Small choice in rotten apples

      Этим всё кончилось.       Душераздирающей ссорой и пепелищем.       Он захлопнул дверь, прижался к ней на мгновение, чтобы вдохнуть поглубже, и понёсся вниз по лестнице, готовый к тому, что его попытаются остановить. Но криков в спину не было. Не было даже скрипа открывающейся двери. Только щелчок замка.       Решение родилось моментально: ехать. Как можно быстрее ехать обратно.       Отдышался он только у входа в метро. Лёгкие рвало от бега, лямка полупустой спортивной сумки сползала с плеча. Он оглянулся, будто мог увидеть отсюда собственный дом, но тот уже был отделён непреодолимыми сотнями метров. Возвращаться было некуда. Он поправил сумку и пошёл дальше.       Стоило ему выйти за калитку ЖК, разом отшелушились все московские привычки: он путал станции метро и бесконечно задевал прохожих громоздкой сумкой, будто ему снова было четырнадцать, будто он впервые попал в столичную толпу.       Да. Этим всё кончилось. Толкотнёй в подземке, забытым проездным и прыжком через турникет.       А ещё билетами, привокзальной забегаловкой с липкими клеёнчатыми скатертями, причитанием женщин с клетчатыми котомками, пустым и гулким среди ночи залом ожидания и лязгом поезда.       Раньше в поездах он засыпал с наслаждением; не было для него ничего более убаюкивающего, чем натужный скрежет тысячетонной железной гусеницы, мчащейся в ночь по извилистому серебру рельсов, особенно когда вокруг пустая, бездонная неизвестность – одни вопросительные знаки. Однако в этот раз заснуть не удалось даже на жалкие полчаса: дорога стала буферной зоной, моментом свободного падения между прыжком в звенящую пустоту и сокрушительным ударом об асфальт. Когда все решения уже приняты, но последствий ещё нет.       После суток в купе за окном проплыла плашка с названием населённого пункта, и от неё повеяло таким сюрреализмом, что в глазах помутилось на секунду. Казалось, это просто сон, и он вот-вот кончится, но сердце ёкало вхолостую.       Это явь.       Белые буквы на синей табличке. Он снова здесь.       Он не привык так ездить, не привык к поездам и неуютным облезлым станциям. К этому конкретному вокзалу с одиноким ларьком на тянущемся к горизонту перроне тоже не привык. Он был здесь один-единственный раз, четыре года назад, когда трава была зеленее и переезд в Москву казался билетом в светлое – и нефильтрованное, как шутил Никита – будущее. Забавно, что снова сюда, на крохотный вокзал с одним несчастным перроном, его тоже привёл Никита.       Выход в раннее летнее утро. Это пока ещё улицей можно было дышать, и листья упруго дрожали от вольно гуляющего по пустым дорогам ветра. А скоро должно было подняться солнце, залить палящим янтарём улицы и совсем не оставить воздуха. Он отчётливо помнил последнее проведённое в этом городе лето – пыльное, невероятно душное и несносно горячее. Это было лето-столпотворение, когда все куда-то неслись, разбирались с документами, искали билеты, паковали чемоданы, а ему было только четырнадцать и в общей суматохе ему принадлежал весь мир. Пока взрослые часами сидели в очередях и говорили по телефону, он лежал на гараже у стройки и даже не думал о новой московской жизни. Заглядывал за непреодолимый (две пробоины) забор из профнастила, любовался заросшими бурьяном кушерями с символической горкой строительного мусора, которую тоже одолела природа. Дети помладше туда регулярно лазали, а он только наблюдал. По вечерам аккурат промеж многоэтажек, заслонявших всё, что расстилалось за стройкой, закатывалось солнце.       Но ни выгружаясь из вагона, ни выходя из здания вокзала в дремлющий город, ни трясясь потом в автобусе, он не позволил себе мысленно вернуться в то лето. Напротив – цеплялся за близкое и материальное. Шарил взглядом по дребезжащим за окном улицам, старался угадать, что ждёт за поворотом. Много здесь изменилось с его отъезда? Достроили несуразно грандиозный отель или нет? Сняли тот древний плакат или он до сих пор поздравляет прохожих с новым две тысячи пятнадцатым годом?       