата он не любил. И от этого контраста, ощущающегося сейчас в сто крат сильнее, Саше захотелось натурально выть, по-звериному, по-волчьи, срывая голос от нахлынувшей боли.       Затем накрыла истерика. В бреду Саше показалось, что и не было никакого листка, а если и был, то где гарантия, что это знак безответной любви? Быть может, он с улицы его ненароком притащил в меж камней браслетов своих бесчисленных, и не заметил совсем, а кровь на ладони — это он губу прикусил нечаянно в порыве кашля. Да, именно так все и было. И не было плюща никакого в лёгких, и кашель — то просто бронхит, пройдёт потом сам. Но повторный приступ отмёл все сомнения появлением на ладони нового листочка, все так же в кровавой слюне, все такого же зелёного, только более крупного и более чёткого — плюща. Ладонь автоматически сжалась в кулак, сминая предательское растение, — вторую руку, чистую и ледяную от ужаса происходящего, Саша прижал к разгорячённому лицу, безуспешно пытаясь сдержать поток эмоций, катящийся из зажмуренных глаз. Его трясло, натурально трясло — он всегда был чувствительным, пропускал все сквозь себя, вот и осталось что-то внутри — расти и процветать, питаясь любовью греховной.       После нахлынул гнев, первородный, необузданный, на свою сущность бесноватую направленный, заставляющий вскочить на дрожащие, слабые ноги и смести все на своём пути. Саша гортанно рычал, снося все свои многочисленные баночки с полок, слезы все еще катились по впалым щекам, но до них уже не было совершенно никакого дела. Казалось, будто по венам тёк жидкий огонь, жалящий изнутри. Шепс с силой провёл по предплечьям ногтями, пытаясь потушить, остудить этот жар, прожигающий тонкую кожу, но он не ушёл, а на руках вздулись краснеющие полосы. Тогда Саша в отчаянии отшвырнул от себя бельевую корзину, стремясь выплеснуть все то, что в душе глубоко засело. Вещи разлетелись, а Саша остался стоять с опущенными руками и вздымающейся от эмоций грудью.       Гнев отступил так же внезапно, как и нахлынул, оставляя после себя выжженное поле души, пепелище надежды. Ноги отказали больше держать, и Саша с лёгким стуком упал сначала на колени, а потом завалился назад, на холодный кафель, в гнездо из разбросанных грязных вещей. Слезы теперь свободно текли, не сдерживаемые более, и Саша отдался им полностью, проживая то леденящее душу чувство, (пришедшее на смену адскому племени), что шипастым кольцом обвилось вокруг грудной клетки, мешая сделать полноценный вдох, позволяя только задушено сипеть меж приступов уродливых рыданий.       Лежал он так, в окружении вещей и собственных мыслей, казалось, целую вечность, а очнулся — вынырнул из вязкого оцепенения — лишь когда юное солнце, едва поднявшееся над горизонтом после тяжёлого ночного сна, робко проникло сквозь тонкие занавески кухни, заливая коридор нежным, еще не напитавшимся огненной яркостью, светом. Слезы уже давно закончились, оставшись солью на бледной коже; конечности ощущались будто чужими, замёрзшими и онемевшими от долгого нахождения в одном положении. Саша заторможенно моргнул, вырываясь из тягучей трясины мыслей, что давно затянула на дно, в реальность только что зародившегося, нового дня; попытался подняться — руки слушались с трудом, будто он был куклой, в чьи шарнирные суставы щедро сыпанули песка, но все же послушно встали за спину, создавая необходимую опору. Немного подождав, поднялся полностью, неловко цепляясь за край раковины. Он чувствовал себя необычайно слабым с его дрожащими пальцами, подгибающимися ногами, кожей, бледной будто лунный свет, и разлетевшимся вдребезги чистейшим чувством к брату, за ночь принявшем форму чего-то совершенно уродливого, почти что преступного. И если с физической слабостью он еще мог как-то бороться, то с делами душевными все обстояло намного сложнее — тут не справиться хорошим обедом и полноценным восьмичасовым сном, тут помощь нужна, профессиональная помощь.       Разбросанную одежду собирал на автомате, обдумывая все возможные варианты, баночки расставлял уже осознаннее — прокручивал в голове номера телефонов, придя к единственному верному решению. Когда он вышел из ванной, солнце уже осмелело — светило более ярко, даря тепло редким прохожим, спешащим по своим делам даже в такое раннее для Москвы время. И Саша понял неожиданно ясно — пора.

