Личная Фемида

Ближе к пяти утра взошло летнее ласковое солнце, разбудив чуткую природу за окном. Оно скользнуло по стволам и ветвям деревьев, бросив длинные чёрные тени на землю; очертания предметов в квартире становятся всё более чёткими под действием лучей. Свежий утренний воздух вытеснил давящую атмосферу ночи, которая уже не имела никаких прав хозяйничать: редкая перекличка птиц вперемешку с шуршанием зелёной листвы буквально захватывала дух, создавая ощущение безмятежности. Такое мягкое, тёплое и неподдельное утро. Самое начало дня, когда силы наполняют твою душу, вдыхая надежду и пронося её сквозь сомнения разума. Волны уже смыли следы на песке, а ветер ненавязчиво поёт свою протяжную кантату. Между тем и Алекси не спит: неведомая до того сила поднимает его с постели и призывает к действу. В этом случае нужно будить Олличку чудофразой «Ты спишь???», когда тот десятый сон видит, но Каунисвеси решает, что лишь поцелуй любимого пробуждает принцессу, поэтому наклоняется и осторожно накрывает своими губами уста Матела, после чего тихонько шепчет на ухо, —Вставай, хватит дрыхнуть, —и пока тот крутится, указывая около двадцати путей, куда Алекси сейчас может пойти в рань, перкуссионист внимательно, молча наблюдает сбоку, даже не думая заканчивать пытку. Конечно, его парень интересуется, за каким хуем делом его поднимают, на что Каунисвеси отмахивается и буквально подскакивает с кровати, —Я такое придумал, Олличка, это просто ужас как классно! Вставай, ну пожалуйста, надо всё сделать только сейчас, пока солнце не в зените и Меркурий не Ретроградный, ну давай, ну пожалуйста-пожалуйста, ты же меня любишь, —и нагло давит на слабое место, в мыслях уже торжествуя о победе и предвкушая предстоящий эстетический восторг. Спустя десять минут басист скидывает одеяло, поднимается с постели и медленно, еле перешагивая, ползёт в ванную комнату, а Алекси, чуть ли не подпрыгивая, следует сзади. Клетчатый плед ложится на широкие плечи Олли, пока тот покрывает бранью этот ненавистный день и не менее, на данный момент, надоедливого омежненочка, который буквально стирает последний выходной у занятого Матела. Каунисвеси решает, что лучший выход из ситуации на данный момент — спастись от гневающегося мужчины и быстренько прибрать наведенный вчерашним вечером срачник на кухне, ибо кудрявый вряд ли оценит такую чистоплотность и точно заставит мелкого делать коктейль с Мистером Пропером. На это дело уходит всего лишь двадцать минут: умелые ручки быстро шмыгают тарелки губкой и споласкивают кружки, сразу же ставя посуду на свое место. Когда вода почти что одновременно прекращает течь в ванной и на кухне, что-то щёлкает в мозгах темноволосого и он отлучается на секунду, принося в душ две табуретки, располагая одну за другой. На первую, что ближе к зеркалу, он усаживает Олли, на лице которого ясно выражено непонимание, а сам парень обосновывается на второй фурнитуре, пальцами зарываясь в кудри и перебирая их. Рука тянется к белому шкафчику и достает разные баночки— Алексиархат уже давно царит в этом доме, а значит, все полки будут заполнены разными флакончиками его уходовых средств замысловатой формы, они точно не вместятся в один отсек и будут раскиданы по разным ящикам. В одной из ладоней оказывается серебристый баллончик с лаком, а в другой, что становится на мгновение свободной, деревянная расчёска с редкими зубчиками. Каунисвеси чуть приподнимается, чтобы видеть Матела в зеркале, и начинает расчёсывать его волосы, иногда скручивая и раздвигая пряди в разные стороны, чтобы удостовериться в правильности своих решений насчёт причёски. Перкуссионист краем глаза замечает, как жертва его издевательств изо всех сил пытается не уснуть, с трудом разлепляя веки, и это, безусловно, льстит, заставляя сжалиться и сделать всё быстрее, ускорив процесс освобождения узника неиссякаемых идей. Гребешок оказывается в зубах, а пальцы фиксируют волосы в нужном положении, сразу же залачивая завиток, —Задержи дыхание на секунду, пожалуйста, — просит Алекси и продолжает скреплять завитки. Добившись нужного эффекта приподнятости спустя некоторое время, парень начинает работу над