take what you want
10 мая 2025 г., 01:17
Чонвон ненавидит красный цвет.
Его привычно ассоциируют с кровью; полыхающим во все стороны огнём, тянущимся к самому небу; запредельной роскошью, статусом в обществе, умением блистать и приковывать к себе окружающих; утончённой элегантностью и неприкосновенной страстью, граничащей в тонком равновесии с грязной и практически животной похотью, грехом обрекающей людей на постоянное изнывание по чужим прикосновениям, поцелуям, ласкам и вниманию.
Японские анимации в общей степени прививают этому цвету любовь к приключениям. Сотни видов цветов, щедро окрашенных в его оттенки, как будто назло окружают повсеместно. Те же нелюбимые красные розы — благородные, дикие, отстраненные от других цветов своей холодной красотой, выделяющие их среди всех.
Розы, по уже устоявшимся традициям, приняты символом возвышающей любви, горькой своей сладостью и истинностью. Их все считают эталоном цветочного подарка. Букет красных роз — не редкость. Дорогая, бархатная, приковывающая внимание, но всё же не редкость.
Красный повсеместен. Готовясь отдать руку на отсечение, но признать факт стоит. Цвет лидерства, вражды, ненависти и горячей любви везде. Абсолютно. И Чонвона это раздражает.
То, что стаканчик в его руке красного цвета, кампари в нём — тоже. Свисающие с высоких деревьев завязанные ленты, искусственные бутоны цветов на стендах и перегородках, плавающие в бассейне плавательные круги в виде надкусанных яблок — всё это гребаного красного цвета. Да и убогий яркий макияж на его глазах, укороченный джинсовый пиджак, надетый на короткий тонкий топ и подвязка на открытом бедре, что иронично, блять, красные. Установленный дресс-код требовал соответствия с атмосферой, и первоначально у Чонвона не было настолько пренебрегающего отношения к подобной боевой расцветке, но спустя часы, проведенные здесь: в окружении порождений местных Синди Кроуфорд на звездной дорожке кино, отвращение к первому цвету радуги достигло апогеи.
И нет, в этом совершенно точно не сыграли роль чужие волосы, окрашенные в сочный, практически вишневый оттенок.
Ту девушку, если память не изменяет, звали Юна. Девушка учится на одном курсе с Чонвоном, но специальность другая — та предпочла журналистику. Пересекались пару раз на совместных занятиях и редких вне университетских мероприятиях, перебрасывались дежурными фразами друг с другом и удобно делали вид, будто не знакомы, что в какой-то степени и являлось правдой.
Назвать её неприятным или странным в оскорбительном смысле человеком язык не повернётся. Чонвон не знает всю её подноготную, дату рождения или элементарный точный возраст, но с уверенностью скажет, что от девушки исходят всегда умиротворенные, в некой степени жизнерадостные вибрации. Милое, привлекательное и правильное лицо, ровные черты, высокий рост, завидная фигура, утонченный вкус в одежде и хорошая успеваемость — идеал для подражания. Смотришь, не отрываясь.
Именно этим Чонвон и занимается. Причём, не один.
Напротив сладко улыбающейся и прикрывающей губы ладонью с красным маникюром Юны, что не скупится на влюбленные звёздочки в глазах, стоит он — всеми давно завидный красавец, любимчик подавляющего большинства преподавателей, воспитанный и галантный сын обеспеченных родителей. Главная звёздочка потока, всегда находящаяся на слуху из-за своей яркой социальной жизни, кучи знакомств и ослепляющей улыбки. Выделяющийся среди толпы харизмой и чувством юмора, умением красиво себя подать и без проблем завести непринуждённый разговор, добавив в него каплю флирта, что в любой период времени пропадет в океане клейма «холостяк».
Потому что Чонсон никогда не доводил ни один флирт до точки «отношения».
За все три года, что Чонсон учится в университете, за ним не подтверждалось наличие романтических отношений с кем-либо. Дело не в анонимности или приватности, наоборот: такая социальная бабочка хвасталась открытыми профилями в соцсетях, сообщениями в общих чатах и рассказах о прошедших выходных. Да и общую открытость парня никто не спускал со счетов. Дай Чонсону повод лишний раз открыть рот — он им воспользуется. Поэтому никто ни разу не сомневался в его сексуальности и предпочтениях. Факт того, что Чонсон бисексуален, не секрет ни для кого. Но даже с открытым выбором партнёров, особой спешки к мимолётным романам никто не подмечал. Это давало людям пищу для размышлений: скрывает или не питает интереса? Но каковы бы не были их догадки, Чонсон свою правду знает.
Как и Чонвон.
Они познакомились на дне открытых дверей, когда Чонвон — староста своей группы, — был вынужден вести за собой по пятам возможных будущих студентов их вуза, показывая и рассказывая всё то, что ему приказали вызубрить верхушки администрации. Чонвон вполне сносно справлялся со своей задачей, пока посреди «экскурсии» к нему не представили помощника. Им оказался старшеклассник и местная звезда Пак Чонсон. Чонвон был наслышан о нём ещё с той поры, как поступил, но контакта со старшекурсником никакого не было до рокового дня.
Тот жаркий апрельский день прошёл без серьёзных происшествий, если не считать попытки старшекурсника отвесить оригинальный комплимент в сторону красивых глаз своего «коллеги», сказав: «Знаешь, что твои милые глазки похожи на кошачьи?». Чонвон, слышащий подобный или более изощренный способ восхититься его взглядом и разрезом глаз, лишь сухо поблагодарил, продолжая собирать брошенные на пол листовки с рекламой их университета. Выражение лица собеседника он не видел, но в прозвучавшем следом комплименте насчёт его щёк и ямочек четко послышалось недоумение и лёгкое замешательство. Чтобы не казаться слишком грубым сухарём, Чонвон выдавил из себя более располагающий и благодарный ответ, однако не подозревал, что мимолётный шаг в свою сторону Чонсон воспринял как зеленый свет для последующего разговора, что закончился обменом контактами, яркой улыбкой Джея и обещанием этим же вечером написать.
И он написал.
Сначала очень общее и подходящие под все случаи жизни: «Что делаешь завтра вечером?», потом более информативные сообщения о себе, а после пары состоявшихся, причём не самых плохих прогулок, стал раскачивать в собственной лодке общительности и самого Чонвона, практически вынуждая раскрыться. Общение само по себе закрутилось и переросло в некое подобие дружбы, пока та не поставила под вопрос своё существование парой бутылок алкоголя и игрой в «семь минут в раю» на студенческой вечеринке.
Смазанные поцелуи в тесной ванной, прикосновения к тем участкам тела, которые для друзей под запретом, тёплые ладони на щеках и срывающиеся на протяжном выдохе стоны от укусов на плечах чётко стерли все дружеские границы между ними. Как и стёрлось на протяжении всего оставшегося вечера терпение, когда ширинка брюк неприятно давила, а чужой скользящий и горячий взгляд никак не облегчал ситуацию. Но лопнуть шар скопившегося напряжения удалось лишь иглой предложения-приказа «Ко мне или к тебе?», быстрыми поцелуями в такси, синяками на бёдрах и смятыми влажными простынями, на которых всё было слишком.