Он вышел на остановке, по стеклу которой как из баллончика была распылена равномерным слоем грязь. В смешанных чувствах пересёк площадь с Лениным в хрестоматийной позе со вскинутой рукой, вошёл в парк. Кивнул знакомой музыкантке, которая играла здесь с мужем долгие годы – они ходили в смешных вязаных шапках и трясли дредами, и их знали все, и все думали, что перестанут верить в любовь, если эти двое однажды не появятся в парке.       Прошёл через двор Иры. Замер около детской площадки, надёжно спрятанной в тени деревьев и разорённой временем. Дети тут давно перестали играть, но здесь взрослел Никита. Сюда нужно было приходить каждый раз, когда он не возвращался домой на ночь, сюда ему вызывали однажды скорую и на этом же самом месте, кажется, он сделал Ире предложение. Мать говорила что-то такое, щедро сопровождая презрительными комменатриями о провинциальном убожестве.       Домофон, тринадцатая квартира – он помнил, потому что Никита часто шутил о чёртовой дюжине. Спустя десять секунд – шипящий от искажения динамиком, безмерно усталый и слишком взрослый голос:       – Кто там?       Послышалось, как Ира на том конце обессиленно вздохнула. Наверняка наморщила тоненько выщипанные брови и потёрла переносицу, как всегда делала.       – Говорите, ну?       – Паша, – слетело с губ прежде, чем он успел подумать.       Может, стоило соврать; может, она не захочет его видеть – шутка ли, с самого отъезда не общались. И всё-таки Ира многообещающе выдохнула в домофон:        – Открываю.       Поднимаясь, Паша рефлекторно приглаживал волосы, хотя в семь утра Ира вряд ли стала бы к нему приглядываться. Но сколько уже Лёше, три? Значит, сейчас как раз должны собираться в детский сад. Интересно представлять, как она в кожанке, с чёрными губами и тоннелями в ушах держит за руку сына.       Дверь Ира открыла только после стука. Распахнула резко, чуть не ударив по лицу, и повисла в проходе, не отпуская ручку.       Вся она – порывистая, как всегда, но: рыжее каре, искусственно пушистые ресницы, розовый халатик из флиса. Веснушки перестала замазывать косметикой, и ни следа не осталось от прежней неестественной бледности. Лицо округлилось и сделало её совершенно другим человеком, но что-то прежнее ещё горело в глазах. Ира из прошлого, с чёрной помадой и дерзкой улыбкой, скрывалась в этой женщине, как в матрёшке.       – Пашка... – проникновенно затянула она, приложив руку к груди.       У неё были неопределённо-азиатские корни и глаза такие тёмные, что радужку не отличить от зрачка. И татуировка со знаком бесконечности на запястье, набитая, как он слышал, в каком-то подвале за банку пива – она как раз мелькнула у кромки рукава, когда Ира потянулась его обнять.       – Выше меня стал... Ты что у нас делаешь? Ну, заходи, чего здесь стоять. – Ира кивнула в сторону двери и под локоть перетащила его через порог.       Сумку с вещами Паша опустил на пол, лишний раз проехавшись взглядом по своим белоснежным кедам, почти светящимся в полутьме прихожей. Ира стала рыться в скрипучем шифоньере, предложила тапочки и заворковала о чём-то бессмысленном, пока он стоял и не мог проморгаться. Сам воздух вокруг Иры теперь ощущался по-другому: от неё больше не несло сигаретами, горькими мужскими духами и свободой. Теперь её пропитали запахи родительской квартиры – домашняя еда и клубничный шампунь.       Ныла дверца шкафа, шуршало что-то в её руках под тусклым желтушным светом одинокой лампочки, повисшей у самого потолка на кишке провода; в глубине коридора из-под прикрытой двери пробивалась полоска света, и там копошился, наверное, Лёша. За годы почти ничего не изменилось, разве что теперь она жила здесь без родителей. И всё выглядело обыденно, будто ничего не произошло, нигде не было ни венка, ни фотографии с чёрной ленточкой – чёрт побери, хоть мелочи какой-нибудь, которая подтвердила бы, что он не сумасшедший и не придумал то, что произошло.       Но ничего не было. В дальней комнате всё ещё собирался в детский сад Лёша, а Ира всё ещё искала грёбаные тапочки. Вселенная не схлопнулась.       Паша прокашлялся, ещё не зная, что хочет сказать, и Ира вдруг осеклась. Обернулась и замерла, настойчиво повторив:       – Так чего ты приехал? – И проступило складкой на лбу болезненное понимание. – Из-за Никиты, да?       