основной частью головы, теперь уже стоя на коленках на стуле. Колдуя над патлами ещё полчаса и, наконец, закончив с образом для них, Каунисвеси переходит к, наверное, его самому любимому делу: на туалетном столике оказываются палетки и различные, никому не известные, тюбики с вязким содержимым. Темноволосый перемещается на бёдра Олли и остаётся там, перекинув ногу, намекая на безысходность положения, —Я тут немножко наведу теней и все, честно, —врёт, причём нагло и в лицо. Собственно, как и всегда. Мягкие кисточки скоро и часто ложатся на кожу лица, создавая темную дымку, влажный стержень подводки касается места ниже слизистой, в области роста ресниц, и прорисовывает изгиб глаза, делая акцент на нижнем веке. Ещё пара штрихов, пара обслюнявленных ватных палочек—Олли же не брезгует, правда? И слава богам, — а также угробленных дисков: вот, теперь перед Алекси сидит не привычный возлюбленный, а богоподобный возлюбленный, чего Каунисвеси и добивался. Минутку-другую любуясь своей работой, парень подмечает недостающий элемент и отправляется за вчерашней посылкой, прихватывая ножницы и спешно разрезая картон вместе со скотчем. На пол чуть ли не валится всякая лабуда, и перкуссионист присаживается, теперь уже аккуратно рассматривая заказанные вещи. Взор сразу же цепляется за металлическую реплику тернового венка с шипами, поэтому тот быстро распаковывает его и цепляет на голову Матела. Отправив партера с запросом «А у нас есть хоть чо пожевать?!», Каунисвеси решает заняться собой и снимает халат, полностью обнажая себя и располагаясь у зеркала. Большой кисточкой он хаотично наносит черный пигмент на шею и ключицы, заходит на грудь и растушевывает края. Теперь он грязный, измазанный и вместе с этим вульгарный. Перчинки в образ помогает добавить холодная цепочка: она крепится чуть ниже кадыка, тонкие полосы струятся в разные стороны от середины, имитируя кости ребер, а броские свисающие камни на солнечном сплетении не могут оставить равнодушным даже далёких от искусства. Макияж век у Алекси в край отличается: аккуратная дымка превращается в смелые мазки, теперь красующиеся на слепной борозде, виски также украшаются тенями; брови укладываются с помощью геля и прорисовываются четкие границы их формы. Образ создаёт ощущение полного бунтарства, авангардности и щепотки резкости; осталось добавить жалость во взгляд и сформировать гнездо на голове, с чем Каунисвеси, естественно, отлично справился. С кухни доносится аромат свежего кофе, и даже среди этих терпких ноток темноволосый может уловить запах неповторимой классики: бутербродики из ржаного хлеба, плавленого сыра и огурца вместе с помидорками. А ещё сверху охотничья колбаска, но её немножко, чтобы жирно не было. Босые ступни еле слышимо передвигаются по полу, и парень уже заглядывает через дверной косяк, внимательно следя за действиями Матела. Тот, как самый что ни на есть заботливый и нежный избранник, подготавливает стол для трапезы и раскладывает кухонные приборы, пока Алекси на его месте просто кинул бы блюдо в лицо и вилку вместе с этим, невозмутимо произнеся «Сильвупле ебать» и скрывшись в другой комнате. Но нет, на месте такого невежи любезный Олли, который и покушать подаст, и ротик подотрет, и в лобик чмокнет, —а между тем, темноволосый уже усаживал свою жопку за стол, — существует в доме, нежели парень, который манерам явно обучаться не хочет. —И что мы собрались делать?,—доносится с другой части кухни и Каунисвеси отрывается от еды, переводя взгляд на возлюбленного, —Короче, слушай, только внимательно! Ты— мой бог, я— твой грешник. Ты— вершитель земских судеб, заметивший ещё одного смертного за нарушением законов и впоследствии устроив на небесах ему суд. Как древнегреческая богиня Фемида, только в улучшенной версии, —уплетая сендвич, Алекси иногда останавливался, чтобы прожевать еду, —Знаешь ее? Фемида была древнегреческой богиней, связанной с божественным законом, порядком и справедливостью. Она была известна своим острым умом и беспристрастностью, выступая олицетворением правосудия вместе с весами в одной руке и завязанными глазами, что усиливало эффект холодного ума. Также ее связывали