Координаты: утеряны

Не закрой глаза, не ходи сюда, не веди за собой. А пришёл — помни имя.

Своё?

Нет, моё.

–… царь небесный, утешитель… сокровище благ и податель жизни… прииди и поселись в нас, очисти нас… от всякого греха… и спаси… души наши… В груди запуганно-зло что-то мечется и врезается в рёбра; Хёнджин вдыхает рвано и тоже — зло, отчаянно. Хватается за ветви-клешни, бежит, бежит, бежит. В затылок дышит лес со своим Хозяином. Могущественным и жёстким, с широким, как поле, оскалом. Существом ревнивым и враждебным, обгладывающим кости нерадивым соглядатаям. Земля под ногами рыхлая, тропа змеится-двоится, уходя дальше за сухие стволы. Грязь под ногтями смешана с кровью, запёкшейся, оставшейся после того, как он пытался пережать рану Сувану. Сдавить на грани с тем, чтобы почти полностью перекрыть кровоток, чтобы перестало хлестать ужасно-алым из бедренной артерии, чтобы не рвало барабанную от его животных воплей. Перевязать крепко, критично близко к тазовой кости, чтобы хоть чуть-чуть потянуть время, попытаться спасти. Хотя бы от смертельной потери крови. — Сукасукасука... Ветка цепляется за волосы, выдирая несколько с луковицами, а стопа неустойчиво съезжает по косогору. Хёнджин окутывается в одеяло из прелой листвы и дождевых червей, копошащихся тут наравне с опарышами и жуками. В голове как фотоплёнка встают кадры: ногти длинные, окровавленные, потом застывшие, как маски, лица парней, до этого — много-много трупов мелких птиц, которые почему-то никого не впечатлили, прозаично никак не взволновавшее их кости в овраге — ещё за несколько часов до всего этого. Сначала все подумали, что они остались от трапезы каких-нибудь волков или медведей. И что принадлежали… Ну, может, другим лесным животным. Или скоту — за четыре ли отсюда есть скотобойня. Лишь потом насторожились: почему костей так много и почему черепа — ни одного — среди них нет? По нему хотя бы можно было бы понять, чьи это останки. — Может, тут маньяк орудует? — хохотнул Джемин, перекинув лямку рюкзака через плечо. Джинсы цвета блевотины на Суване поморщились. Суван хотел потягаться с ними в этой гримасе, но перебить так и не сумел. — Блять, сюда хоть не тащи свои извращенские рассказики и подкасты про потрошителей. Ночью подрочишь на обглоданный труп какой-нибудь Сюзи. Их привычно прервал Ёнвон: — Девчули, не ссыте, есть сигаретка? — и натянул на уши малиновую шапку поплотнее. Хёнджин тогда честно промолчал, заталкивая свою пачку поглубже в карман и бездумно трогая мыском потрёпанного ботинка чью-то лучевую (а может, и нет) кость. Привычно за последние два дня кэмпинга натыкаясь на внутренний барьер. Ощущение какое-то… Не такое. Не спокойное, как обычно бывает на природе, а съедающее, на грани с тревогой, будто что-то-что-то-что-то должно произойти. В самом-то деле, что он тут забыл? Дурацкая работа и дурацкие мероприятия для сплочения коллектива, что б их. — Хёнджин, чё мина такая кислая? Съел- — Очень смешно, не продолжай, — Хван раздражённо отмахнулся, ныряя в буйство пробивающейся листвы, хотел было плюнуть на это всё. Суван матюкнулся вслед, но потом мужчины всё-таки отмерли и двинулись дальше. Хёнджин ещё подумал: давай, мудень, выводи нас отсюда. Потому что реально: какого чёрта они забрели аж до северного озера? Скоро вечереет, в лагерь бы худо-бедно добраться, пожарить, что осталось после вчера, а утром — на станцию и по домам. На следующий день — на работу. Будь оно всё проклято. Суван его обогнал ещё и поплелся впереди процессии, гордячок. Конкретно же в данный момент Суван валялся на полянке с палатками, организованной в лучших традициях пеших маршрутов по местному лесу. Его голова. Технически, он находился в двух местах сразу: на полянке и в овраге. Обезглавленный. Практически, в потугах Хёнджина отсрочить время его кончины не было смысла — он даже не успел истечь кровью (Хван основательно затянул жгут, через час вполне закономерно начался бы некроз, так что с точки зрения оказания первой помощи при повреждении крупных артерий всё было супер и даже лучше), а откинулся из-за того, что башка вполне дипломатично была отделена от