Задыхаясь от отчаяния

Тихая мелодия рояля стала отдаленным, почти неслыханным фоном для писателя, что вслух читал строчки новой главы. Фредерик его так же не слушал, как романиста не слышал его игры, надеясь погрузиться с головой в свою собственную музыку, столь хрупкую и нежную, сколько фальшивую и пустую, не наполненную ничем кроме глухой безнадежности. — Фредерик, ты в порядке? — тёплые руки внезапно опустились на плечи композитора, заставляя его вздрогнуть от неожиданности. Голос писателя звучал слишком искренне и обеспокоенно, возвращая музыканта в детство, в свое поместье на руки родной матери, что счастливо обнимала его в одном из многочисленных коридоров. — Ты не ответил на вопросы, что я тебе задал ранее. — Прошу прощения, — пианист потупил взгляд, осторожно разместив руки на коленях, а затем мягким движением опустил крышку, скрывая клавиши от их пристального изучения чужими глазами. — Не мог бы ты повторить? — Когда твою игру не слушают, ты будешь играть снова? — Не думаю, что смогу повторить, то, что я — — Вот и я не смогу повторить, Фредерик. Ты же не глупый, можешь понять это, — Орфей нагло прервал музыканта, не позволяя ему договорить — Ты же почти меня не слышишь. Что за столь важные мысли тебя отвлекают? Писатель продолжал говорить. Он говорил, казалось, долго и слишком уж нудно, но с каждым новым словом Фредерик все сильнее погружался куда-то в свои мысли, запутанные и далёкие. Все громче становился, внезапно появившийся, звон в ушах, и вмиг дышать стало так трудно, что казалось, будто в комнате в одно короткое мгновение пропал весь кислород. Слова писателя уже давно пролетали мимо ушей музыканта. Он был где-то далеко, голос слышался так, будто композитор находился под водой. Голова вдруг загудела, и чем больше говорил писатель, тем сильнее она начинала гудеть, словно где-то внутри заложили бомбу, что вот вот должна была взорваться. Резкий стук в окно привлёк внимание Крейбурга и он одним, уж слишком резким движением повернулся в сторону звука. Яркий, будто фонарь, красный глаз глядел прямо на него через тонкое стекло. Огромный чёрный ворон стучал по окну своим клювом, будто предупреждая, что с минуты на минуту ворвётся внутрь чтобы напасть и сожрать, раздирая плоть на куски. Орфей продолжал говорить, он повысил голос, но композитор словно завороженный смотрел в окно, следя за каждым движением огромной и опасной птицы. Всё сильнее и быстрее стучало его сердце, дышать и вовсе вдруг стало невозможно, а ворон только активнее стучал клювом по стеклу, будто часы, что тикали до того, как отбить полночь. Музыкант положил руку на сердце и согнулся, надеясь успокоить бешено колотящееся сердце, глубоко и быстро дыша, пытаясь набрать в лёгкие воздух, которого катастрофически не хватало ему сейчас. Стены стали давить на него, они словно сужались, желали запереть его в этой коробке, приблизить к огромной птице за окном. Прикосновение к руке, горячее, родное и приятное, в одно мгновение успокоило душу, желающуб вырваться из тела, как птенец, зажатый в руке своего мучителя. Писатель теперь сидел на банкетке рядом с музыкантом, держал его за руку и смотрел внимательно, проникновенно. Он только что кричал? Или это всё было лишь глупой галлюцинацией? Фредерик не знал. Теперь тот ворон казался вымыслом, глупой шуткой больной фантазии, сломанного разума. Орфей был рядом с ним, держал за руку, пытаясь поддержать или как-то помочь, и, кажется, он выглядел обеспокоенным, переживающим. Но скоро он ушёл, оставив музыканта наедине с самим собой и своими мыслями, однако так же быстро вернулся со стаканом воды и осторожно протянул его пианисту. — Вот, держи, должно