Уныние

Отметки на стене указывают третью неделю. Из прорехи в каменном потолке сейчас видна ночь, Нико давно спит, съежившись и отвернувшись к стене, а Джироламо все неподвижно сидит на песке и держит Зиту за руку. Играется с ее рукой, гладит ее, проводит пальцем по тонким венам, почти незаметным под смуглой кожей, будто заучивая наизусть. Будто и нет дела важнее, будто это отчего-то очень нужно – удержать в памяти каждую жилку. – Вы стали мало спать, господин. И совсем не едите. И можно ничего не говорить, но невольная жалоба почти беззвучно срывается с уст: «У меня даже не было ключа». – Вы учили меня, что уныние это грех. И незачем спорить, но горькая улыбка сама передергивает губы. Не было ключа, не было плана, не было, должно быть, разума… И нет сил сейчас на единственный достойный поступок, должный завершить все разом. Что за упрямство засело в нем как репей, почему он продолжает чего-то ждать? – Вам надо прилечь. И все-таки это правильно, надо спать, надо соблюдать порядок даже и здесь. Особенно здесь, чтобы не потерять счет дням. И Джироламо благодарно кивает, и Зита тут же отходит, чтобы дать ему в одиночестве совершить молитву. *** Он думал, что если к ним и придут среди ночи, то сможет быстро собраться и дать бой. Но, видимо, сказалась измотанность, из-за которой ночи неотличимы ото дня, а сны находят плотные и тягучие, и Джироламо сам не может вспомнить, как же так вышло, что он стоит вместе с остальными, cдерживаемый пленителями, и глотает свое бессилие. Зиту держат крепко, но не грубо. В другом случае ее бы и не коснулись вовсе: Зиту вообще тут почитают едва ли не как божество, и это более всего примиряет Джироламо с неверными. Но сейчас их богиня бьется злее химеры и останавливается лишь по его слову. Остальных осматривают так, как осматривали бы приготовленный к убою скот (уж кому как не Джироламо знать этот взгляд), и когда он краем глаза видит, как дергается в чужих руках Нико – резко и зло, собственной злостью глуша в себе страх – тоскливая горечь растет в груди. Тоска заполняет его, когда Нико решают забрать первым, и, ласково увещевая на странном своем наречии и мягко придерживая за плечо, уводят того – убивать (кому и знать как не Джироламо). Нико тоже уже эту ласку знает и ей не обманывается, но все равно как-то обмякает и позволяет себя вести, только оборачивается, вытягивая шею, и кидает отчаянный взгляд. В глазах мольба не о защите даже – об объяснении, будто опытный взрослый спутник сейчас объяснит, зачем и куда ведут. Тот бы и объяснил, и посоветовал бы готовить душу ко встрече с Творцом – да ведь не послушает, а неизвестность (кому как не Джироламо и знать) все же лучше обреченной тоски. «Мальчик был первым» – говорит Зита и только после ее слов Джироламо понимает, до какой степени вина вгрызлась в его душу. Их не просто убьют – принесут в жертву своим ложным богам, распластают на грубом камне под бой барабанов, вспорют грудь и достанут сердце. Джироламо не хочет такого конца. Не уберег мальчика, самонадеянно ждал спасения – так хоть себя спасет. Разумом он понимает, что времени отведено совсем мало, его вот-вот уведут те, кто так жаждет изъять горячее сердце из его ребер. Но прежде всего назначенного он все же целует Зиту, невесомо и бережно (в уголок глаза, в тонкую смоляную прядь, в висок…), и на несколько мгновений ему кажется, что время остановилось. Но его губы отчего-то онемели, он не чувствует поцелуев, и онемевшие пальцы не могут ощутить тепло ее кожи. Это кажется несправедливым, это ужасно досадно – что и в последних поцелуях ему отказано – но в конце концов он сдается и онемевшими же руками вкладывает в руки Зиты нож. Ее глаза сейчас совсем круглые… будто два солнца. Как хорошо, что ей ничего не надо объяснять, она знает – даже знает, как и куда бить. С Зитой и с самого начала все было легко. Просто однажды он подозвал ее, выкроив время между корабельных дел, выудил из потайного кармана