тела. Отрезана-оттяпана-оторвана. Любое из перечисленного. Труп на тропе к реке — это Джемин. Ёнвона он так и не нашёл. Листва, листва — сколько тут её? Кажется, что хватит засыпать все улицы Сеула плотным слоем. Городским было бы не привыкать — черви и личинки любят в прелом копошиться, правда? Хёнджин чувствует себя хуже. — Ну и куда ты бежишь, нежный? — Ты напился настойки Ёнвона, Хёнджин, тебя просто штырит… Просто кажется… Лодыжка хрустит, а голос за спиной звучит всё отчётливее: подбирается ближе и шепчет в самое ухо: — Ну же, обернись. Хёнджин — пока ещё — в своём уме. В хитросплетениях ветвей запутаться ничего не стоит. На шее, руках надуваются пятна от комариных укусов — куртка осталась на стульчике возле палатки. Одна рубашка на голое тело. Телефон тоже там. Совсем немного до зари. Ему нужно оторваться, найти дорогу до станции, позвонить. Хван даже не замечает, как вшибается в ствол кедра; стесанная кожа горит, но недостаточно сильно, чтобы перебить жжение за грудиной. Шаги позади громкие. Листва под ними кричит как в агонии. А ещё несёт нестерпимо. Костром, гарью, палёными ногтями и перьями. Светлеет непозволительно соблазнительно. Марево над их косогором пока что лишь уголком расползается, терракотовое, сочное, как будто с выходом солнца у него появится шанс. Надежда — сука, стучит в висках на пару с пульсом и мигренью, хоть он уже и чувствует лёд пальцев на шее. Озеро. Так близко. Бросишься — засосёт, не заметишь. Он и бросается. Насрать на станцию, на невыглаженный костюм, сваленный на кровать вместе с кучей вещей ещё в пятницу, на связь, которую здесь не ловит. Лучше самому, чем его руками. — Резвый-то какой. Он цепляет за шиворот, оттаскивает от кромки и толкает на стылый песок вблизи разросшейся осоки. Смотрит. У Хёнджина пульсация в голове пробивается с претензией на то, что стенка височной артерии не выдержит и всё-таки лопнет. Боже, пусть она лопнет. — Бога нет, в курсе? Беседует с ним. Умильно следит за подрагивающей губой и с хрустом наступает на пальцы руки. Хёнджин не кричит лишь из-за сухости в горле. А ещё потому, что после тех, других воплей, кричать уже просто не получается. Говорить тоже. — Что ж делать с тобой, а? Жаль одного оставлять — с тоски же утопишься. Совсем как человек выглядит. Но Хёнджин видел: и как быстро потухли глаза Сувана, и как посерел Джемин. И поляну, залитую малиновым-вязким, тоже видел. Ему бы по-хорошему пнуть этого, обмануть, повалить, оторваться. Только давит ощущение: не выйдет ничего. Не с ним. От существа фонит первородной дикостью и непримиримым безумием. Зыбкое чувство, мелькавшее на задворках, когда он закинул вещи в походный рюкзак и впервые сел на нужный автобус, расползается грязным масляным пятном. По коже — мурашками, внутри — ознобом. Наконец, давая понять: вот, чего ты опасался. Во вторник вечером отправил ответ на чужое сообщение с лаконичным согласием развеяться на природе — вот, когда стало слишком поздно. Находиться поблизости с ним — как глотать отраву. Сам себе в глотку засунешь по самые гланды. Хван каким-то шестым чувством понимает: Хозяин. И перестает жалко трястись. — Умница, молодец, может, ты ещё и полезным умеешь быть? — улыбка — оскал — хуже наждачки. По чужому лицу вскользь — отпечаток рассвета. Боязно перекатывается с щеки на подбородок и обрывается: падает к Хёнджину на грудь. Что-то там сдавливает. — Какой-то ты… Кукольный, — Хозяин наклоняется, сверкает малахитовым отблеском в глазах, — Как восковой, — касается лица, а потом больно тычет пальцем в щёку. Царапает ногтём: по краям ранки собирается сукровица, — Надо же, даже дышишь. Из Хёнджина вырывается не голос, а хрип: — Зачем ты их убил? — Как зачем? Захотелось. — Ты псих. — Кто? Я? — он по-совиному округляет глаза, — Я Чанбин, я тут Хозяин, а не псих. Странное слово… — чужая ладонь прихватывает тёмные волосы на макушке, сильно стягивая их в кулаке и не давая посмотреть мимо, — Сам придумал? — Да, сам… Становится душно. У Хёнджина когнитивный диссонанс, искажение реальности. Существо — ну совсем же выглядит как человек — почти ласково расстёгивает пуговицы на рубашке, ободрительно улыбается, и в то