По совести, его этот вопрос должен был напрячь, но Паше полегчало. Теперь никто не делал вид, что всё в порядке. Может, она так издевалась – он видел, горе довольно часто делает с людьми странные вещи, – отсюда улыбки, объятия, болтовня ни о чём. Просто он ожидал, что жизнь здесь остановилась или хотя бы дала трещину.       – Да, – ответил он сухо, чтобы ничего лишнего не просочилось в голос. – Хочу забрать некоторые вещи.       – Ты... ты, наверное, не знаешь... Почти всё у Виолы Демьяновны. Мы с ним разъехались полтора года назад.       Разъехались. Полтора года назад.       Пашу вытолкнуло из тела, и он понёсся куда-то назад, сквозь, где десятилетним среди ночи тихонечко крался мимо спящей Виолы Демьяновны, чтобы открыть Никите входную дверь. Потом ему было одиннадцать, двенадцать, и он делал то же самое, слушая сначала от матери, что Никита непутёвый и что Ира – хамка и проститутка, а потом уже от брата, что они одни против всех и Ира – его боевая подруга и любовь всей жизни. А затем резко, как через воронку, Пашу засосало в настоящий момент, в котором Ира сообщала: «разъехались».       – Мама тебе не говорила?       В сшибающем с ног шквале обиды было не различить, кто виноват больше. И плевать на запрет матери – у него, Паши, была своя голова на плечах, и он сам четыре года не прерывал эту молчанку. Мог бы найти способ, причину, место и время, мог позвонить или хотя бы написать, пока ещё не было поздно. Но сейчас он уже ничего не мог. Только сидеть на обочине, хлопая глазами и глотая пыль за стремительно несущейся мимо жизнью.       – Расскажешь? – Паша честно постарался, чтобы в голосе не звенели слёзы, но вышло паршиво. Лицо Иры осветилось слабой тёплой улыбкой.       – Сначала Лёшку соберу и в садик отправлю. Ты посиди на кухне пока, чтоб с ним не встречаться... Лучше днём познакомитесь, а то откажется уходить.       Всё ещё немного выпадая из тела, Паша зашёл в светлую кухню. За окном, подсвечивая наклейки с кактусами на стекле и поджигая золотом простенький пожелтевший тюль, горело чистое июньское утро. Руки прошлись по мягкой скатерти, приятно уравновешивающей мерзкие вокзальные воспоминания.       Комната была такая крохотная, что притиснутый к окну стол и побитый жизнью кухонный гарнитур занимали практически всё пространство. Здесь троим стоя было почти не протолкнуться, и проскользнула неосторожная мысль, что всё в мире изначально было против этого брака. Додумывать, очевидно, не стоило. Поэтому оставшееся до возвращения Иры время Паша старательно пялился на улицу. Увлёкся настолько, что даже вздрогнул, когда в утренней тишине проступил звук шагов.       – Он сам в сад ходит, что ли?       В груди шевельнулся неуютный холодок. Черт её знает, эту чужую непонятную женщину.       – Боже упаси, конечно нет! – впечатлилась Ира. Следом даже перекрестилась, не разобрать, серьёзно или в шутку. – Тут у соседки сын его ровестник, она их вместе и водит. Ей по пути на работу.       Ира потянулась к шкафчику – звякнули чашки, щёлкнула лапка электрочайника, загорелся светодиод. Паша расслабился и наблюдал за этим с отупелым равнодушием. Он сейчас будет пить чай с бывшей женой своего мёртвого брата. Это странно. Ещё неделю назад не мог похвастаться тем, что в его жизни фигурируют такие персонажи. А ещё он теперь вроде как бездомный. На лицо влезла неуместная кривая ухмылка.       – Просто я не хотела, чтобы Лёша его пьяным видел, – начала Ира демонстративно холодным тоном, хотя в голосе проступала неосознанная необходимость оправдаться. Паша мысленно простонал, малодушно желая остановить её, потому что хотелось верить в то, что Никита ни в чём не виноват, но по этому многообещающему началу становилось ясно: за их расставанием стоит какая-нибудь ужасная трагедия, реагировать на которую он не готов. – Знаешь же, почему Надежда Алексеевна перестала с ним общаться перед вашим отъездом в Москву?       Ира обернулась, и Паша мотнул головой, ища в её лице что-то, за что можно зацепиться, чтобы отодрать этот странный верхний слой и добраться до прежней Иры, для которой не существовало Надежды Алексеевны, которая не делала реверансов и честно называла их с Никитой мать «ваша истеричка».       – Она узнала, что я беременна. Это была причина. Поэтому она четыре года делала вид, что нас не существует. Из-за того, что Никита меня и ребенка выбрал. Не послушал её. И знаешь, теперь я её понимаю. Права она была в том, что ребёнок нам не нужен.       Ещё с десять секунд Паша смотрел сквозь неё, пытаясь утрамбовать всё это в голове. Потом уточнил неожиданно охрипшим голосом:       – Она даже не собиралась говорить мне о его смерти. Я случайно услышал их с Виолой Демьяновной разговор. По телефону. Мать и не думала приезжать на похороны. А как это случилось?       – Умер как? – совершенно ровным тоном переспросила Ира, размешивая в чашке сахар. Размешивая в чашке сахар. В чашке сахар. И говоря о смерти Никиты.       – Я про развод. Но про то, как умер, тоже.       – Самое смешное, что мы даже не развелись. – На слове «смешное» она утопила в кружке чая горчащую улыбку. – Понятно стало со временем, что он к ребёнку не готов. Гулять стал, посреди ночи пьяный в умат приходил. Я сказала, что не хочу, чтобы это мой сын видел. А он психанул и к Виоле Демьяновне ушёл. Даже вещей вон сколько осталось. – Она махнула рукой в сторону коридора. – Гордый, собака. Он её, Виолу Демьяновну, заставлял звонить и спрашивать то про Лёшу, то про раздел имущества. Так и умер, ни слова мне лично не сказав, – закончила она, зябко передёрнув плечами. Отхлебнула чай, кивнула в сторону окна. – Он через это окно один раз по синьке вылез. На землю свалился, но без травм, слава богу. Я как это увидела, сразу всё решила. А он так и не извинился. Может, надеялся на то, что обратно позову, не знаю.       Она шмыгнула носом, но по всему было видно: плакать не собиралась. В ней леденела глыба новой, неожиданной ожесточённости. Паша разглядывал Иру беззастенчиво, и та уставилась в ответ. Их всегда связывал только Никита, он достал их и сейчас, лёжа в могиле: его привёл на эту кухню, её заставил вывернуть наизнанку душу, чтобы удовлетворить Пашино любопытство. И всё, что в конечном итоге Никита после себя оставил – эту бестолковую болезненную связь, сына и выцветшие футболки с рок-группами.       – А умер?       – С лестницы упал, – с расстановкой выговорила Ира. – С кафельной лестницы. В доме Виолы Демьяновны недавно крыльцо отделали. Головой приложился и...       Пашу снова немного выбило из тела, на этот раз коротко, но всё ещё оглушительно. «С кафельной лестницы» – и нет человека. Ссорился, гулял, расставался, жил, надеялся на что-то, вышел один раз из дома и кончился. Расплескался красной кляксой по ступенькам и не поднялся уже.       – Ты к Виоле Демьяновне не ходи. Не надо тебе это видеть. Он же там последние дни доживал. Очень хреновое зрелище.       Паша представил себе ту квартиру. Он не мог не пойти.       – Как Лёша?..       – Не помнит его совсем, – неожиданно усмехнулась Ира, но беззлобно, только с досадой. – Папашку своего непутёвого не помнит, – повторила на выдохе. Тут же подняла взгляд. – Так ты надолго?       Паша бессмысленно пожал плечами, потому что никакого плана у него не было.       – Ты как вообще сюда попал? Мама же не пускала, наверное.       Теперь уже Паша неприятно улыбнулся.       – А я и не спрашивал у неё. Просто взял и свалил.       Лицо Иры на секунду разгладилось от непонимания, а потом с него мигом схлынула вся настороженность, сменившись затем звонким, совсем юным девичьим смехом.       Когда часов в восемь утра она убежала на работу, в спешке натягивая балетки и роняя вещи, Паша наконец осмысленно огляделся. Его ждала череда шкафов, на изучение которых Ира дала карт-бланш.       В коридоре – мать бы сказала, что не хватает мужской руки – шершавая даже на вид голая штукатурка выглядывала там, где её не заслоняли шкафы. По стене напротив на светлых обоях были развешаны фотографии и рисунки Лёши. Вот он на утреннике в явно самопальном костюме зайчика, вот с какой-то темноволосой девушкой, видимо, особенно молодой воспитательницей, и так далее – ещё целый ряд однотипных, иногда с аляпистым фотошопом снимков. Ниже пришпилены маркерные рисунки. Мама, собачки, кошечки, машинки. Ничего тревожного в них не было, и Паша выдохнул, отпустив копившееся напряжение. Всё с ребенком нормально. По крайней мере, с тех пор, как в доме нет Никиты.       