куртки припрятанный нож и подробно все объяснил, она кивнула, вот и вся сцена. Не сложнее урока грамматики. Это, конечно, крайний случай, и будь у них больше времени, Джироламо бы справился сам. Но времени нет, а нанесенные собой самим раны всегда ненадежны. «Отвернитесь, господин. Я не хочу видеть ваше лицо». Он кивает, смутно подивившись странному целомудрию этой просьбы. И правда, ни к чему ей видеть тот отблеск испуга, что должен, он знает, в последний миг мелькнуть и в его глазах. Хотя, запоздало понимает он, может быть, она имела ввиду другое. Может, ей просто горько убивать то, что она любит. «На счет три» – говорит он, вглядываясь в нее, убеждаясь, что – да, все понимает и все сделает; зачем-то еще раз кивает, сжав в последний раз ее ладони своими, и затем лишь отворачивается и опускается на колени. Готовиться – не к чему, да и нет нужды, и совсем не долго прошептать молитву, и Зиту никто здесь не тронет. И говорит эти несколько простых слогов, легко и отчетливо, как когда учил Зиту считать по-итальянски: «Un». «Due». «Tre». А затем – не слышит даже, а будто всем своим существом чувствует звук, который никак не должен сейчас слышать, и который не спутал бы ни с чем. И, оборачиваясь, уже знает, что увидит. По животу Зиты расплывается алый цветок. Она ударила себя глубоко, внутрь и наискосок, одним движением, это он понимает сразу. Дрожащие пальцы держат окровавленный нож как-то робко и почти виновато. Она тоже падает на колени, он подхватывает ее, и одним взглядом выспрашивает немое «Зачем?». Зита тоже вглядывается в него с каким-то вопросом, будто ища в нем следы разочарования или гнева. « Я… не могла смотреть на вас» говорит она и затем говорит «Простите». «Не нужно…» – горячо шепчет Джироламо, больше всего боясь теперь, что она так и уйдет с этим невыносимым вопросительным выражением в глазах. Баюкает ее, будто собственную израненную конечность, говорит что-то невнятное и утешительное, пока в один момент не осознает, что обнимает уже просто тело, и тогда рыдание наконец срывается с его губ. Плачет взахлеб, хотя это теперь лишнее, все лишнее, остается только последовать тем же путем. Последняя мысль резко обрывает рыдание, и нож он берет уже почти спокойно. «Теперь я твой ученик» – слабо улыбается Джироламо и точь-в-точь повторяет движение Зиты. Внутрь и наискосок. Он надеялся, что на этом все закончится, но ничего почему-то не заканчивается. Он опускает взгляд, будто есть здесь надежда на ошибку, но рана – вот она, темное пятно, которое полумрак сделал чернильным, и это значит, что Джироламо, отвергнув жизнь, не смог подарить себе быструю смерть. Он бы рассмеялся, если бы за накрывшей его волной пустоты не пришел гложущий, тошнотворный ужас. Ему чудится, будто боль уже растет внутри не спеша, тенью того, что предстоит дальше. Он позволяет ножу выскользнуть на песок, почти без сожаления. Он не ударит себя еще раз, на это не хватит не то, что решимости, а просто сил. Что, если быстро за ним не придут, если некому будет добить? Двери распахиваются – свет режет глаза, почему от факелов теперь так много света? – и в освещенный проем выталкивают Нико. Стоит живой, невредимый, даже не слишком напуганный, только взбудораженный чем-то. Говорит что-то про то, что и не надеялся остаться в живых, что водили посмотреть на новых пленников, утром привели, и они… Джироламо все-таки начинает смеяться. Нико теперь только замечает его состояние, моргает в темноте и ошарашено осматривает комнату. «Видишь ли, Нико, я… не справился… с задачей». – объясняет Джироламо и его снова тянет смеяться. – «Видишь, нож… Мне нужно, чтобы ты помог мне…». «Вы хотите, чтобы я убил вас?» – медленно спрашивает Нико, будто и правда не понимает, хотя, конечно, понял уже все. Джироламо находит в себе силы на кивок, и Нико мотает головой и даже чуть отступает в сторону. «Я не могу так… Я не хочу!» Изнутри паника подбрасывает мысль о том, что будет, если мальчика не