Дверь на запястье

      У Линь Цюши никогда не было метки с именем соулмейта, но была Дверь. Маленькая и изящная, она красовалась на его запястье с самого рождения и никуда исчезать не собиралась.              — Бедный, — плакала его матушка вечерами, думая, что он не слышит, — бедный мой Цюши. Всю жизнь в одиночестве… За что… Почему именно он? Мой бедный, бедный сыночек…              Линь Цюши кривил губы и надевал наушники. Садясь на подоконник и смотря в окно пустым взглядом, он думал, что, должно быть, не заслужил и никогда не заслужит вторую половинку. Вот и все. Должно быть, не очень-то хорошим человеком он был в прошлой жизни. Должно быть, и в этой он из себя ничего ценного не будет представлять, вот и… Вот и все. Не нужно маме плакать. Он же не плачет. Больше не плачет.              — Почему ты скрываешь имя своего соулмейта? — допытывался до Линь Цюши У Ци долгие годы после знакомства.              — Не скрываю, — равнодушно раздавалось в ответ.              — Ага, конечно! Братец, твоя повязка скоро врастет в кожу! Ты хоть в душе ее снимаешь?              — Снимаю.              — Тццц! Да ну тебя! Вот упустишь любовь всей своей жизни, я посмотрю, как ты запоешь!              Линь Цюши в такие моменты молчал и лениво продолжал играть в телефон. И пусть лицо его выражало лишь равнодушие, внутри затапливала органы горечь. Ну ничего… Ничего. Он ведь не один такой… Не повезло, с кем не бывает.              А потом в его жизни появились Двери. И эти Двери, в отличие от маленькой и симпатичной татуировки на его запястье, были полны опасности и смерти. Линь Цюши, пройдя несколько из них и узнав свой диагноз, хохотал до слез и колик в животе. «Вот оно что! — думал он. — Я рожден не для отношений и не для любви, а для того, чтобы сдохнуть, проходя эти чертовы Двери».              — Ты сияешь ярче всех, кого я когда-либо встречал. Поэтому ты из тех, кто будто создан для дверей, — много позже говорил Жуань Наньчжу с таким торжественным и серьезным видом, что Линь Цюши снова хотелось и плакать, и смеяться.              Ах, знал бы Наньчжу!              Наньчжу…              Линь Цюши засыпал с его именем в голове, бодрствовал с его именем на устах и даже на пороге смерти думал только о нем. Этот человек с такой же плотной повязкой на запястье, как и у него, делал больно одним своим существованием. Прекрасный, чудесный, умный и могущественный Жуань Наньчжу держал в своих ладонях сердце Линь Цюши и, казалось, не знал об этом. Намекал, играл, улыбался, но не знал. Разве стал бы он делать так больно Линь Цюши своими заигрываниями, если бы знал, как сильно он в него…              Нет. Линь Цюши кусал губы и тер свою Дверь под повязкой. Не нужно ему было даже думать о чем-то подобном. У Жуань Наньчжу — такого идеального и замечательного — не могло не быть соулмейта. Такого же идеального и замечательного, как и сам Наньчжу. Прекрасная девушка или милый юноша когда-нибудь появится, и сомневаться было не нужно, а Линь Цюши…              Линь Цюши был рожден для Дверей.              Для Дверей и одиночества.              Вот только… Однажды Жуань Наньчжу поцеловал его.              Мягко прислонившись к его губам, Жуань Наньчжу сказал:              — Сладко.              И говорил ли он про конфету, которую Линь Цюши ел, или про самого Линь Цюши, так и осталось загадкой, потому что его об этом так никто и не спросил.              «Может ли быть, — думал Линь Цюши ночами, когда Жуань Наньчжу избегал его, — что он просто поддался эмоциям? Что он ошибся? Хотя, что тут гадать, конечно, он ошибся… С чего бы ему даже думать обо мне как-то по-другому…».              