Чонсон стоит к нему спиной, но даже так Чонвон понимает, что на его израненных губах с долго заживающей трещинкой играет игривая улыбка. которая адресуется каждому, с кем он общается. Что его пальцы задорно отбивают ритм звучащей песни, глаза в заинтересованном прищуре концентрируются исключительно на собеседнице.
На открытых из-за красной майки с глубоким вырезом на груди руках, под загорелой американскими солнечными лучами кожей, перекатываются мышцы. Вены на ладонях вздуваются каждый раз, стоит опустить те вниз, а пальцы, украшенные кольцами, придерживают стакан, пока спина, также доступная для рассматриваний из-за объемности майки, горбится, стоит Чонсону наклониться к Юне ближе, практически став лицом к лицу, отчего девушка заметно смущается, краснеет в щеках, но взгляда не опускает, наоборот: поддаётся корпусом ближе и шепчет свои слова парню буквально в губы, ненароком опуская на них свой взгляд. Чонвон, находящийся буквально в паре шагов от них, это замечает.
Он не помнит, когда это началось. В какой день, по какой причине, что их подтолкнуло, но после той пьяной ночи его нахождение в постели Пака стало слишком частым, а количество меток на теле лишь прибавлялось, что никогда не было свойственно его девственной коже. Они никогда не освещали этот вопрос в более откровенном свете, присваивая себе какие-либо статусы, но предложение Чонсона стать постоянными сексуальными партнёрами, что точно не вязалось с его словами об их дружбе, Чонвон по неизвестной причине не стал отвергать. Возможно, в нём говорили гормоны и волнующее ещё с подросткового возраста высокое либидо, или же нечто бо́льшее, необъяснимое биологическими потребностями, но он предпочитал об этом не думать. Жить в такой парадигме, где с человеком, который приятен во многих, если не всех вопросах, можно и в кино сходить на дешёвый триллер, и сексом заняться после учёбы, было удобно. И как замечал Чонвон, не только ему одному. Стонать в стенах чужой квартиры ночью, а на следующее утро в университете жадничать конспектами устраивало и Чонсона. Проблем не предвиделось. До поры до времени.
Отрицать привлекательность и популярность Чонсона было сложно, потому Чонвон не пытался. Но странное чувство в груди, когда Джей беззаботно обнимал своих друзей и подруг за талии, гладил по волосам, делал комплименты или предлагал провести время где-нибудь в ресторане, стало слишком сильно давить на мысли. Сначала было легко списывать всё на дружескую жадность, когда хочется, чтобы близкий человек разделял приятные и радостные события только с тобой, и в этом, хоть и звучит с уст эгоистично, не было ничего сверхъестественного. Но ком внутри всё рос, даже если Чонсон заявлял, что свидания его не интересуют.
Лишь спустя время, сознание начало воспроизводить всю картину в полном её метраже. Далеко не детская ненасытность вниманием управляла гулко стучащим сердцем. Чувства, имеющие в себе бóльшую глубину, пробуждали в сознании ревность. Ревность, обоснованную влюбленностью и нежеланием делить своё с чужими. Понять это помогла ночная истерика, взявшая своё начало после обыденного для Чонсона поцелуя со своей знакомой в пьяном угаре на вечеринке, куда они с Чонвоном приехали вместе после их сексуальных порывов. Чонвон, сидя напротив них на диване и сжимая в кулаках ткань брюк, лишь молча жевал губу и чувствовал, как в голове картина публичной пощечины по мужской щеке и скандала с выяснением отношений становится всё яснее и детализированней, что и сомкнуло в разуме два конца одного провода. Логика и причинно-следственная связь сработали на отлично, приведя тело в ступор, а глаза — на мокрое место. Покинуть вечеринку и очутиться в квартире с трясущимися руками было очень странно для обычно собранного и флегматичного парня, но неожиданный накал страстей и осознаний выбил почву из-под ног одним точным пинком. Стадия от отрицания к принятию не обошла его стороной, хоть и заняла в полной мере лишь пару часов, но ударила по нервам не слабее, чем годы осмысления вроде бы очевидных вещей.
Признать влюбленность не всегда легко, а если брать в расчёт ситуацию, где все ваши попытки сымитировать любовь существуют лишь в пределах постели, сложностей больше. Чонвон это понял сразу.
Сидя на холодном кафеле на кухне с бутылкой недопитого вина, правда дала леща быстро: Чонсон не хочет любви. Отношения с романтикой и всем из неё вытекающим ему не нужны. Сразу обозначенная граница «друзья с привилегиями» расставила все их дозволенности по местам: переспать? без проблем. Отсосать? не сложно. Приехать посреди ночи за порцией желанных прикосновений? входная дверь всегда открыта. Но позвать на свидание, поцеловать прилюдно, взять за руку за пределами квартир? явно не то, что входило бы в поручень их дел и обязательств. Потому Чонвон не рисковал. Молчал, но проявлял инициативу, когда хотел, и Чонсон был не против. Молчал, но говорил о своих ночных желаниях. Молчал, но внутри кричал во всё горло, когда чувств внутри стало слишком много. Появились они внезапно, а как с ними вести переговоры — почему-то никто не объяснил.
Поэтому и сейчас Чонвон молчит. Молчит и тонет в этом потопе краснющего цвета, когда мозолистые пальцы подхватывают упавшую на глаза девушки прядь, заправляют её за ухо и задерживаются в мягкости длинных волос. Чонвон стоит и с закрытым ртом смотрит, пока не ощущает, как рой неприятных мурашек проносится по его коже, стоит поймать на себе случайный взгляд Юны. Та коротко сводит свой взор с Чонсона на позади замершего парня, и с какой-то озадаченностью теряет улыбку на губах, чтобы спустя секунду вновь вернуться к стоящему напротив неё Джею. Чонвон это замечает и это служит рычагом движения. Ранее окаменевшие мышцы сейчас приходят в действие, пелена мыслей рассеивается, а взгляд, замыленный красным, фокусируется на всём окружающем его мире, где люди всё ещё двигаются, музыка шумит, и ветер ворошит волосы. Чонвон чуть мотает головой и всё-таки делает шаг.
Назад.
Он оставляет недопитый напиток на ближайшем столе и быстрым шагом уходит с заднего двора дома именинницы, на чей день рождения он был приглашен как друг Чонсона.
Конечно, как же ещё. Его личностью не воспринимали, но дополнением к крутому старшекурснику, к которому он имеет едва ли не круглосуточный доступ — естественный порядок вещей. Чонвона это не ущемляло, потому что быть порой неприметным играет на руку, но вся эта показная игра в добродушие и приветливость, когда дело касается привлечения внимания желанного парня, действует на нервы. Поэтому Чонвон пробивается сквозь толпу в доме и оказывается на пустом участке территории. Сам дом имеет довольно большую площадь, и несколько путей, ведущих в сад прямо с переднего двора влекут Чонвона немного развееться и избавиться от шума в ушах. Хоть и хочется сейчас лечь в тёплую постель в собственной квартире и уснуть, но упустить возможность в одиночестве прогуляться по саду, где по слухам есть фонтан, он не упустит.