Сбрызгивая лицо холодной водой, краем глаза он заметил приклеенный совсем низко цветной крючок. Полотенце с динозаврами. Паша задержался на нём взглядом на пару секунд, копнул вглубь себя – дрогнет что-то? Нет, штиль. Он отмер, выключил воду и намеренно жёстко прошёлся по лицу полотенцем. Поискал в заплёванном зеркале последние проявления человечности, но там показывали то же, что и обычно: глаза пустые, мускулы лица бессильно расслаблены, в волосах разорённое гнездо. На истерику, пожалуй, эмоциональных ресурсов не хватит, потому что всё израсходовано на мать, и теперь Пашин максимум – дёргающийся глаз.       На обратном пути заглянул в детскую – небольшую солнечную комнату, за окном которой виднелась пивнушка, шумела непоколебимая десятилетиями зелень спального района советской застройки и слышался редкий собачий лай. Тоже ничего криминального.       По небольшому залу Паша прошёлся беглым взглядом, пока застилал выделенный для сна диван. Светло и немного беспорядочно, обшарпанная советская стенка во всю длину комнаты, свежие обои без рисунка, неплохой телевизор. Утром, свалившись здесь в невменяемом состоянии после ухода Иры, он упустил из виду только выход на забитую до отказа лоджию. Впрочем, на ней не предполагалось никаких Никитиных вещей, и Паша был склонен оптимистично надеяться, что выходить туда не придётся.       По фантомной привычке потянуло выйти на перекур. Но пачки не было, и он не держал в руках сигареты несколько месяцев, так что пришлось экономно откусывать треть от стика жвачки и приниматься за разбор вещей.       Взявшись за дверцу шкафа, Паша немного помедлил: скреблась в голове мысль, что лезть в вещи Никиты – всё равно, что забираться грязными руками в скользкие, ещё теплые чужие кишки. От этого в груди маялся тоскливый холодок.       Но какая, в общем-то, теперь разница.       Теперь Никита мёртвый и бледный лежал в тесном деревянном ящике двумя метрами глубже уровня безысходности. А где его похоронили, интересно? Рядом с остальными родственниками по матери? Чётко вспоминалось из детства: на кладбище за городом заботливо заложен плиточкой и обнесён оградкой пятачок с могилами деда и бабушки, а рядом свободное место, где ещё рядок надгробий отлично поместится. И так вдохновенно мать иногда повторяла, мол, вот здесь – для меня место, дальше – для тебя, а тут, если чуть пройти, прадедушки-прабабушки, и их так же маленькими водили, показывали выделенную им землю, пять плиточек в длину, в ширину – три. На своё место мать, очевидно, уже не претендовала, так что Никиту, наверное...       Паша зажмурился до россыпи малиновых искр, пока застывший под веками отпечаток лампочки из прихожей не рассосался, оставив в блаженной пустоте. Когда немного полегчало, он открыл глаза, вернувшись в ясный, бьющий светом мир. Решительно распахнул шкаф. Оттуда пахнуло химозной отдушкой; под водопадом цветастого Ириного шмотья призывно блестели полосками скотча запакованные картонные коробки.       Кое-какой памятный хлам, к которому относились ключи неизвестного назначения со знакомым с детства брелком в виде НЛО и зажигалка с Кремлём из школьной поездки, он любовно укладывал в свою спортивную сумку. Остальное, совсем безнадёжное, отправлялось в мусорный пакет.       Большинство вещей, попавшихся в руки, не вызвало вообще никакого отклика. Это было что-то бытовое и безликое, что-то, что есть у всех и не имеет индивидуальности. Единственное, что царапнуло – милая семейная фотография, сложенная вдвое и свалившаяся на самое дно коробки. На ней они были втроём: Никита – загорелый, с выгоревшими волосами и щербатой зубастой улыбкой. Ира, у которой ещё не затянулись тоннели (теперь прячутся под волосами, но заметны, пусть и стали поменьше), с совершенно истощённым лицом и светящимися счастливым изнеможением глазами. На руках у неё покоился конверт с Лёшкой. От него, в сущности, только и видно было, что орёт: на сморщенном лице чернел огромный провал рта и до чёрточек были редуцированы глаза. Позади разливалась зелень, горело солнце, рисовалось что-то светлое, невразумительно-счастливое.       