От смерти не убежать

      – Смерть, не страшна. Я видел ее.       У нее нет длинных обтянутых белой кожей рук с цапкими и острыми, словно бритва, ногтями с гниющей окровавленной плотью под ними. На ней нет черного, словно ночь на севере, плаща с капюшоном, что закрывает ее узкое и угловатое лицо с сеткой глубоких и уродливых морщин, с безумной от своей добычи улыбкой. У нее нет косы с черной извилистой, как жизни людей, рукояткой, обмотанной цепями, коими она удерживает бегущих от нее людей. Нет ястребиного лезвия из черного серебра, запачканного в тягучей бардовой крови, что капает на пол.       – От нее не убежать. Я пробовал.       Мои ноги бежали быстрее истребителей, свистящих над головой. Дыхание было громче автоматных очередей над ушами. Я наматывал белоснежные бинты на плоть моих союзников, на свою. На перевязках тут же расплывались алые пятна крови. Меня тошнит. Я ставил катетер с прозрачной трубкой, по которой бежали ценные лекарства и… кровь. Опять кровь. Я вливал литры дешевого алкоголя в молодых, едва окрепших, ребят, чтобы хоть как-то притупить горячую боль в простреленных телах. Обезболивающие закончилось еще месяц назад. Они скулят, от боли в сжатых голодных желудках, в которые вливают отстойное пойло. Перебинтовывал рваную дыру от пенящийся пасти бездомной собаки, брошенной где-то на краю сгоревшей деревеньки. Штанина на лодыжке не стала мгновенно черной и липкой, значит на время можно было позабыть о ней.       – Она настойчива и всегда забирает свое.       Это было мучительно. Я не хотел есть, но хотел пить, я не пил уже несколько часов. Не мог. Я взял в руку жестяную кружку с булькающей на дне водой цвета стекла от винных бутылок. Страх, неописуемый страх сковал мое худое тело, сжал горло, не давая вздохнуть и уж тем более выпить. Заставлял мои руки дрожать, так сильно, что после приступа они болели еще несколько часов… или дней? Рана на лодыжке воспалилась, болела. Ночью, я просто не мог заснуть, а когда погружался в нервный отдых без сновидений, просыпался. Потный, с учащенным дыханием, быстро бьющемся о ребра и легкие сердцем и скованный чем-то неизвестным. Я чувствовал, что что-то сидит на мне, смотрит в душу, читая все потаенные страхи и подавленные алкоголем догадки. У этого не было глаз, но оно впивалось в меня своим взглядом, пожирая мое сознание и здравомыслие к чертям.       – Смерть, она прекрасна. Я чувствовал ее.       Ее тонкие белоснежные, как дорогущий жемчуг, пальцы одним лишь касанием утоляют жажду, забирают всю боль из ноющих конечностей и открытых рваных ран, изливающие грубыми толчками кровь, которую сердце еще пытается гонять через перерезанные вены. Вливает звенящую и отвлекающую пустоту в уже не болящую голову. Мысли пропадают, их заменяет желание окунуться в теплые объятья Морфея, чтобы он, как в детстве, подарил сны, до краев наполненные яркими путешествиями, влажными фантазиями, склизкими кошмарами. Упасть в лишенную всего тьму.       Я перестал думать, перестал волноваться, перестал есть, перестал пить, перестал двигаться, перестал моргать, перестал дышать, мое сердце перестало биться.       От Смерти никто и никогда не убежит.