Пазл жизни

Жуань Наньчжу тактильный. Линь Цюши наблюдает достаточно долго, чтобы удостовериться: Жуань Наньчжу фыркает, стряхивая чужие руки, почти с показной брезгливостью протирает ладони носовым платком, но к нему, Линь Цюши, тянется. Ищет прикосновений, инициирует контакт открыто и невзначай — ищет тепла, как потерявшийся котёнок. Линь Цюши быть бы самодовольным, — такому красивому человеку он нравится! — а он переживает. Наньчжу позволяет себе мало, точно меньше, чем нужно и хочется; смотрит голодно, смотрит тоскливо, смотрит с нежностью. Словно спугнуть боится. Линь Цюши вздыхает, загоняя улитку неуверенности подальше, и идёт помогать. Первым делом он меняет спальное место. Ничего нового — они привыкли спать вместе в мире дверей. Никто в команде даже не удивляется, когда однажды вечером Линь Цюши берёт Жуань Наньчжу за руку и уводит к себе. «Подальше от рабочего стола», — улыбается Линь Цюши в ответ на вздёрнутую в немом вопросе бровь и легко целует в щёку. Жуань Наньчжу смотрит скептично, но не протестует. И хорошо. Линь Цюши твёрдо намерен уложить его в постель. Он и укладывает: старательно давит смех, когда уверенный в своей неотразимости Наньчжу придирчиво выбирает между рубашкой, майкой и украдкой подсунутым свитером — самым оверсайзовым и мягким, который только в гардеробе Линь Цюши есть; оставляет Наньчжу выбор любимой стороны кровати; терпеливо ждёт, пока тот прочитает обязательную главу перед сном — и если Жуань Наньчжу зависает над сценой спасения Клювокрыла, потому что Линь Цюши играет с его рукой, и вовсе не торопится гасить свет, то что же. Если бы Жуань Наньчжу не нравилось, он бы сказал. Превратить неловкое молчание в объятия удаётся за секунды. Линь Цюши не отслеживает, кто из них двигается первым — к чему, если куда важнее прислушаться к сердцебиению рядом. Он также не знает, кто первым засыпает; утренний Наньчжу, открывший глаза раньше него и привычно наблюдающий, выглядит бодрым и довольным, и этого Линь Цюши достаточно. Но этого не хватает, чтобы заполнить шкалу прогресса выданной самому себе миссии. Линь Цюши продолжает. От маленьких, почти иллюзорных касаний, когда они готовят ужин, столкновений плечами на прогулках, тонких линий остаточного тепла на перепутанных кружках к переплетённым смело пальцам и использованию его вместо подушки — Жуань Наньчжу адаптируется стремительно. Неудивительно. Из них двоих Наньчжу изначально был честнее; теперь он просто дал себе волю. Вот она, искренность Жуань Наньчжу — виснуть на нём по утрам не шутки и не поддразниваний ради, а потому что нравится, налетать деловитым вихрем, только чтобы прильнуть к ладони. Жуань Наньчжу как будто смягчается. Верит наконец, что можно выразить плещущуюся морем в груди привязанность не только игривым бесстыдством и бережной заботой. Липнет, как сахарные нити, как клей новогодних куплетов, как проступившая на оцепеневшем от тяжести долга дереве смола — и Линь Цюши, единственное утверждённое миром Жуань Наньчжу солнце, старательно согревает его лучами внимания. Это неловко. Это не слишком. Это то, чего Жуань Наньчжу желает — и то, что Линь Цюши хочет ему дать. Пусть не умеет, что же, они учатся вместе; вместе всегда проще. Даже если это означает забывать слова, когда Жуань Наньчжу целует его прямо во время разговора, изображая ревность. Как будто есть причина ревновать — всего-то обычная болтовня с Тань Цзаоцзао… Линь Цюши беспомощно смеётся и продолжает объяснение игровой пасхалки с уже привычной и дорогой тяжестью на коленях. Наньчжу тактильный — и это прекрасно, потому что Линь Цюши до его любви жаден.