Паша пялился на фото где-то с минуту, прежде чем беспощадно бросить его в кучу к вещам, подлежащим утилизации. Вытащил освободившуюся коробку, свалил в неё то, что можно было сдать в благотворительные фонды, прикрыл аккуратно дверцы шкафа, потерпел ещё некоторое время, перекладывая вещи с места на место, и наконец не выдержал. Воровато потянулся за фотографией и наскоро, будто боясь обжечься, затолкал её поглубже в сумку.       После этого упал на диван, даже не добравшись до наушников, и отключился, как по велению клавиши, очень надолго. Сон шёл беспокойный. В конце концов Паша дёрнулся от трели звонка, совершенно не сожалея о пробуждении. Повесив трубку домофона, он привалился к стене, стараясь нащупать подходящее для знакомства с Лёшей настроение. Он обрадуется? Ему вообще говорили о Пашином существовании? Ира вполне могла не рассказывать. А Никита, наверное, просто не успел.       Паша ждал вихрь, думал, что Лёша кинется, потянет его играть, но он только жался к Ире, прятался за ней и недоверчиво смотрел исподлобья совсем знакомыми глазами. Один в один Никита.       – Ну, Лёш, – подзуживала Ира, мягко подвигая его навстречу. – Дядя Паша тебя весь день ждал.       Дядя Паша стоял едва ли не в большем замешательстве, чем сам Лёша. Одна разница – ему прятаться было не за кого. Кое-как они добились того, что мальчик сделал несмелую попытку пожать ему руку и тут же, смутившись, убежал к себе.       – Я обязательно пойду к Виоле Демьяновне. Но сначала мне нужно что-то другое. Помельче.       Она вздохнула поглубже и характерно приподняла плечи, как всегда делала, прежде чем начать возражать, но отчего-то сдулась и предложила, глядя мимо:       – Гараж?       – Хорошо, – легко согласился Паша. Согласился и сам не поверил, что всё будет так просто. И подвох обнаружил себя очень скоро.       Ира не могла найти ключи. Битый час, за который Паша успел тысячу раз восхититься её упёртостью, они бессистемно дрейфовали – а под конец уже лихорадочно метались, потеряв всякое терпение – от шкафчика к шкафчику. И лишь приготовившись штурмовать лоджию, вооружённая веником и полная рыцарской решимости, Ира хлопнула себя по лбу и беспечно рассмеялась. Паша раздражённо закусил губу. Успокоившись, она объяснила, что ключи у знакомой. Он мрачно прикинул, сколько часов займёт телефонный разговор.       – Алло!       – Привет, – послышалось в ответ немного замученно.       Ира сделала потише.       – Олеся? Ты, солнце? Ну хорошо. Не виделись жуть просто, ты к нам скоро собираешься? Да-а-а? Смотри мне! – Ира заслонила кулаком визгливое хихиканье. Паша вопросительно вскинул брови. Она только молчаливо улыбалась тому, что говорили с другого конца провода, кивала и умилённо поддакивала. Перешла к сути только после неоднократного обмена любезностями. – Слушай, тут знакомому в гараж влезть надо. Ну, покопаться там в старых шмотках. Ключи у тебя остались, да? Помнишь же, мы встретиться тогда не смогли, ты и не отдала. Ага. Нет-нет, уже арендуют. Да мужик один, но с ним накладно связываться. Да. Ну, добро. Так когда ты сможешь?.. А-а, даже так? Ничего себе! Поздравь её от меня. Что? Нет вопросов, организую. И скажи, чтобы с этим своим Тимуром решала уже что-нибудь, – рефлекторно пригрозила пальцем Ира, смешно нахмурив совершенно не злые брови. – Да, пора бы. Давай. Да, каждый день вспоминает! Ну просто сладу никакого нет. Ты заскочи всё-таки, а? Хоть вечерок с ним побудь, ребенок бедный извёлся. Ну хорошо, до скорого, ага. Адрес тот же? Понимаю. Да. Давай, всё. Угу. Так.       Ещё около минуты Паша, в общем-то удовлетворённый услышанным, терпеливо пропускал мимо ушей разные комбинации «пока» и «давай», которыми многословно прощались девушки. Он уже успел пожалеть, что согласился обследовать гараж. Не только из-за сложностей с ключами: в ответ на желание вторгнуться на священную территорию внутри встрепенулся глубокий стыд, какой чувствует ребёнок, которому говорят «делай что хочешь», а он реально идёт и делает.       – Такая хорошая девочка, – защебетала Ира, только положив трубку, хотя он не спрашивал. – Где-то год назад у меня комнату снимала – когда Никита только ушёл, с деньгами не очень было, я зал обычно сдавала. А она какие-то вещи в гараже попросила оставить, и потом, когда съехала, долго-долго их вывозила по частям, и в итоге не смогли пересечься, чтоб она мне ключи вернула. Она ещё с Лёшкой сидела, он же болел сильно. Один раз звонит, говорит мне: «Ирочка, что делать? Он салфетки ест!» А я ей...       – Ир, – как мог мягко прервал он.       – Ась?       – Давай ближе к делу, голова очень болит.       Она, не особенно обидевшись, пожала плечами и выудила откуда-то бумажку. Щёлкнула ручкой, стала писать.       – Вот тебе адрес. Сегодня Лесенька встретиться не может, но в четверг – пожалуйста. Сказала даже, что у её подруги день рождения, я с тобой чего-нибудь вкусного им передам.       Её лицо расцвело особой мечтательной улыбкой, которая не сулила ничего хорошего.       – Испеку им... А чего им испечь-то, Господи? И когда? Времени же ни черта нет.       – Я куплю торт, – почти без надежды предложил Паша.       – Нехорошо, я пообещала уже, что все домашнее будет. Так девочку жалко – такая хорошая! Судьба тяжёлая очень.       Ира продолжила причитать, но Паша уже ушёл в себя. Обречённо поскрёб душу на предмет моральных сил и ничего не нашел. Вариантов, куда податься в освободившееся время, у него было несколько, и все хреновые как на подбор. От новости, что нужно придумывать себе занятие аж на два дня, катастрофически захотелось курить.       Ира, чего он от неё не ожидал, быстро затихла. Напряжённо затарабанила пальцами по столу, разглядывая Пашу с очень сложным лицом. Потом выдала:       – Я соскучилась пиздец.       Раздражённое шипение внутреннего радиоприёмника резко стихло: он поймал Ирину волну душевных разговоров. Паша уцепился за брошенный крючок, потому что грузящего дерьма у него накопилось в избытке, а слушателей в последнее время очень не хватало.       – Вообще не ожидал, что ты меня пустишь. Вот честно.       – Да ну тебя, – очень нежно усмехнулась Ира. Из неё отовсюду – сквозь голос, взгляд и улыбку – сочилась медовая обволакивающая теплота, от которой Паша успел отвыкнуть. – Я очень рада, что ты приехал, серьёзно. Даже при том, что обстоятельства кошмар. Смотрю на тебя и успокаиваюсь. Всегда так было.       Она подпёрла щёку кулаком и с немного удушающей любовью прошлась взглядом по его лицу.       – Может, я и не должен был приезжать.       Ира фыркнула.       – Разве лучше было бы, если б ты с мамкой остался?       «Мамка», – повторил про себя Паша. Так обычно выражался Никита.       – Не знаю, – вяло ответил он. – Хочется, чтобы был один конкретный правильный вариант. И сейчас мне кажется, что уезжать, не имея плана и не оставляя себе пути для отступления, было глупо.       Ира покачала головой и рассеянно улыбнулась.       – Тут правильных и неправильных вариантов не было. Сделал выбор – разгребаешь последствия, – убеждённо возразила она. – В любом случае, поздно уже что-то переигрывать. Раз ты здесь, цель себе какую-нибудь поставь, голову займи. Чисто на первое время. А потом видно будет.       Паша посмотрел на свои ладони, как будто в них пряталась шпаргалка с ответами на все вопросы. В чём-то Ира была права. В поезде он и сам себя успокаивал, что только съездит на могилу Никиты, найдёт пару памятных вещей, а потом сразу позвонит матери, извинится и уедет. Может, проведёт какое-то время с Лёшей. Но после – точно в Москву, готовиться к поступлению. Теперь все эти отговорки поблекли. Он сбежал, не пожалев свои отношения с матерью, которые за последние годы даже перестали напоминать минное поле. Повёл себя, как импульсивный идиот, сорвался в этот город, где его никто не ждал. Чтобы что? Чай с Ирой пить?       – Я даже на похороны не успел. Какой вообще смысл, блядь, был сюда ехать, если я и посмотреть на него последний раз не могу? – спросил он свистящим шепотом. – Знаешь, что самое страшное? Мать узнала в тот же день. У неё была возможность приехать сразу, но она и сама её не использовала, и мне не позволила.       Он отошёл сделать себе чай. Ира молчала.       – Я и голос-то его не услышал ни разу за четыре года. А мы могли бы общаться. У нас было ещё столько времени, – убито договорил он, уже стоя спиной к Ире и опираясь на столешницу кулаками.       – Паш, очень тебя понимаю, это тяжело, но ты себе этими мыслями не поможешь уже. Вообще. Никак. И извини, но я твоё горе разделить не могу. Сам понимаешь.       