Длинная дорога, защищённая от ветра достаточно высокими стенами из крупного булыжника с растущими на них лианами, не освещена ничем, потому телефонный фонарик даёт гарант не споткнуться о какой-нибудь камень или ветвь проросшего растения. Холодный свет падает на оголенные шортами ноги, на бедре одной из которых плотно завязана красно-черная бандана, представляющая собой эдакую повязку и интересную деталь к образу. Чонвону всегда нравилось неординарно одеваться и выходить в свет в нарядах, что в глазах не особо смышленых могут выглядеть вызывающе или даже вульгарно. Но в этом и заключался сок, от которого он получал удовлетворение. Однако сейчас, когда весь вечер лишь омрачился каждым своим событием, начиная от попавшейся кислой ягоды и заканчивая нахлынувшими воспоминаниями о неразделённой и болезненной любви, начало бесить. Чонвон, смотря на свои оголенные ноги, где при желании и особом усердии несложно заметить пару синяков, не сошедших после неодиноких ночей, хочет в отвращении сморщиться. В ботинках с высокой подошвой ступни немеют, и парень, подняв взгляд, замечает рядом с мраморным неработающим фонтаном такого же цвета беседку, куда медленно плетётся, а после вымученного выдоха снимает с ног тяжёлую обувь.
Время показывает одиннадцатый час ночи. Вечеринка началась в восемь, и за это время Чонвон, не успев даже поесть, а лишь подпортить и без того не ахти настроение, сейчас кладёт чугунную голову на прохладную поверхность стоящего в беседке стола и прикрывает уставшие глаза. Под веками пляшут искорки и воспоминания о прошедшем, пока живот тихо урчит от голода. Чонвон старается не зацикливаться на этих вещах, но мысли совершенно его не слушают и диктуют собственные правила, что противоречат убеждениям и желаниям.
Сегодняшний день с самого утра был обречен на провал: разбитая по неосторожности кружка, испачканные упавшей каплей масла брюки, внезапный дождь и отсутствие зонта с собой. Особым расстройством была произошедшая прошлым вечером ссора с Чонсоном — полностью обоснованная для него и точно непонятная для самого Джея. Если смотреть объективно, ссорой назвать трудно: ругаться в мессенджере с помощью восклицательных знаков и нецензурной брани толком и конфликтом не назовёшь. Но Чонвон, сжираемый собственной ревностью и беспомощностью в отношении её же, ничего не мог с собой поделать, когда увидел старшего посреди университетского коридора в обнимку со своим однокурсником. И всё бы ничего, если бы безликий в сознании парень, который, на заметку и в копилку к карме, не лицемерил бы Чонсона за его спиной. Чонвон, как человек, до которого эта правда дошла случайно, не постеснялся рассказать обо всём другу, но тот на его слова лишь благодарно улыбнулся, по привычке поцеловал в висок, несмотря на показное ворчание, и пообещал не травить себя подобными подонками.
Обещание не сдержал. Чонвона это не беспричинно задело. Дело было совершенно не в крепких объятьях и игривых улыбках, за которыми он наблюдал позади, пытаясь сдержать внутренний яд глубже в сердце. Но тот выплеснул, стоило вечером получить сообщение от Чонсона с предложением приехать.
С того самого момента Чонвона прорвало.
Хоть он и не упомянул ни разу свою необузданную ревность, маскируя всё под крайне резким беспокойством за душевную организацию друга, Чонсона его едкий напор и колючие слова ни разу не воодушевили на прекращение общения. Потому Чонвон, руководствуясь обидой, без задней мысли заблокировал друга, получив заключительное сообщение: «Ты слишком беспокоишься о вещах, к которым не имеешь никакого отношения». Говоря фактами, Чонсон со своим суждением не ошибся, это Чонвона и задело: принятие собственной неправоты в борьбе за желанное внимание, на которое посягать не имеет права. Но произнести вслух или извиниться не позволяет гордыня и принцип, воспитанный матерью и друзьями со двора: «если ошибся, не подавай виду, что натворил дерьмо — заставь других поверить, что они неправы». Но выигрышную позицию занять в этой гонке с собственными принципами не получилось, потому что переключиться на новую потенциальную игрушку для Чонсона было легко. Безбожно откровенный флирт и поползения в сторону привлекательной и наверняка одинокой девушки, что точно будет не прочь разделить ложе с красивым и сексуальным молодым парнем, не обременённым лишними связями и людьми. Ведь Чонсон завидный холостяк.
Все это знают. Чонвон тоже.
Но он не согласен. Ни черта не согласен с этим долбанным суждением: никакой Чонсон, блять, не холостяк. Не имеет он право так называться, пока практически каждый вечер проводит в его постели, прикасается к его телу, растягивает ночные часы в его компании, а по утрам просит вместе принять душ и позавтракать за одним столом. Не просят холостяки рядом с их именем в контактах ставить сердечки, не кутают в свои куртки, когда внезапно дует ветер, и не называют дебильными сопливыми прозвищами, словно настоящего имени не помнят.
Чонсон вообще ни разу не холостяк, потому что одинокий человек не будет продлевать секс на одну ночь на несколько последующих месяцев.
И Чонвон имеет право на то, чтобы отказаться лицезреть то, как Джей в успешных попытках соблазняет другого человека, проводит с ним ночь, а потом поутру находит себя заблокированным в ответ. Потому что быть раненым не в спину, а в сердце, будучи лицом к лицу — больнее. И Чонвон имеет право закрыть глаза и позволить себе не смотреть на то, как интерес к нему утекает, словно песок сквозь пальцы. Никакие обязательства друг перед другом их не связывают. Как и любовь, что существует лишь в пределах его черепной коробки.
Они не возлюбленные. Не пара.
Просто два любовника, один из которых боится сказать, а второй плотно закрывает уши.
Чонвон закрывает глаза.
Чувствует, как приплюснутый его животом и плотной тканью джинсовых шорт телефон в кармане начинает с перерывами жужжать. Подхватывая его пальцами, Чонвон смотрит на включенный дисплей, замечая приходящие сообщения из общего чата их университетской части тусовщиков, в который Чонвон занесен, естественно, из-за прицепа в виде друга-старшекурсника.