удастся убедить. Отшвыривает от себя эту мысль усилием воли и говорит спокойно, цепляясь за ускользающую связность речи. Между тем все труднее поднимать голову и смотреть на Нико, и говорит уже обращаясь к окровавленному песку перед собой, да и тот дрожит и расплывается перед глазами. И ответы не удерживаются в памяти, да и свою речь слышит будто со стороны. «Нико, ты сейчас только тянешь время, а это ни мне, ни тебе не принесет пользы. Ну же, возьми нож». Отказ. «Все закончится быстро. Одно простое движение». Отказ, всхлипывания. «Твоя сентиментальность очаровательна, но не уместна. Просто сделай, как я прошу». Отказ, отказ, отказ!.. Ничего. Втянуть воздух, переждать волну собственной паники и – заново. «Нико, я прошу тебя о простой услуге. Не слишком приятное занятие, я понимаю, но еще меньше тебе понравится провести несколько часов с человеком в агонии. В твоих же интересах будет…» Джироламо погружается в красный туман и через мгновение уже не может вспомнить, что и в чьих интересах, и приходится долго дышать и собираться с силами, чтобы заговорить снова, и выкашливает из себя только «Пожалуйста». Наконец удается поднять взгляд на Нико. Тот и сам кажется почти плачущим от жалости. «Может быть, вас можно спасти… Подождите… Я позову на помощь…» Ты что, не видишь, что мне Б О Л Ь Н О – мысленно кричит Джироламо, и слово звоном отдается в голове так четко, будто он и правда выкрикнул это вслух. И Джироламо опускает голову, по-бычьи изгибает шею, мычит сквозь стиснутые зубы. Не хватало еще кричать на мальчика, который тут виноват меньше всех. Если уж кто и виноват… Приступ малодушия прошел. Непростительно для слуги Божьего – обременять другого грехом убийства для того только, чтобы избавить себя от телесных мук. Сам Джироламо был щедр на подобное милосердие и не смущался чужой кровью – но то было служение, отведенное ему еще в начале пути, а не выпрошенное кем-то в минуту слабости, и не каждому такая ноша под силу. Освещение снова меняется, и вновь вошедшие – это Да Винчи и Зороастр, о которых, по всей видимости, и пытался рассказать Нико. Сил уже нет ни на смех, ни на тоску, и говорить уже тоже нечего. «Он хотел… Он просил меня закончить это, но я не смог…» – сбивчиво объясняет Нико. Да Винчи понимает его с полуслова и вопросительно вглядывается в Джироламо. Тот чуть мотает головой – «нет». Да Винчи – не то, что Нико, он убивал и убьет еще, но… Не нужно. Дорога твоя в ад, художник, но я не стану ступенью на этом пути. «Останься здесь», просит он вместо этого, отчего-то уверенный, что в такой просьбе художник не откажет. Да Винчи садится рядом, лица не видать. Нико и Зороастра он тоже не видит, но чувствует их присутствие, он чувствует чье-то присутствие, это чувство обволакивает его, и где-то в шаге от забытья он замечает слезы на своих щеках, теперь он их чувствует, и они горячи, и дышать трудно и- … Джироламо пробуждается от собственного судорожного вздоха. Легкие наполняет воздух – такой материальный, такой режущий и ощутимо-прохладный, что и не сравнить со сном. И странно, как это он мог принимать за правду эти мутные видения. И почему в этих снах ему так часто видится Зита с багряной раной на животе? Будто его собственный разум смеется над тем, что нет у них общей судьбы, не суждено ему подарить ей ребенка. Настоящая, теплая Зита оказывается рядом. Он тянется к ней почти наощупь, прижимает ее ладонь к щеке. Так много легче. – Снова сны? – ее мягкий голос разгоняет остатки ужаса. Но ему так важно сказать… – Зита, – шепчет он, боясь упустить мысль. – Уныние это грех… Тяжкий грех, ты знаешь? – Я знаю, – говорит Зита серьезно. – Хорошо, – кивает Джироламо. Он как-то сразу успокаивается, хотя и дышится до сир пор слишком глубоко и неровно. Он закрывает глаза и чувствует, как Зита гладит его по голове. Его снова тянет в сон, но и во сне ему продолжают видеться ласковые руки Зиты, и кроме этого, слава архангелам, не снится уже ничего.