же время до резкой боли сжимает горло, перебирает слова, которых он в жизни не слышал. «Я выберусь». Маму нужно на следующих выходных в молл свозить; на работу ко времени вернуться: квартальная премия за опоздание рискует сорваться; выгладить рубашки же не забыть, в конце концов. Она так ругалась, когда он пару лет назад забросил походы в церковь — возможно, он спас себя от религиозного фанатизма, а она не смогла. Мозг плавится. Тем не менее, он знает слишком много молитв, но не верит. Не верил никогда до сегодня. Сейчас же почему-то отчаянно хочется довериться призрачному «Богу». Помоги. В чаще звуков нет совершенно. Что-то тут умерло. Умирало каждую секунду. Хозяин отскакивает. Хёнджин касается ладонью собственной груди, влипает пальцами в ту же хрень, что несколько часов назад окончательно испортила блевотные джинсы Сувана. Хрень, которая заставляет организм человека работать. Трава колет щиколотку. — Ну, что ты, не спи, ещё будет куча времени. Кусты с северного или западного или восточного направления шуршат. Хёнджин скорее инстинктивно поворачивается, приподнимается на локтях. То, что было в черепной, по ощущениям напоминает заботливо вываренную саговую кашу. Ветки ломаются под неловкими шагами. Это зверь? Волк? Он скорее обнаруживает себя стоящим на ногах, чем успевает проследить последовательность того, как сумел подняться. Хочется рвануть на юг или восток или запад – что там противоположное — подальше от шороха и неизвестного чего-то, что, не жалея, продолжает подкидывать лес. Ноги не отрываются от земли — Хозяин смотрит. — Хёнджин?.. Почему-то волк выглядит как Ёнвон. Без шерсти и с запущенной щетиной. А ещё где-то просрал свою малиновую шапку. — Почему он здесь? — не обращаясь ни к кому конкретно. — А почему ты здесь? Разве кто-то может уйти? — Хозяин скрещивает руки на груди, приваливаясь к стволу. — Хёнджин, что… Что с тобой? — Ёнван делает несколько нетвердых шагов и замирает. — Ты… — Но, вообще-то… — тёмная фигура приближается к нему, останавливаясь позади, шепчет на ухо, — Если ты сейчас поможешь мне добыть во-он ту глупую голову, я, так и быть, дам тебе фору до завтрашнего утра. Сумеешь удрать — считай, ничего этого не было. — Ничего не было… — Возьми. Он вкладывает в ледяную ладонь нож. Не очень большой, но тонкий, до безумия тонкий как раз, чтобы было легче резать кожу. Мясо. Мышцы. Хёнджин ведёт по пятнам пальцем — его собственная кровь. На животе застывает подтёк. — Хёнджин?.. — Ёнвон опасливо отступает. Бешеными глазами мечется между двумя застывшими на поляне, срывается обратно, туда, откуда пришёл. Орёт, как поросёнок, сбивается, падает и сдирает ладони. Чтобы через ничтожно малое количество времени вынырнуть на другом конце поляны. — Сука, блять, сука! Он исчезает и появляется, исчезает и появляется. Лес не отпускает. Хёнджин утирает влагу под носом, шмыгает. Не может заставить себя ступить дальше того квадрата, в котором оказался. — Хённи, время идёт… Когда запыхавшийся Ёнвон в очередной раз вываливается на поляну, он не даёт ему свалить — напирает всем весом, прижимая к земле, и приставляет лезвие к горлу. Парень вырывается, брыкается, но Хёнджин в отчаянии, он очень, очень не любит выбираться из дома, кормить комаров, кормить лес своей кровью. Чтобы вернуться, всего-то и нужно — полоснуть, протолкнуть лезвие до позвоночника, выход вот же, маячит прямо перед ним, сдавливает запястья до синяков. Карминное уже прорезается линией на желтоватой шее, ещё добавь усилий — и фора в двадцать четыре часа. Ну же, дружище. — Скоро уже солнце взойдёт, а ты тут возишься… Хёнджин переоценивает себя. — Ц, отдай! — Хозяин подлетает, как на пружине, вырывает нож и вонзает-вонзает-вонзает в мягкую плоть. Кровь брызгает на лицо и на клетчатую байковую ткань; за ней — чужой — не видно того, что там у него самого в области выше солнечного сплетения. Когда всё заканчивается — когда Ёнвон захлёбывается и будто проседает вниз на пару сантиметров — Чанбин брезгливо отряхивает руки и исподлобья смотрит на него. — Ну и что с непутёвыми обычно делают? Я ему единственному тут, знаете ли, с барского плеча нехуёвую возможность