Будучи повёрнутым в сторону дальней части сада, Чонвон не видел, как позади него дом окрашивается из-за неоновых лент в ярко-красный, но видит, как экран телефона тонет в этом отвратительном оттенке, и морщит лоб, пока на губах механически изображается ухмылка с отвращением. Открывая чат с целью либо выйти, либо отключить уведомления, уставшие глаза цепляются за гору непрочитанных сообщений, где начинает мелькать знакомое до боли в груди имя.
taehyunc
охуеть, вы ведь тоже это сейчас видели?
hwyeji
как марк втащил нэтту и тот упал в бассейн? конечно, блять, а кто не заметил
moka я этот ор услышала даже с кухниryunjinnie
этих долбоебов начали разнимать, но те начали пиздиться в воде, и теперь все думают как их вытащить, чтобы не утонули к чертям собачим
soobmoon позвали других ребят, кто нормально плавает, но джейку втащили так, что у него кровь из носа пошла. теперь сидит, бедолага, пытается не захлебнуться.chaecherry
а кто там? ну, помогает? потому что я сейчас пытаюсь успокоить кэт. эти дебилы же из-за неё сцепились.
freddy джун и алек пытались их достать, но им прилетело, хоть и не сильно. плюсом роб и энто стараются их расцепить.lialili
а где джей? он же был рядом, когда вся эта потасовка начала заворачиваться.
haerin хз, но юна с четвертого сказала, что он отошёл куда-то по своим делам. сказала, что ему важно перетереть с кем-то.terra
ахуеть, в такой разгар страстей этот посейдон решил с кем-то отношения выяснять.
haerin юна сказала, что это было что-то важное, но а так хер знает. ушёл и ушёл. у нас тут амбалов вагон и целая тележка, но никто даже пальцем не шевелит. стоят и смотрят. словно бараны, блять. Чонвон в непонимании хмурит брови. Нет, он слышал про вечные тёрки тупого качка Марка и занудного Нэтта из-за девушки, которая училась с одним из них на одном потоке, и часто сам становился свидетелем их стычек, но всегда их разнимали. И почти всегда одним из рыцарей был Чонсон. Но почему именно в такой ответственный момент тот решил улизнуть, было неясно. Особенно зная о том, что на территории есть бассейн, в котором наверняка кто-то не особо просохший решит искупаться, Чонсон со своими завидными достижениями в плавании наверняка не оставил бы вероятного утопленника в беде и горе. Но заставляет напрячь извилины другое: куда Джей ушёл? «Важно перетереть с кем-то», «Было что-то важное». Что могло случиться важного у Чонсона, когда потенциальный секс был буквально на носу, и вместо развлечений в постели тот внезапно решил разъяснить с кем-то отношения? Если это не была сама Юна, то кто? Навряд ли бы Джей отказался просто так покинуть очаровательную представительницу прекрасного пола и уходить восвояси, так ещё и не объявиться после шумихи о драке. Позади себя Чонвон слышит короткий шорох, но не спешит оборачиваться, однако мышцы внутри каменеют, стоит почувствовать на своих волосах вес чужой ладони, а над собой тень высокой фигуры, возвышающейся над сгорбленным телом. Плавные нотки парфюма попадают Чонвону в лёгкие и он безошибочно может сказать кто сейчас стоит позади и так бестактно трогает волосы. — Решил в прятки поиграть? Пак Чонсон собственной персоной. Чонвон принципиально не поворачивает голову, но выключает телефон, прикрывая в раздражении глаза. Противный ком вновь зарождается в груди, а желание сбросить нахальную руку с себя всё сильнее крепчает в голове, пока та не сползает в своей игривой манере на показавшийся из-под воротника затылок. — Взрослые мальчики в дебильные кошки-мышки не играют, Чонвон-а. А ты убегаешь, словно тебя гнали в шею. Чужая тёплая, несмотря на прохладный ветер, ладонь исчезает с шеи, стоит Чонвону крепко за неё ухватиться и буквально отцепить, потому что отвращение проникает к нему в кровь, пуская свой гной по венам. Но в этом плане Джей оказывается проворнее, и перехватывая ледяную руку, тянет ту на себя, отчего размякшее и уставшее тело Чонвона само слегка приподнимается над насиженной скамьёй, повинуясь силе в теле более бодрого человека напротив. Лицо Джея затемняется тенями растущих деревьев, крышей беседки и общей темнотой улицы, но красные линии из-за подвесок и гирлянд очерчивают его особо острые углы, выделяя скулы, которые даже при расслабленном выражении лица чётко выступают из-под медовой кожи; нос, такой же прямой, перетекает выше к слегка нахмуренным подкрашенным бровям, что прикрываются свисающими прядями тёмных волос, пряча в своей тени мимические морщины на лбу, придающие особого грозного вида его чёрным глазам, очерченным подводкой и тенями, однако природная дикость и яркость в них не пропадает, не притупляется, и Чонвон невольно попадает в этот транс. Его слабость ко взглядам Пака даёт о себе знать даже в ситуации, когда голова трезво отвергает любой контакт и просит бежать быстрее, ловчее, настолько далеко, чтобы не успели поймать и ответить на свои вопросы. Чтобы не успели заставить вновь привыкнуть и закупорить растущие шипы внутри до следующего раза, который обязательно наступит, стоит сделать желанный, но рискованный шаг. — Отпусти. — Много хочешь. Чонвон не хочет подчиняться. Устал. Верить в чужое благоразумие, беспокойство его чувствами — глупо. Знает, плавал. И ступать в воду разочарования не хочет, потому что песок теплее, песок безопаснее, песок имеет дно, в то время как океан может оборвать свой путь там, где будет удобно. Там, где акуле будет удобнее ждать. Чонвон научен временем и гнилым вкусом во рту, когда после своих попыток рассказать о внутренней борьбе в очередной раз путается в воняющей чужими духами простыне, стонет чужое противное имя и остаётся в объятьях до утра у самого беспечного на свете человека. Чонсон хочет вести дальше. Чонвон хочет нажать на паузу. Прогибаться теперь придётся кому-то одному. — А ты дохуя себе позволяешь. Расцепи клешню, пока ещё словами прошу. Чонвон пытается вырвать ладонь из чужой крепкой хватки, но ослабшие ноги с загруженными мышцами его совершенно не хотят держать, и он, в попытках отшатнуться назад, падает на скамью, ударяясь спиной о деревянное ограждение. Болезненный полустон вырывается с его губ. Джей наклоняется вперёд, лицом к лицу, и практически выплёвывает: — Словами просить будешь кое-что другое, а сейчас ты поумеришь пыл и объяснишь, что за херню устраиваешь. — и тянет его за руку на себя ещё раз, но Чонвон не поддаётся — лишь сильно вырывается, практически травмируя мышцы, но всё-таки добивается своего, освобождая покрасневшее от хватки запястье, и пока Джей не реагирует, отползает ближе к углу