в первый раз

             артём никогда прежде не любил, он, должно быть, и не умеет вовсе. пофлиртовать, сказать пару приятных слов, даже сыграть любовь со всей страстью и самоотдачей в какой-нибудь незамысловатой постановке — это конечно, это пожалуйста, это даже совсем для него не будет сложно. так, развлечение, с которым справляешься безо всякого усилия, только бы от скуки ненадолго избавиться.       он в этом сакову сразу признался, как бы между делом, целуя его в шею, прикусывая легонько мочку чужого уха и затем проводя по тому же месту языком, намеренно заставляя хмуриться от своего горячего дыхания. они буквально пару минут назад вышли из бара, куда артём сам же его и притащил, сам же напился и сам же схватил его своей большой костлявой ладонью за руку и повёл за собой на выход; на словах, потому что «дома веселее», а на самом деле, потому что скучно, душно и саша слишком красивый, чтобы просто сидеть рядом и на ухо ему что-то шептать. с сашей не хочется перешёптываться, с сашей хочется целоваться. в конечном итоге они оказались на задворках, подальше от проезжей части, стоя в ожидании такси, при этом не до конца уверенные, что кто-то из них вообще его вызывал.              на улице уже светало, красноватое солнце поднималось от края земли где-то за горизонтом, окрашивая, прежде сине-серое, ночное небо алым цветом. выглядело даже как-то неестественно, будто над головой расплывалось акварельное пятно, но саше всё равно было немного приятно, что беззвёздная ночь наконец подходила к концу. в больших городах звёзд даже ночью толком не разглядеть; слишком много света. в такие моменты невольно сразу вспоминаешь, что ты не дома.       там, где сашин дом даже фонари по ночам не светят. вот так выйдешь на порог или посмотришь в окно ночью, а над твоей головой только звёзды устилаются, освещая своим холодным светом, кажется, весь мир; и нет этому свету ни конца, ни края. саша с горечью вспоминает об этом каждый раз, смотря в небо вечером, когда он не с артёмом. с ним он об этом не задумывается.       от артёма пахнет одеколоном, который он умудрился купить заграницей пару лет назад и до сих пор так и не использовал до конца. саше этот запах вперемешку с прохладным весенним воздухом очень нравится, он утыкается носом в чужую шею, вдыхает поглубже, будто не сразу вникая в услышанное. так в немом ожидании проходит некоторое время, пока он не отшатывается и, слегка нахмурившись, спрашивает:              — и сейчас?              — а что «сейчас»?              краснов задаёт вопрос очень просто, вовсе не придавая сказанному никакого значения, будто действительно не понимает, в чём разница между «сейчас», «раньше» или «потом», смотрит на сакова с любопытством в ожидании ответа. вглядывается почти серьёзно, настолько, насколько в принципе можно смотреть на другого с серьёзностью, когда уже едва стоишь на ногах и думаешь только о том, как бы уткнуться этому другому в шею вновь или уснуть на заднем сидении автомобиля класса «комфорт», положив голову на чужие колени. оба варианта хороши.              в душе саши камышовые поля сносит бурей и колосья развеваются по ветру, будто песчинки, незначительные и хрупкие. не трагедия, но, вроде как, неприятно. что толку разъяснять это краснову, который всё равно не поймёт? покивает из приличия, удивится и всё равно не сможет понять, потому что в этом его нет.       в артёме сгорает нотр-дам, и жители парижа вместе с туристами стоят не в силах оторвать своего взгляда от охватившего здание огня. глядят и лишь ужас отражается, застывает в их глазах, но отвернуться невозможно. что ему эта беспроглядная глушь, эти поля камышовые и звёзды? что ему саша саков?              да и разве можно ожидать от подобного человека другого? тут даже расстроиться не получается, слишком глупо выйдет. всё очевидно, просто как «дважды два» и предельно ясно, но саков всё-таки отвечает, даже не пытаясь скрыть надежду в заданном им вопросе:              — разве «сейчас» ничего нет?              во взгляде артёма только удивление. он вздыхает, пожимает плечами почти театрально, едва ли не спрашивает «а что должно быть?», но в последнюю минуту сдерживает себя. впивается взглядом в сашу, когда он отстраняется от него ещё дальше, буквально отталкивает, упираясь ладонями в грудь, проводя между ними незримую границу. вообще-то саков сегодня тоже пил, но мыслил однако же трезво, в его голосе, мягком, но всё же слегка надломившимся на полуслове, совсем не звучало сомнения:              — меня такое не интересует.              и артём только и может смотреть удаляющейся фигуре вслед, не моргая, стоит словно прикованный к земле, при этом сгорая от желания погнаться за сашей следом и что-то исправить. только вот что тут исправишь?              разве от того, что он побежит за ним следом чувства вдруг, в одночасье, изменятся? ведь не в сказке же они живут, такое только в фильмах бывает, а в жизни раз не дано — так не дано, и ничего с этим уже не поделаешь. если уж за всю жизнь ни разу не полюбил, так уже и не научишься. к чему себя ломать и других обманывать?       и всё-таки артёму почему-то почти как-то по-детски эгоистично хочется, чтобы саша никуда не уходил, не бросал его одного вот так, — в тёмном переулке, в этом огромном городе, где ему без конца холодно и тоскливо, чтобы он принял и эту его часть. посмотрел на неё такую уродливую, неправильную, всю искалеченную и сказал что-то вроде: «да ничего страшного, бывает и хуже».       впервые так хочется, чтобы именно он ему сказал, что всё это — выдумка, просто ерунда, не более. может только с этой целью артём всю эту чушь и несёт, стремится какой-то конкретный ответ услышать, будто разрешения спрашивает. а когда услышит, так сразу и уткнётся носом в сашины волосы, от которых пахнет шампунем с ромашкой и полюбит вдруг если не весь мир, то хотя бы сашу. ужасная глупость.              но всё же через пару дней, когда сядет солнце, артём придёт к нему вновь, как не раз уже приходил. будет стоять, переминаясь с ноги на ногу, в коридоре, в своём свободном чёрном плаще, промокший до нитки, покачиваясь и бормоча себе что-то под нос, упёршись боком в холодную стену и ответив лишь глупой шуткой на неизменный вопрос «что ты здесь делаешь?», выданный сашей на выдохе, когда он наконец откроет ему дверь, — а они оба наверняка знают, что откроет. как бы ни притворялся, как бы ни оттягивал момент, делая вид, что его это не волнует, всё равно ведь откроет и чаю нальёт, и по голове погладит, и не спросит ничего больше, кроме этого своего выученного «что ты здесь сделаешь?», — а краснов лишь встанет перед ним, топтаясь грязными тяжёлыми ботинками по изысканно вышитому ковру в прихожей, думая, что пусть прежде он никогда не любил, но сейчас, кажется, совсем иначе всё стало. и даже разрешения никакого не нужно, и чувства ответного. хватит и того, что в дом пустили.              краснов уткнётся лицом в чужое плечо, вздохнёт еле слышно, пытаясь запечатлить в своей памяти приятный аромат этого дурацкого шампуня от чужих волос и, конечно, никогда и ни в чём этому человеку не признается.              только скажет совсем тихо, отбросив в сторону смех, и почти надеясь, что его не услышат:              — я скучал.              и никогда не узнает, что для саши это лучше любого признания.