отстёгиваю, а он мне «не могу»… Стыд и срам, Хёнджин, стыд и срам… Хёнджину насрать. Хёнджин мешком костей дотекает до поваленного дерева и задницей впечатывается в мокрой мох. –… Господи, дай мне всецело предаться воле твоей святой, во всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня… — Да что ж… — Хозяин мыском ботинка откидывает руку трупа с дороги, — Нет его, нет! — Чанбин оказывается напротив в два прыжка и отвешивает пощёчину. Две. Три. — Не трепи нервы, а, и без тебя замучился я уже. Парень слепо уставляется вперёд. Чанбин отходит, дорезает лоскуты мышц, ломает позвоночник, с трудом отделяя голову от тела; нож и правда полная лажа, столько с ним возиться… Он поднимает обрубок за волосы и оглядывает его. — На, понесёшь. Отдаёт Ёнвона Хёнджину — его тут же выворачивает, около бревна, на синие цветы. А потом — периодически по пути, в последний раз — желчь вперемешку с кровью. Горло дерёт. Чанбин тащит тело по земле, схватив за ноги. Позади остаётся первая проснувшаяся птица и след на траве. В овраге их уже дожидаются Суван с Джемином (когда он успел их сюда притащить? Неужели прошло уже так много времени…). Ёнвон почти органично вписывается между ними. — Ну вот, сделано. — А где… Головы? Всех. — М? — Хозяин задумчиво оглядывает человеческие останки, — А, их я для рыбалки. — Для рыбалки?.. — Ну, опарышей знаешь? — Хёнджин пусто кивает, — Так вот, в мозгах неплохо плодятся, питание для них самое то. А рыбка как раз клюет на такую наживку. — Лучше червей? — Лучше червей. — Из меня тоже для опарышей корм сделаешь? — Из тебя-я?.. — Хозяин озабоченно поджимает губы. Хёнджин не отрывает взгляд от его глаз. Хочет сплюнуть в кусты подкатившую желчь, но послушно проглатывает. — Честно, даже жалко как-то. Расточительство. Такая кожа мягкая, можно было бы на новую куртку пустить, туда-сюда… Он снова блюёт. Хозяин похлопывает по спине, утирает рот тыльной стороной ладони. — Нежный-то какой, а. Сигарет не водится? О, другое дело. Он принимает всю пачку с двенадцатью невыкуренными и зажигалкой. Суёт в карман. Над головой пролетает быстрее пули птица. Будто боится ошпариться. Хёнджин поднимает голову. Дышит. Распахнутыми глазами следит за длинной рваной сетью лучей, путающихся в верхушках деревьев. Его мама тоже любит плести макроме. — Подойди-ка сюда, — Хозяин приманивает пальцем. Под ногами копошится муравейник. Хёнджин переступает через него, оказываясь напротив существа. Оно тут же смыкает руки на горле. Парень хватается за крепкие запястья, краснея лицом. Уши закладывает. — Пусь…ти… — Неа. Чанбин давит большим пальцем на кадык. Но не ломает — он мог бы сильнее. По черепушке бежит разряд, кислорода катастрофически не хватает. Изнутри рвётся последний хрип. Взгляд мутнеет. — Сука… — Хозяин отбрасывает его. Хёнджин задницей налетает на кочку, рукой влипает в лицо Ёнвона. Горло снова рефлекторно сжимается, но внутри всё ходуном. Он истерически отпинывает обрубок. — Что ж ты неживой такой, никакого смака… С третьего щелчка вспыхивает огонёк. Зажигалка — говно, давно нужно было заменить. Чанбин дымит сигаретой. Перед глазами пляшут мошки, не видно ни того, как раздражённо он курит, ни того, как затаптывает бычок. Под чужими подошвами — хруст веток. Хёнджин до жжения жмурится. Хозяин поднимает куклу за грудки и впивается в губы. Хёнджин, дыши, дыши, дыши. Промаргаться. Окинуть взглядом костяное кладбище слева. У тебя во рту просто кто-то копошится, всё окей. На ощупь пересчитать царапины на ладони. Скользнуть рукой в муравейник. Пусть кусаются. Хозяин тоже кусается. Или пытается сожрать лицо. — Вставай, кукольный мальчик. Он напоследок проводит по царапинам на груди, ногтём соскребая вялую корочку. В один рывок поднимает с земли. Отряхивает волосы от мелких веток, джинсы, байковую рубашку, неспешно застёгивая пуговицы одну за другой. Купол красно-оранжевого неба над лесом как мираж. — Не грузись. Пойдем, — Хозяин дёргает на себя за рукав; Хёнджин перебирает ногами на автомате, — нам ещё западный край обойти, на носу туристический сезон, столько возможностей для утренней рыбалки. Рассвет выжигает уродливые пятна на сетчатке.