беседки, затравленно и со злостью смотря на чужое размывающееся из-за темноты лицо. — Черта с два ты угадал. Сам на меня попёр, как танк, а я ещё и успокоиться должен? Ты путаешь ориентиры. — растирая запястье, Чонвон в ответ плюётся своим ещё малым запасом яда, пока не ощущает, как тело парня буквально закрывает весь источающий свет со стороны дома. — Я путаю? Из нас двоих ты включил режим истерички, с которой ни поговорить, ни увидеться, а как только выпадает возможность, так начинаешь открывать свой рот и нести полную ересь! — Джей злобно шепчет, практически шипит, но ближе не подходит, подмечая, какими яростными глазами его буравят. — Ересь? Теперь моё мнение у тебя так называется? — с выдохом задает вопрос. — Так почему твои желания, которыми ты раскидываешься направо и налево в отношении меня и моего окружения, я обязан выполнять, а как я впервые попытался тебе разъяснить всё дерьмо, в которое тебя вмешали, так я истеричка? А не пойти бы тебе нахуй, Пак Чонсон?! Чонвон видит, как грудная клетка парня напротив медленно вздымает, а веки в раздражении прикрываются, давая вырваться наружу тихому выдоху. Сжатые до этого в кулаки ладони теперь расслабляются, а брови постепенно распрямляются на привлекательном лице. — Чонвон, — вздыхает тихо Джей, так и не открывая глаз. — Давай нормально поговорим. Признаю — зря наехал, прости, но твоя импульсивность тоже мне не уступает. Мы с тобой не маленькие дети и можем решить возникшие проблемы мирно и без криков. Я понимаю, что не послушал тебя, но давай будем честны: это мой выбор. И ты не можешь за меня решать, с кем мне общаться, а с кем — нет. Я извлекаю из этого свою выгоду и свои проблемы, к которым ты не имеешь никакого отношения… — Так легко списываешь меня со счетов. — фыркает, перебивая. — То есть моя обеспокоенность ничего не стóит и я никакого веса не имею в твоей жизни? — Я такого не говорил. — Да что ты! То есть, сообщения и слова, что я не имею к тебе и твоим делам никакого отношения, просто моя галлюцинация? Может, скажешь, что ты не это имел в виду? Или я не так понял? — Чонвон, успокойся.один
— Я спокоен, Чонсон. Как гавань, блять, спокоен! Вот только я не собираюсь ходить по удобным тебе дорожкам и хавать всю ту хрень, в которую ты хочешь, чтобы я верил! Я понял, что мое мнение тебе не интересно, но ведь можно же было нормально об этом сказать, а устраивать сейчас сцен!два
— Я устраиваю сцену?! Приди в себя! Я просто хотел извиниться и нормально поговорить, а ты уже накрутил себе в голове непонятно что, и теперь выставляешь меня полной тварью! И опережая твои дебильные самокритичные высказывания: мне на тебя не похуй! Мы с тобой друзья, и мне чисто гипотетически не может быть всё равно на теб-три
Чонвон взрывается. — Хватит! Так и скажи мне в лицо: «мне на тебя плевать, Чонвон!». Нас ведь вообще ничего не связывает! Друзья? Какие мы друзья?! Дружба у нас никакая, потому что каждая неформальная встреча заканчивается одинаково: мы трахаемся. Мы трахаемся, Чонсон! Друзья подобной хуйней не занимаются! Да никто, кроме ебанных изращенцев или возлюбленных, этим не занимается! Но мы это делаем! Каждый, сука, раз! А знаешь почему нам это нравится?! Потому что из нас двоих в этих отношениях любовь обременяет только меня! Это тебе точно не нравится, ведь без чувств круче всего спихивать ответственность на чужие плечи! Но я молчал. Всё это время молчал, однако вот, блять, показал свой истинный сучий характер! И хочется теперь задать вопрос: на кой черт ты устраиваешь эти концерты с разъяснением отношений? Если я истеричка, чьи слова ноль веса имеют в твоей жизни, на кой черт ты с такой истеричкой пытаешься что-то обсудить? Проще послать далеко-надолго и искать себе другого удобного, кто ноги раздвигать будет без лишней мозгоебки! Пусть кто-то получше меня будет молча ждать тебя, как верная псина, и хотеть, чтобы ты наконец соизволил приехать и засунуть свой чл- Хлопок. Деревянный стол под ладонью дрожит, посылая вибрацию по вздрогнувшему от громкого и резкого звука телу. Чонвон сглатывает скопившуюся во рту слюну и физически ощущает, что не может поднять голову и посмотреть на Джея. Его тяжелая ладонь плотно припечаталась к столу после оглушительного хлопка, закрывшего ему рот. Чонвон чувствует как от обиды, злости и собственной слабости начинают дрожать губы, а в носу неприятно щипать, но чужое громкое и прерывистое дыхание сверху лишь подгоняет страха в кровь, отчего глаза, покрытые словно пеленой, закрываются. Чонвон против своей воли выдыхает тихий болезненный стон. Грудная клетка Чонсона ходит ходуном, пока его корпус наклоняется всё ближе и ближе, и губы не достигают своего назначения у уха Яна, произнося растянутое, шипящие и яростное: — Закрой пасть. Чонвон ненавидит проигрывать. Ненавидит идти на поводу у тех, кто его сильнее. И ненавидит показывать слабость тем, кто с ней очень умело играется. Но ненависть его топит, однако по сокрушимости уступает боли. Та таранит грудь, голову, горло и сердце. Заставляет ладони дрожать, колени подкашиваться, живот в спазмах скручиваться. Сплошной шум в ушах мешает устаканить все пробегающие в панике мысли, тем самым вешая на глаза незримую завесу тьмы и влаги. По щеке быстро и одиночно скатывается капля. Превозмогая боль и внутренний ураган, Чонвон находит в себе силы подняться, практически выбивая Паку своей макушкой парочку зубов, но тот успевает среагировать и отклоняется, о чём тут же жалеет — из ниоткуда взявшаяся сила в ослабших руках руководит разумом Чонвона, и он не жалея ни себя, ни Джея, толкает того в грудь подальше. Он, пошатнувшись и увеличив между ними расстояние, врезается плечом о балку беседки и практически спотыкается, но всё-таки крепко становится на ноги, нечитаемо смотря на абсолютно опустошенного Чонвона, что смотрит полностью остекленевшими глазами. На сухих губах пропала тень прежней язвительной ухмылки, а цвет лица, и без того всегда бледного, сейчас становится мертвее, превращаясь в практически ледяной мрамор. Чонвон смотрит на него без капли прежних эмоций. Без каких-либо эмоций вовсе. Лишь стеклянное чистое безразличие. И это почему-то пинает внутри так сильно, что дамба тайны рушится долго, болезненно и точно не без последствий. Чонвон делает шаги вперед, и огибая вставшего в ступоре Джея, оборачивается один раз, прежде чем в одних носках броситься прочь из сада. — Лучше бы я тебя вообще никогда не встречал. Чонсон следом не идёт. Чонвон больше не оборачивается. Проиграть гордыне никто не желает.***