***

      Клиника встретила знакомыми бледно-рыжими стенами, которые должны были дарить покой и надежду отчаявшимся людям, сидящим бесконечной вереницей в очереди за отсрочкой свой несчастной судьбы. Сашу пропустили просто так — не даром связи имел; врач — полноватая пожилая женщина — лишь печально улыбнулась, глядя на него из-под тонких очков, низко сидящих на носу, выписывая рецепт на какое-то новейшее современное лекарство на основе пестицидов, безопасных для человеческого организма, но вредящих безбожно процветающим внутри паразитам. Саша был тут уже не первый раз, и сейчас, сидя на жёстком стуле и вдыхая воздух, пропитанный запахом лекарств и человеческого страдания, понимал болезненную истину — переживёт. Переживёт, перетерпит, как когда-то пережил рыжие, подстать эстонским волосам, лилии, пробивавшиеся сквозь тонкую кожу, расцветающие пламенем на фоне белизны его тела. Она ушла, а лилии остались, трепетно высушенные в материнской книге, в память о чувстве, глубоком и искреннем. Правда, для плюща, тихо шуршащего в лёгких, одной книжки маловато будет, тут библиотека нужна, чтоб каждый листочек в его первозданном виде сохранить.       С таблетками стало легче, ненавистно-любимые росточки будто притихли, уже не так сильно царапали нежные стенки горла, не бугрились бесконтрольно под кожей предплечий, не сдавливали тугим кольцом тернового венца слабые ребра. Олега стало видеть не так больно: от его улыбки внутренности не скручивал болезненный спазм, прикосновения его не обжигали, лишь дарили приятное тепло будто любит его Саша, как брата своего, и только так, без единой мысли греховной. Редкие встречи теперь казались благодатью — чувства полыхали не так сильно, как могли бы, живя они вместе, как в старые добрые времена. Время шло, и Саша уже начал с осторожностью подумывать о том, что, мол, всё — проходит всё то запредельно неправильное, что по глупости его в душе зародилось, смог он Олега отпустить, победил в этой неравной битве и сохранил то братское, что у них осталось. Все изменило, поломало, предложение участвовать в новой битве, где соберутся лучшие из лучших, сильнейшие из сильнейших, сойдутся в сражении за очередную цветную стекляшку, а восторженных голос в трубке телефона, лишь подтвердил догадки — попал.

***

      С начала битвы, с первой встречи в готическом зале, все обострилось — плющ взбунтовался — почувствовал душу родную, забился в желании захватить, завладеть, забрать к себе в уединение квартиры, чтобы разделить всю жизнь на двоих. У Саши теперь — букеты на запястьях; тонкие стебельки вырываются наружу, напитавшись мистической кровушкой, с браслетами многочисленными сплетаются, обвивают каждый камушек, укутывают нежно листиками своими. У Саши теперь — в груди ботанический сад, только что бабочки не порхают; у Саши кожа — чистый лёд; лицо похудевшее со скулами выпирающими и тени, поселившиеся под тусклыми океанами глаз. Сашу плющ выжимает, выпивает все соки его жизненные, разрастается от чувства небратского, кровью его напитывается. Таблетки бесполезно валяются на верхней полке кухонного шкафчика, забытые, запылившиеся уже — толку от них все равно практически нет — Саша понимает, что после первой серии Битвы прошёл точку невозврата, после такого — пути назад нет, никто еще не выбирался. Эту мысль медиум принимает даже с какой-то радостью — больше не будет бояться сорваться, порвать и так хрупкую, истончившуюся от бесконечных ссор и напряжения, связь с братом. Возвращаясь из той злосчастной деревни висельников в Башкортостане, они молчат, и в этой гробовой тишине Саше является истина, ужасающая в своей простоте, что это все — конец. Олег от него негласно отрёкся, не выдержал его, не понял, не принял, не поддержал. Олегу он больше не нужен — Олег его перерос — и растение внутри чувствует это особенно ярко, беснуется, множится, заполоняет, разрывает в клочья кожу рук, окропляя тёмную ткань пиджака мелкими брызгами крови, оплетает-сдавливает ноги, и дышать, зараза, мешает. До дома добирается всё в том же молчании — с Олегом даже не перекидываются парой слов на прощание — вваливается в квартиру, страшно хрипя, пытаясь насытить организм крохами необходимого кислорода — крайняя стадия. Сил хватает лишь на то, чтоб, небрежно скинув запачканные кладбищенской землёй ботинки и бросив рюкзак прямо на пол (чего ранее никогда себе не позволял, в каком бы состоянии ни был), добраться до холода