Линь Цюши кусал уголок подушки, пытаясь заснуть, потому что так лицо к утру оставалось сухим и совсем не опухшим. И если кто-нибудь спросил бы его, он бы ответил, что какой мужчина будет плакать в свои двадцать шесть? Это просто постоянный стресс из-за прохождения Дверей. Это просто чужие смерти. Это просто…              Линь Цюши кусал губы, срывал повязку с запястья и смотрел на маленькую изящную Дверь. Только со смертью Тань Цзаоцзао он понял, как сильно ненавидит это маленькое тату и… как сильно любит его. Смерть подруги разбила ему сердце, но подтолкнула к нему Жуань Наньчжу. Того самого Жуань Наньчжу, который держал его в объятиях и обещал больше никогда не оставлять. Не покидать до самой смерти: его, Наньчжу, смерти или смерти Линь Цюши. И Линь Цюши не оставалось ничего, кроме как верить, отбросив горечь и страх назад. Может быть, Жуань Наньчжу не был его соулмейтом, но, по крайней мере, он был его.              Его возлюбленным. Его любимым. Просто его.              И Линь Цюши не собирался убиваться по поводу того, что, возможно, когда-нибудь на пороге их дома появится тот, кто действительно предназначен Жуань Наньчжу, и «его Наньчжу» больше не будет.              Не собирался.              Но убивался.              — Почему так смотришь? — лукаво улыбался Жуань Наньчжу, снова играя одну из своих любимых ролей.              — Ты красивый, — отвечал Линь Цюши бесхитростно. — Хочу на тебя смотреть.              Жуань Наньчжу наиграно ахал, хотя улыбка его становилась в такие моменты по-настоящему довольной.              — Ах, Цюши, Цюши… И у кого только научился?              «У тебя, — думал Линь Цюши, не прекращая смотреть, — только у тебя. Знал бы ты, как я хочу умереть до того, как кто-то другой скажет тебе это».              И, слава богам, Жуань Наньчжу не знал. Он не снимал повязку с запястья, как и Линь Цюши не снимал свою, но не обращал на нее никакого внимания, ведь все его внимание всегда было направлено лишь на человека, но никак не на надпись… которой даже не существовало.              — Любимый, — мягко позвал Линь Цюши вернувшегося из-за одиннадцатой двери Жуань Наньчжу. Год разлуки дался ему настолько тяжело, что голос постоянно срывался, а мысли путались. Он так боялся, что Жуань Наньчжу предпочел иллюзорный мир настоящему и что ему, Линь Цюши, всю жизнь придется жить одному… И даже не из-за какого-то несуществующего соулмейта! — Что же ты такое?              Жуань Наньчжу поднял глаза от книги, которую читал, посмотрел на Линь Цюши сияющими глазами и улыбнулся:              — Я твой молочный чай.              Пока Жуань Наньчжу отшучивался и дурачился, Линь Цюши поднялся с кровати и пошел в ванную. Он даже не видел необходимости оборачиваться, чтобы рассмотреть, как губы Жуань Наньчжу шепчут: «Я — дверь», ведь теперь Двенадцатая дверь была запечатана для всех, но открыта для него. Для него одного.              В тот вечер Линь Цюши счастливо смеялся, подставляя лицо потокам воды. Изображение двери на его запястье, наконец-то, не было ничем закрыто. Он и не хотел больше скрывать его.              Если его Дверь — это Жуань Наньчжу, Линь Цюши хотел бы видеть ее всегда.              — Веселишься без меня?              — Вовсе нет, — фыркнул Линь Цюши, с трудом скрывая улыбку и оборачиваясь к пробравшемуся в душ Жуань Наньчжу. — Дочитал?              Жуань Наньчжу пожал плечами и обольстительно улыбнулся:              — Как раз добрался до самого интересного.              Линь Цюши с трудом, но все же сдержался, чтобы не закатить глаза, вместо этого с обожанием наблюдая, как обнаженный Жуань Наньчжу тянет к нему свои крепкие руки. Невольно его взгляд соскользнул и упал на чужое запястье… и так к нему и приклеился.              Линь Цюши.              Линь Цюши.              Линь Цюши.              Его имя повторялось на запястье Жуань Наньчжу несколько раз, словно Вселенная, назначая Двенадцатой Двери соулмейта, боялась, что эта самая Дверь что-нибудь не так поймет.              К счастью, Жуань Наньчжу понял все правильно еще тогда, когда человеком-то не был и меток никаких не имел. К счастью, Жуань Наньчжу был влюблен в своего человека так же, как и Линь Цюши был влюблен в свою Дверь.