Чонвон ненавидит красный. Причин было много. Но сегодня почему-то не находится ни одной: свет назойливых гирлянд неоново-розовый, дресс-кода на обычной вписке никто не составлял, в прозрачном стаканчике разбавленные водой виски с колой, и куча танцующих людей не хвастается красной шевелюрой. Но Чонвон знает, что красный для него — начало конца. Джей об этом если не знает, то точно догадывается. Миновал месяц с той злополучной вечеринки, с момента которой Чонвон ни разу не поддался своей слабости. Стёр из памяти и телефона всё, что могло связывать с Чонсоном, не произносил вслух ничего о нём, не отвечал на сообщения в чатах, где тот состоял, сократил любые физические точки соприкосновения до максимума — уничтожил, словно их никогда и не было. И вроде, должно было стать легче. Спуская груз с плеч, чувствуешь свободу, выпрямляешь спину и вдыхаешь полной грудью. Всё так, как говорилось об избавлениях от сожалений и тягостей прошлого. Но легче не стало. Тело — физическое или ментальное — стало гнить. Разум зациклился на одном: упущенной возможности. Упущенной из-за собственной оплошности. Чонвон никогда не любил таить и вынашивать эмоции в себе, хоть и не назывался эмоциональным человеком. Копить внутри непрожитый всплеск всегда плохо, потому что взорвать вулкан придётся, как бы не откладывал на «потом». Но жалеть из-за зрелости своего эмоционального интеллекта Чонвон не хотел. За него это сделал внутренний червь ненависти к себе и больной любви к тому, на чьё имя приходит одна мысль в голову: ублюдок. Выкинутое в порыве эмоций признание в любви, взаимность на которую он не надеялся, стало тусклым воспоминанием, иногда отзывающимся презрением. Но всё равно где-то рядом с сердцем треснуло нечто стóящее и важное, когда в ответ на искренние слова ему приказали заткнуться. Удар ниже пояса, но привыкать не приходится. Чонвон, уходя, пообещал не оборачиваться, и обещание сдержал. Уходя, пообещал себе никогда больше не иметь никаких связующих нитей с этим человеком, и обещание сдержал. Уходя, пообещал себе никогда не пересекаться с орлиными глазами, и здесь пошла трещина. Пристальный взгляд в паре метров от себя Чонвон ощущает уже порядка нескольких минут, но уйти не может: тело не слушается. Парень чувствует, что подрагивают пальцы, плечами из-за дискомфорта приходится пожимать, словно в попытке сбросить с себя нежелательное внимание, но нечто физически неосязаемое, точно как воздух, сидит на нём, и Чонвону это не нравится. Абсолютно всё, что связано с Чонсоном, ему перестаёт нравиться. Тот стоит один у стены и в глазах — сегодня ненакрашенных — почему-то злости и презрения Чонвон не видит. Те открыты, блестят в свете розового оттенка, но эмоции в них неправильные. Не такие, какие обоснованы случившимся. Они не скрыты, но всё равно некая завеса не даёт понять — что он ощущает на самом деле? Ответ Чонвон знать не хочет, но для себя поставить галочку, что тот в порядке — вполне. Страдать от прекратившегося регулярного секса слегка глупо: Чонсон красив, опытен, молод. Переживать об этом — вне его стиля. Любой сведущий о существовании Джея человек в университете будет рад согреть вторую половину кровати. Но взгляд, не сходящий с Чонвона, говорит далеко не о том, во что ему хочется верить. Навряд ли он беспокоится о том, что Чонвон перестанет уделять ему внимание в ночное время суток; перестанет целовать в щёку после секса или жалобно мычать на ухо, когда он слишком заигрывается. Взгляд намекает на другое, но Чонвон отгоняет мысль. Он хочет отпустить. Голову загружать балластом сейчас идёт в противовес с планом. Чонсон шагает к нему на встречу. Не отрываясь подходит ближе, практически не моргая, и Чонвон хочет схватиться за грудь. Дышать может, но сердце прихватило. От сокращения необходимой дистанции в голове набатом бьёт мысль: «беги!», но он с места не сдвигается. Тело прилипает к дивану, голова остаётся пустой, когда в уши забивается скрип. Диван прогибается под чужим весом. Чонвон голову не поворачивает: физически сил не хватает. Он продолжает бездумно смотреть вперёд, словно ожидает чуда или шанса на спасение, но его нет: каждый находящийся в квартире занят своим делом и на его душевные терзания плевать с колокольни хотели. Расстояние между ними до неприличия маленькое, но руку поставить между хватает. Та дрожит, что может и незаметно под объемным рукавом, но Чонвон чувствует любые попытки своего тела уйти от очага проблем. Находиться в такой близости с ним для здоровья опасно. Правую сторону лица обжигает взгляд. Периферическое зрение не подводит, и краем глаза отмечается то, как Чонсон пялится. Скользит по его волосам, стекая на профиль, и спускаясь ниже, останавливаясь в районе дрожащей руки. Сомнения в том, что он не подаёт вида, теперь становится больше. Но тот молчит, а Чонвон хочет закричать. Желательно с матом, чтобы до чужой пустой головы наконец дошло: он устал. Прикрывая глаза с удручённым выдохом, Чонвон надеется, что сейчас очнётся в своей постели. Что всё происходящее окажется простым ночным кошмаром, а запах чужого парфюма — игрой воображения и воспоминаний. Но шум в ушах всё ещё присутствует, а ощущение того, как на бедро аккуратно и боязливо опускается тёплая ладонь, даёт ему пощечину со словами о том, что это ни черта не сон. Столкнуться с реальностью трудно. Ладонь не сдвигается — остаётся на месте, но пальцы несильно сжимаются, захватывая кожу, и Чонвон старается не скончаться прямо здесь. Приятно телу, мерзко душе. Опять перед ним встаёт дилемма: перетерпеть моральную боль и насладиться, или оттолкнуть и сделать полноценный вдох. Лицо искажает гримаса отвращения. Чонсон наклоняется к его уху, не убирая ладони, и пригвождает Чонвона к месту уже намертво. Ненависть топит вместе со словами. Мерзкое, ненавистное, пошлое, омерзительное. — Кис. То, на что у Чонвона заточен клык. — Чего надо? — Давай поговорим?на мягкость