Паша с нажимом провёл по лицу рукой, надеясь стряхнуть неопределённость. Он понимал Иру, конечно. И каждое новое её слово всё настойчивее сталкивало с реальностью, в которой Никита давно уже был совершенно незнакомым человеком. Его жизнь не стояла на паузе всё то время, что Паши не было рядом. И убеждать себя, что четырёх лет не хватило, чтобы всё поменялось до неузнаваемости, означало нагло врать.       – Я хочу разобраться, – наконец сформулировал он. – А пока не знаю, что надо чувствовать. Мне нужны время и информация.       – Вот можешь же, когда хочешь, – оценила Ира. – Ой, а ты флешек никаких не находил? Карт памяти?       – Нет, а должен был? – Паша встрепенулся. – Кстати, что стало с его гитарой?       Ира довольно потёрла ладони и заговорщически улыбнулась.       – Как раз из-за гитары я и спросила. У него же был видеоархив. Ну, ещё до распада группы, ты помнишь. Он всё хотел фильм смонтировать. Сейчас это добро вполне может быть и...       – ...у Виолы Демьяновны? – с надеждой перебил он.       – Вряд ли. Он же пару лет как перестал играть. – В Паше снова что-то болезненно дёрнулось. – Даже гитару забросил. Нет, я думаю, всё в гараже. Ещё со времён группы. К слову о об этом, где-то здесь у меня было...       Ира взлетела со стула и проворно выскользнула из кухни, напоследок сжав Паше плечо в немой поддержке. Он обернулся, провожая её взглядом.       Один раз, когда ему было двенадцать, Ира пропустила день рождения подружки, чтобы сводить его в кино на какой-то шестнадцать плюс боевик вместо смывшегося к друзьям Никиты. Фильм был тупым и сейчас не получалось вспомнить даже название или постер, но этот вечер – тот редкий вечер, в который кто-то предпочёл Пашу – надолго осел в памяти разрозненными кадрами: как они смеялись, когда на экране начиналась нелепая резня; как на обратном пути она взяла им по мороженому; как на прощание поцеловала в щёку, наградив жирным следом тёмно-вишнёвой помады. Он помнил этот след, помнил, что репетировал, как будет объяснять Виоле Демьяновне, что это всего лишь от Иры, и как она в итоге не вышла его встретить и ничего не увидела. И как Никита вернулся под утро злой, а потом долго по телефону ссорился с Ирой. И Паша стёр след от помады и в следующую встречу чуть не наговорил ей гадостей. Вряд ли Ира помнила каждый раз, когда совершала свои бытовые подвиги. Она никогда не ждала особенной благодарности.       Паузу для воспоминаний прервали её шаги. Ира гордо сунула Паше полароидный снимок, на котором Никита с гитарой в руках ослепительно улыбался оператору, глядя при этом куда-то мимо, будто его отвлёк в последний момент кто-то из проступающей на заднем плане уютной полутьмы, плотно набитой людьми. Никита даже на фотографиях редко оказывался в одиночестве. Это всегда были смазанные, наспех сделанные снимки где-то в толпе, в клубе, на чьей-то квартире, во дворе с компанией друзей – он всегда казался частью какого-то необъятного организма. Его признавали своим. Для Паши это волнующее ощущение сопричастности так и осталось недостижимым.       – Помнишь, таких штук десять в тот вечер нащёлкали. И где-то всё это добро лежит, – деловито заметила Ира. Её голос вернул в реальность. – Какие были хорошие времена, – кисло прокомментировала она. – Мы были такими счастливыми. И такими детьми.        Паше даже почудилось в её глазах тепло или сожаление, что-то живое и всё ещё не отболевшее. Вернув взгляд к фотографии, он спросил очень тихо и чётко:       – Ты смогла бы его простить?       Ира посмотрела на него с налётом неутолимой тёмной тоски.       – Понимаешь, Паша, – она отвела глаза, – я человеку многое могу спустить, если он свой. Никита был свой, но и свои обычно не одуванчики. И ты либо принимаешь их со всем ихним говном, либо остаёшься один. – Тут она уже откровенно поморщилась. – Я бы простила Никиту, если бы он к кому-то другому бухим в хламину заваливался и детей пугал. Если бы его говно было направлено на чужих. Но когда в собственной семье... – Она развела руками.       Паша кивнул. Наверное, он пока был недостаточно потрёпан жизнью, чтобы понять пассаж про одуванчики и говно. Но одно стало абсолютно ясно – пока его не было, здесь всё действительно перевернулось с ног на голову.