и с мудростью, ведь косвенно она управляла прорицанием и ясновидением. И, конечно, передо мной, нарушителем всех правил, ты не смог устоять. Не волнуйся, ничего ниже торса не будет видно, на уровне конца рёбер максимум, —усмехнувшись, тот минует косой взгляд и упрек Олли насчёт одежды, запивает кусочки кофе с молоком и поднимается с места, —Мне очень захотелось, чтобы у нас была красивая общая фотка. А так тебя осрамить, просто сделав снимок нас, целующихся на фоне какой-нибудь скучной природы, я не могу, —подойдя ближе и обведя очертания носа Матела кончиком пальца, Алекси улыбается и берет партнёра за руку, —Пойдем? Оба стоят на белом фоне в спальне, Каунисвеси то и дело, что бегает, суетится и ставит небольшое зеркало напротив вскоре уже стоящей вместе пары. Несколько раз поправив волосы и ещё больше взлохматив их, он пялит в отражение, позирует и перемещается к заместителю Фемиды, начиная выстраивать его положение, —Значит так, вот это в левую руку берешь, —и протягивает утонченные золотые весы, на поддоне которых лежат лепестки роз, —заметьте, лишь на одной стороне, — Руку вытяни, в локте не сгибай. Пониже. Ещё ниже. Теперь согни и немного ко мне. Ага, пальцем надави на длинную балку и сделай весы неуравновешенными, чтобы часть с цветочками свисала. Вот! Отлично, ты у меня молодец. Смотри прямо, в камеру, взгляд суровый, уверенный. Ну нет, не такой, будто ты убить меня готов, наоборот, —когда перкуссионист думает о глазах, он напрочь забывает о повязке и достает ее из сваленных вещей. Она уже завалилась и испачкалась, но это парню по всей видимости не мешает, —Стой смирно, —и располагает ткань на шее в развязанном состоянии. Концы обшарпанных лоскутков ложатся на правое плечо, оно совершенно не колеблется от прикосновений и Алекси это беспрекословно нравится, —ВОТ, ДА!!! Брови сведи немножко, уголки губ чу-у-у-ть-чуть вниз. Просто расслабленное состояние, хорошо? Ну и нижнюю челюсть сильно не опускай, просто сомкни внутри зубы. Теперь правую руку положи мне на подбородок, как бы снизу обхвати. И держи, немного приподнимая к себе. Я буду смотреть на тебя снизу вверх, ты не реагируй. Ладонь опускается на нужное место и чуть сжимает выпуклую кость, а сам Каунисвеси следует своему же плану, и, теперь уже таращась так жалко, беспомощно и прискорбно, закусывает нижнюю губу в последний момент. Таймер срабатывает через десять секунд и фотография сразу же сохраняется на устройстве, темноволосый спешит посмотреть на результат и восторгается сделанным снимком, —Смотри, мы тааак тут получились, это просто бомбо-сексично, ещё умножить на десять в третьей степени! Ну, ты сам посуди, —показывая результат Олли, Алекси таращится так, что чуть улыбка по швам не трескается, —Подожди, может ещё одну? — и когда возлюбленный безмолвно сдаётся, понимая, что тут уже вряд ли удастся протестовать, перкуссионист ставит камеру обратно и назначает время для снимка. Пока Матела не успевает опомниться, Каунисвеси встаёт на носочки и обвивает его шею руками, цепляя шелковую бежевую ткань, что искусно струится по телу; выгибая поясницу и фиксируясь в одном положении, пока он второй раз за день целует своего избранника; да ещё и очень развязно, как следует настоящему грешнику, слизывая кончиком свои же выступившие вязкие слюни с нижней губы; и его это забавляет, ибо власть над богом присуща лишь творцу, а здесь душой завладел порочный земной, не ведающий, что творит. Щелчок символизирует сделанную фотографию, Алекси не хочет отстраняться, но ему приходится. Глянув на результат, он ухмыляется и довольно потягивается, снова вешаясь на шею, —А вот последний кадр я поставлю себе на обои. Ты должен сделать то же самое с первым, не волнуйся, я же помню, что ты стесняешься, —Каунисвеси перебирает пальцами в районе затылка, щупает буквально застывшие локоны и чуть склоняет голову, —Вдруг люди посмотрят. А тут такой срам, такой стыд, такое извращенство… В любом случае, я подредачу на ноуте, перекину потом и пришлю, ладно? Ты у меня самый красивый, —проведя ладонью по щеке Олли, Алекси чуть смазал его тени, проведя тонкие линии вниз, —А давай я тебя отдельно сфоткаю?