стать легче, — тихо произнёс романист, присаживаясь рядом и слегка поглаживая Фредерика по спине, в один момент остановив руку. — Что же с тобой в последнее время происходит? Ты сам не свой. — Кажется, я видел там птицу? — будто у самого себя спросил Крейбург, глядя прямо в высокое окно. — Черного ворона. Он был очень большим. — Фредерик, тебе просто стоит больше отдыхать, — мягко улыбаясь говорил парень, осторожно перекладывая руку со спины на чужое плечо и помогая встать, убирая уже полупустой стакан на тёмный рояль. Он стал медленно вести музыканта к кровати. — Ты мало спишь, вот и мерещится тебе невесть что. —Орфей, но я действительно видел в окне птицу. — Фредерик вырвался из чего-то, похожего на мягкие объятия, окутывающие его, словно мягкий хлопок, и отошёл к тому самому окну. Вроде бы, несколько дней назад его закрывали шторы. — Прямо здесь, за стеклом. Она билась клювом о него, тут даже трещина осталась! Подойти, посмотри! Трещина и правда была, но стоило музыканту отвернуться, а Орфею подойти, как снова стекло стало абсолютно чистым, словно оно было новое, только купленное. — Как же так. Здесь точно была трещина. Голос Фредерика стал тих, казалось, будто он охрип, и наконец отброшенные формальности вмиг дали знать о том, что он совсем потерял уверенность в своих словах. Писатель же, все так же бережно, словно прикасается к хрупкому фарфору, положил ладонь на чужую руку и осторожно повёл композитора к кровати. Совсем ненавязчиво посажил и остановился рядом, глядя, как пианист будто не живая кукла сидел, смотря в одну точку немигающим взглядом. — Тебе точно стоит поспать. Я думаю, тот матч оказал слишком большое впечатление на тебя. Сначала ты подозреваешь меня в том, что я являюсь тем сумасшедшим бароном, теперь тебе мерещится какая-то птица. Что дальше? — романист говорил мягко, однако все же в голосе слышались нотки осуждения, что смешались с наигранным негодованием. — И где же тот холодный, проницательный и очень умный молодой человек, с которым я решил провести всё время в этом поместье? Ты становишься параноиком, Фредерик. — Замолчи наконец. — глухая прошипел музыкант, наконец скинув с себя плащ. — Ты подтверждал мои слова. Это не бред сумасшедшего. — Мне кажется, что ты услышал то, что тебе хотелось услышать, а не то, что я тебе сказал. Отдохни, мой милый пианист. После этих слов Орфей ушёл, оставил музыканта наедине со своими мыслями и чувствами, посеяв в светлую голову зерно глубокого сомнения. И он не суумеет уснуть, пока не зажжется тусклый свет ночника, что подарил ему Джозеф. Тёплое свечение помогало пианисту погрузиться в мир сладких сновидений, приятных, но оттого столь тоскливых, что хотелось бы просто очнуться наконец, как от кошмара, вскочив на кровати крепко хватаясь за рубашку в области сердца. Однако не вышло у него проснуться утром, лишь поздним днем, когда время близилось к вечеру, а тёплое солнце уже грозилось зайти за горизонт и спрятать свои лучи в деревьях. Писателя в комнате не было, что отчего-то больше пугало, чем расстраивало. Музыкант поднялся с мягкой кровати, быстрым движением выправил свой плащ, надел его на слегка помятую после долгого крепкого сна шелковую рубашку и направился в тёмный холодный коридор. На его удивление шторы действительно исчезли и сколько бы он не шёл, он не мог найти ни одного закрытого окна. Остановившись у одного из них, он выглянул наружу, осматривая чёрные еловые деревья. Они будто повторялись, сам лес теперь выглядел таким фальшивым, словно это был просто рисунок хорошего художника. И музыканту казалось, словно из этого леса на него смотрит тысяча глаз. Фредерик старался не думать об этом. Он