затемнённой ванной, опираясь на родные стены коридора. Свет не включает специально — видеть своё отражение, бледное и измученное, не хочется совершенно, тем более, если это будет последним, что он увидит. Ноги отказывают едва он успевает ступить на кафель, что дружелюбно принимает его в свои прохладные объятья, стараясь облегчить предсмертную агонию. С каждым глотком воздуха дышать становится всё тяжелее — горло невидимыми стальными руками сдавливает спазм, и Саша задыхается, надрывно кашляет, выплёвывая на пол пучки тёмно-зелёных с белесыми прожилками листьев. С губ тянется тонкой струйкой кровавая слюна, руки не слушаются, лежат мёртвым грузом, сил едва хватает на то, чтоб их поднять к лицу. Он чувствует, как зелёные стебли елозят по трахее, царапая-разрывая слизистую, и от этого становится вдвойне противно, и он скребёт горло аккуратными короткими ногтями, в надежде разодрать к чертям кожу, вырвать кадык голыми руками и прекратить, наконец, свои мучения. Но кожа не рвётся, лишь краснеет и начинает чесаться, что остаётся почти незамеченным на фоне всепоглощающей агонии. Саша тягуче почёсывает одной рукой другую; на сгибе локтя уже проклюнулись новые бутоны — они мешают ужасно: шевелят тоненькими усиками в венах и постоянно буравят кожу, стремясь обрести свободу и выбраться наружу — к пленительному свету, который они не увидят в ледяной темноте комнаты. Они уже достаточно заметны — просвечивают тёмными бугорками, внимание к себе привлекают. Саша опять плачет, рыдает навзрыд, и страшно ему от участи его несчастливой, и от себя так противно, что аж воротит. Сознание медленно затуманивается, будто дымкой мутной покрываются мысли, мечущиеся в голове, и Саша уже не воспринимает ничего вокруг: ни тихо скрипнувшей двери, ни робкого «Саш, ты дома?», ни света, залившего небольшое пространство, покрытое светлым кафелем, но руки родные, с холодного пола поднимающие и тепло, вмиг окружившее мягким коконом, чувствует безошибочно. Веки будто весят тонну, но Саша с невиданным упорством распахивает глаза: пред ним — Олег, с растрёпанным ореолом темных волос, глазами ртутными встревоженно-перепуганными; Саша отстранённо замечает, что бледные губы брата нервно и быстро движутся, периодически оголяя чуть неровные зубы, но звук идет словно сквозь толщу воды. — Саша, блять, не отключайся! — Олег в отчаянии встряхивает его за плечи. — На меня смотри, Саш, глаза не закрывай.       Сашина голова лежит на теплом бедре, а Олег панически шарит руками по его телу, силясь понять, найти причину, почему Саша не Саша, а лишь бледная тень самого себя. Дёргает за руки безвольные, отрывая плюща зеленую вязь, и замирает поражённый. Саша горько губы в усмешке кривит — понимает, что Олег догадался, всегда мальчиком умным был, растение своё любимое распознал, и пазл сошёлся. Он уже ожидает, что руки родные сбросят его на холодный пол, ожидает слов злых, реплик обвиняющих, заслуженных безусловно, ожидает оглушительно хлопка дверью, а после — слепящего света в конце туннеля (хотя в его случае это будет сиянием адского пламени). Но чего он точно не ожидает, так это губ горячих, накрывших его ледяные. Олег целует его трепетно, нежно, будто Саша из горного хрусталя, покрывшегося сеткой глубоких трещин, сделан; целует так, чтоб без слов сказать, как страшно было, когда увидел его сломанной куклой лежащего на кафеле ванной, так потерять боялся, на руках держа и смотря на едва движущуюся грудь; целует так, что показать, как сам он шептал его имя в гробовой тишине одиноких ночей и Диме — брату своему духовному — в дрожащими пальцами писал сообщения с просьбой приехать — лишь бы одному не быть. Олег его целует, а Саша наконец дышать может. Дышит воздухом, делимым на двоих, а плющ в легких задыхается. Саша живёт, а плющ умирает. Олег жмётся лбом к его плечу и смеется — почти что плачет — светло и облегчённо: — Дурак ты, Сашка.       И он понимает — да, дурак, полный дурак и дурак по уши влюблённый. А Олег отстраняется на мгновение и из внутреннего кармана достаёт помятый бутон, в котором Саша узнает черный, с огненными вкраплениями рыжего, величественный ирис, горячо им любимый. Взгляд с трудом отводит, улыбаясь по-идиотски счастливо, и с глазами напротив встречается — те полыхают нежностью теплой и любовью такой глубокой, что в сердце собственном отзывается. Смотрит и понимает, что их теперь двое, что они теперь вместе, что все теперь будет хо-ро-шо.