Чонвон подскакивает с места. Пробираясь через толпу, он не сомневается, что Чонсон несётся следом, но оборачиваться и убеждаться не хочет. Вылетает через входную дверь и игнорирует лифт, сбегая по лестнице на первый этаж. Позади слышен шум чужого бега, но Чонвон пытается абстрагироваться. На улице свежо и довольно холодно, что остужает горящую голову. Есть желание завернуть за ближайшую подворотню и нестись стремглав до станции метро, но он почему-то идёт по двору вперёд, пропадая в темноте из-за отсутствующих фонарей. Запястье хватают резко. — Чонвон!.. — Ты издеваешься?! Глаза Чонсона необычно яркие. Привычного холодной пелены сейчас нет, и где она была ранее, теперь плескается беспокойство и нечто, напоминающее страх. Иронично. — Пожалуйста, выслушай меня. — тянет на себя, практически впечатывая в грудь, но Чонвон притормаживает буквально в шаге от фатальной ошибки. — Прошу тебя! Хочется вырваться и убежать. Как делал до этого. Но Чонсон держит крепко, а сил именно сейчас катастрофически не хватает. Мысли истязали его, забрав всю энергию на обдумывание правильности собственных решений. — Я не хочу. — качает устало головой, прикрывая глаза. Смотреть на Чонсона уже невозможно. Тот наверняка поджимает губы, и лишь крепче сжимает его запястье, теперь уже поглаживая выступающую косточку пальцем. Чонвон концентрируется на ласковом движении и старается расслабиться, чтобы неоткуда взявшиеся слёзы не начали катиться по щекам. — Пожалуйста. — шепчет тот, наклоняясь к уху. — Я всё тогда сказал, Джей. — американское имя с его губ звучит непривычно; для Чонсона и подавно — тот дёргается и еле слышно вздыхает. — Мне уже нечего. Не соврал. Весь поток мыслей и чувств вылил ещё месяц назад, когда босиком сбегал из того злополучного сада. Чонсон за ним не пошёл, не позвонил (хоть и не мог), но сумел через одногруппника вернуть оставленную обувь. В университет Чонвон принципиально старался не ходить, дабы не начинать новую волну собственных душевных страданий, а после всё-таки перевёлся на заочное, чтобы лишить Пака ещё одной возможности пересечься. Переезжать Чонвон не решился, и думал о риске того, что в какой-нибудь момент Чонсон заявится. Но тот не стал. Воздуха всё ещё в лёгких не хватает. В руках Чонсона звенит что-то, отдалённо напоминающее связку ключей. Вероятно, тот явился на вечеринку на своих четырёх колёсах, и явно надеялся на то, что уедет с неё вместе с Чонвоном в салоне. Как было раньше. Чонвон хмыкает. — Позволь мне– Не заканчивает — перебивают. — Уходи. — открывает веки и смотрит прямо в потерянные глаза. — Просто уйти из моей жизни и прекрати портить мне кровь. — Мы поговорим. — Чонсон практически нависает над ним, даже если разница в росте несущественная. — Сначала всё обсудим, а потом решим. Вместе. Хочется ответить «Как вовремя ты вспомнил о «нас», но Чонвон почему-то молчит и позволяет себя вести в сторону припаркованного чëрного автомобиля. Там всегда приятно пахло стойким парфюмом и запахом кофе, который любил распивать Джей по дороге в университет. Невольно делая глубокий вздох, Чонвон садится на пассажирское и задерживает взгляд на улице через окно, а не лице Чонсона, на котором ещë в квартире подметил мешки под глазами, искусанные губы и непривычно серую кожу. Виден недосып, но Чонвон убеждает себя в том, что дела ему никакого до этого нет, хоть в груди и сжимается нечто колючее. — Ты молчать собрался или разговаривать? — не выдерживает и пары минут напряжённой тишины Чонвон, резко поворачиваясь в сторону сидящего слева Чонсона. Тот смотрит на него в ответ, но взгляд грустный и болезненный, словно само его присутствие пинает Джея под рëбра. — Повторюсь: я сказал, всë что хотел и уже многое для себя решил. Если хочешь снова меня оскорбить и унизить, то скажи об этом сразу. Так, чтобы я знал, следует ли мн– — Ты ведь соврал тогда? — неожиданно. — Что? — Ты ведь соврал тогда, когда сказал, что лучше бы меня не встречал? — Чонсон смотрит на свои руки, скреплённые в замок у живота, и шепчет практически себе в подбородок. Далеко не то, что Чонвон ожидал услышать, однако задумывается. «Лучше бы я тебя вообще никогда не встречал» — его последние слова перед тем, как отважно (неразумно) сбежать из сада в одних носках. Сказанное на эмоциях, но не без доли правды отчётливо отпечаталось на разуме Джея, и Чонвон, честно, удивлëн: после той тирады, вырвавшегося признания в любви и такого неприятного отвержения чужую душу зацепило совершенно иное. Не сказать, что Чонвон полностью жалеет об их знакомстве: за весь период, что они друг друга знают, было прожито много по-настоящему хороших моментов, от которых отказаться он не решится, даже если обрубит все канаты. Он наслаждался временем, проведённым вместе; теплил в груди необузданную любовь к этому человеку; счастливо улыбался после каждой встречи и пополнившегося новым воспоминанием момента. Ему нравилась компания Джея, которая со временем приносила не меньше боли, чем отдушины. Он хочет сравнивать это с эйфорией от употребления наркотиков: приятное тянет выше, отрывая ноги от земли, чтобы поднять настолько, чтобы при падении всё кости без исключения треснули в одночасье. Ты захочешь ещë, даже если знаешь о пагубности увеличения дозировки. Зависимость от иглы болеутоляющего была самим очагом страданий. «Бывших зависимых не бывает» — говорят, а Чонвон хочет опровергнуть. Чтобы вселить в себе надежду. — С чего вдруг? — безэмоционально хмыкает, — Почему это должна быть ложь? — Я… — Чонсон приоткрывает рот, но обрывая недосказанное предложение, замирает на мгновение, — Нам ведь было хорошо друг с другом. И я сейчас не только про секс говорю. Я всегда хотел проводить время с тобой, вне зависимости от того, чем мы занимаемся. Мне… ты нравился… Был ли то ветер за окном или в голове самого Чонвона — неразгаданная тайна. Глаза вмиг застревают на чужом профиле, ошеломлённо буравя прямую линию длинного носа. Чонсон не поднимает на него взгляда, казавшись донельзя пристыженным. Чонвон не находит для этого слов. Он, по-видимому, перестаёт дышать. Тягуче-тревожное признание, соскользнувшее с чужих губ, осталось в слуховой памяти бесконечным эхо. «Ты нравился…» Какого чёрта. — Что?.. Губы изгибаются в неверящей косой ухмылке, словно ему защемило нерв. Чонвон едва ли не тянется к воротнику лёгкой куртки, ибо становится до одури жарко. Но это не тот жар, что он привык испытывать в присутствии Чонсона. Не тот, что заставлял его остервенено стягивать с себя одежду, вставать на колени и быть готовым для любых искусных желаний Джея. Всё окружающее пространство разделилось на «до» и «после». Стало настолько искусственным, что Чонвон сомневается в реальности собственного существования. Чонсон воровато и с некоторой долей отчаянно оглядывает лицо напротив. Блестящие тёмные глаза останавливаются аккурат напротив чужих. — Всё это время мне нравился только ты. Никто больше. Ладонь опускается на сжатое узкой тканью джинс бедро. Теперь не сжимает кожу, а лишь невесомо падает одеялом, возвращая в реальность. Ту, в которой Чонсон — главная ядерная звезда и обоюдоострый кинжал, признаётся ему в