только шёл вперёд, задернув плащ, чтобы не чувствовать страшного холода, что вдруг пробежал по спине от одних только мыслей о том, что гадкие чёрные птицы наблюдают за ним где бы он не находился. Ноги сами вели его куда-то и он не до конца понимал куда, стараясь заглушить тысячу голосов в своей голове, что повторяли то, чего он желал больше никогда не слышать. Вернулся в реальность Фредерик только тогда, когда остановился у комнаты, что была выделена Аде Месмер как кабинет. Конечно, Крейбург осознавал, что доверять психологу, а уж тем более, психотерапевту, как специалисту в этом месте нельзя, все-таки она практиковала больше гипноз, однако отчего-то его мозг привёл его именно сюда. Или он сам захотел к ней прийти? Да только мысли о лоботомии, что проводят доктора и психологи, что направляют на эти сомнительные процедуры, все ещё роились в его мыслях подобно червям или надоедливым мухам. Он уже даже собирался уходить, да только вот как нельзя вовремя выходивший из кабинета Эндрю спугнул все его планы и заставил местного «психолога» обратить на Крейбурга внимание. — Ты хотел зайти? — спросила девушка, что спокойно ела конфеты, предназначенные, вроде как, гостям. — Заходи, я как раз готова принять ещё одного незваного гостя. — Прошу прощения, мисс Месмер, у меня просто возникли некоторые… Трудности. — спокойно ответил Фредерик, заходя в кабинет и закрывая за собой дверь, будто и в самом деле желал прийти за советом. Однако взгляд его зацепился за одну незначительную деталь. — Почему у вас нету штор? — Шторы. — Задумчиво произнесла Ада, чуть прищурившись, словно этот вопрос действительно был столь важным, что даже поиск смысла жизни отходил на второй план. — Должна признать, с такой проблемой, требующий консультации с психологом, я сталкиваюсь впервые. Их просто убрали, а это имеет значение? — Нет нет, это не мой вопрос, не подумайте, — поспешил вдруг оправдаться музыкант, чем, кажется, только сильнее вызвал подозрение в чужих серых глазах. — Понимаете, во всем поместье вдруг исчезли шторы, вот я и обратил внимание. Странно это все. — Не вижу в этом ничего странного, ну сняли их и сняли, может быть барону просто не нравится их цвет? — Может быть, вы и правы, мисс — Ну хорошо, говори, что у тебя за трудности? — девушка быстро перевела тему, и смотрела с лёгкой улыбкой на пианиста, что держался ровно, пусть взгляд его и бегал, выдавая неуверенность и страх, необоснованное беспокойство. — Я хочу знать, с чем имею дело. — Вы уж не сочтите это небольшим пустяком, однако меня беспокоят птицы. Как вы считаете, мисс, могут ли они наблюдать за нами? — с ноткой недоверия вдруг послышался вопрос, Фредерик говорил тихо, почти заговорщески. — Могут ли они передавать своему хозяину информацию о том, что они видели? — О, почему вы об этом задумались? Когда в первый раз в вашу голову пришла мысль об этом? — Вы, может, знаете, что я сейчас живу в одной комнате с господином Орфеем и после нескольких диалогов с ним, ко мне закралась мысль о том, что он может наблюдать за каждым из нас. Договорить музыканту не дал громкий стук в дверь, а затем внутрь зашло два человека. Собачка психолога быстро, с радостными криками, приблизилась к девушке и обняла ее, а вот романист лёгкими, почти невесомыми, шагами подошёл к Фредерику и взял его под руку. Месмер лишь провожала музыканта, спокойно идущего за писателем, взглядом. Она быстро догадалась, что эта история намного более запутанная, чем показалось ей на первый взгляд. Улыбка романиста была уж слишком странной, а зашуганный, неопрятный и уж слишком обеспокоенный аристократ, только закрепляли в ней эти мысли. — Эмиль. Кажется, грядет буря.