чувствах. Чонвон опускает взгляд на усеянную выпуклыми линиями вен ладонь, но не решается сбросить с себя. Мысли замерли на месте, как и колкие слова, что грозились слететь с языка. В ухо стрельнул тихий оглушающий писк. Финита ля комедия. Чонсону хватило пары слов, чтобы заткнуть Чонвона. Ему же не хватит жизни, чтобы заставить Чонсона произнести желаемое. Он медленно качает головой и отводит взгляд. Тёмная улица отныне выглядит куда более впечатляющей, чем выжидающий реакции Джей. — Смешно. — срывается с губ убитым тихим тоном. — Если шутка на этом закончилась, я могу идти? — Что? — обескураженно шепчет Чонсон, ощутимо поддаваясь корпусом вперёд, — Какая шутка, Чонвон? Ты услышал, что я сказал? Хмыкнув, Чонвон оборачивается обратно с насмешливой гримасой на лице. — Валять дурака настолько в твоём духе, что я даже поверил на секунду. Впечатлил, ничего не скажу. Но если это всё, я, пожалуй, пойду домой. Он тянется к сверкающей ручке на дверце с намерением нажать на неё и очутиться на долгожданной свободе. Ощутить прохладу улицы на горячих щеках и избавиться от налившегося в ноги свинца путём шустрого, беглого бега. Такого, что сам Джей не смог бы остановить даже на своей навороченной тачке. Но щелчок и отсутствие отдачи со стороны двери заставляет поднять глаза к стеклу. Чонсон запер машину. — Открой дверь. — Нет. Упёртый до ебучей трясучки. С тяжёлым выдохом Чонвон находит в себе силы обернуться и взглянуть на нахмуренные брови и обеспокоенно сузившиеся глаза. Чонсон, если не злится, то как минимум не рад, что его наверняка правдивую речь так бессовестно оборвали и свели к неудачной шутке. — Я не спрашиваю, — начиная закипать, Ян прикрывает в успокоении глаза. Вспыхивать сейчас будет совершенно не к настроению всего прожитого дня. — А говорю тебе прямо: разблокируй дверь. — Нет. — с железной ноткой доносится слева. Кулаки чешутся проехаться по остро высеченному природой лицу. Настолько сильно впечатать костяшки в рельеф чужого черепа, чтобы остались ноющие ссадины и фантомное ощущение твёрдости костей. Чтобы из идеального носа фонтаном хлынула кровь, а губы исказились в болезненном оскале. Но Чонвон сохраняет спокойствие. Настолько сильно, чтобы вызвать на чужом лице ещё больше негодования. — Послушай меня. — не оставляет своих попыток Чонсон. — Мне жаль, что в прошлый раз я наорал, а после поступил, как конченная мразь. Я сожалею. Пиздец как сожалею, Чонвон. И сейчас я перед тобой хочу не просто извиниться, а признаться. Как ты признался мне тогда. «Вот ведь сучёнок» — хмыкает про себя Чонвон, опуская взгляд на колени. С многострадального бедра Джей руку так и не убрал. — Забудь, что было тогда. — едва ли не шепчет в ответ, — Тебе что до этого было на всё плевать, что сейчас. Твои попытки хоть что-то исправить уже никакого значения не имеют. Для меня уж точно. — С чего ты взял, что мне плевать? Я никогда не забывал о тебе, твоих чувствах. Среди других людей они стояли на первом месте. Но с какого-то чёрта ты решил, что всё, что нас связывало — просто ебучая ошибка. «С какого-то чёрта» — конечная, но не финиш. Чонвон закусывает губу, лишь бы не рассмеяться в приступе истерии, но сдерживается. Легко скинуть ответственности на чужие плечи и обелять собственный образ с маниакальным желанием. — А это разве не так? — хмыкает со всей предвзятостью. Руку на отсечение готов отдать, что искусно пиздеть — природный талант, а Чонсон — рождённый в рубашке. — Нет, конечно. — с неверящим насмехательством Джей хмурится. Поражённый, блять, до мозга костей. Чонвон резко поднимает голову и обозлённым взглядом буравит якобы удивлённого парня. Зубы скрипят от стремления украсить то галактиками бесконечных гематом. Бедная Госпожа Пак, родившая выродка с настолько красивым лицом. — Кому ты пиздишь, Джей? Мы с тобой с самых первых месяцев знакомства начали спать друг с другом, а потом решили всё шлифовать маской крепкой дружбы. Но друзья не трахаются. Не целуются. Не звонят по ночам, лишь бы позвать к себе домой ради времени вместе. Хватит придуриваться. Мы не были друзьями и не были влюбленными. Это просто я тупой идиот, раз посчитал, что всё, что происходило между нами, было адекватным. Я осознал многое за этот месяц и решил, что с меня хватит. Я хочу прекратить это. Он неконтролируемо бьёт раскрытой ладонью по крепкой груди напротив, так, что Чонсон с глухим стуком ударяется о дверцу за своей спиной. — Чонво- — Я не хочу тебя видеть. Не хочу тебя слышать. Быть с тобой в одном помещении и вообще вспоминать о твоём существовании. Я сам проебался, когда влюбился в тебя. Понял, принял, пошёл дальше. Не надо играть в театр одного актёра и пытаться убедить меня остаться, особенно таким способом. — Чонвон стискивает ладони в кулаки и вжимается в мягкое кожаное кресло. Надо просто переждать. Всего-то. — Ты хороший парень, Чонсон. Но недостаточно понимающий, чтобы пойти до мысли, что всё зашло слишком далеко. Поэтому сворачивай это дело и возвращайся на вечеринку: подцепи кого-нибудь себе, отвези домой и потрахайся. Построй свою идеальную любовь с тем, кто тебе подойдёт. Но ко мне больше не лезь. Последние слова он буквально выплёвывает, не скрывая раздражения и презрения. Мысли — настойчивые и грязные, — засели в почву размышлений и пошли-пошли-пошли. Образы, как Чонсон спит с кем-то, кто не он, вызывают самое противоречивое комбо в его жизни: жалость и злобу. Он едет головой. Пора прекращать всё это дерьмо. Джей поднимает руку с бедра на предплечье и сжимает, хоть и слабо, невербально вынуждая посмотреть на себя. И Чонвон повинуется, как придурок. — Мне ты подходишь. Других — более идеальных для себя, — я искать не хочу. Официально: диагноз. Какой — разберутся врачи. Но Чонвон перекрестится и надеется умереть, что на краю здравомыслия остался только он. Бренное тело Чонсона летит с обрыва в пучину неадекватности. — Если бы так и было, ты бы с другими не ебался. — едкий комментарий вырывается сам по себе, даже если Чонвон хотел смолчать. Может, молчание повлияло бы на настойчивого парня и дало ему уйти? Джей непонятливо хмурит брови, параллельно оглаживая большим пальцем ладонь сквозь ткань джинсовки. — С кем «с другими»? — Ты заколебал притворяться. — Чонвон вспыхивает и раздражённо скидывает с себя чужую руку. — Думаешь, я поверю, что все те твои друзья и подруги, с которыми ты едва ли не лобызался у меня на глазах, ни разу после ваших совместных прогулок не занимались с тобой сексом? Джей поддаётся вперёд и уничтожает приличную дистанцию между их лицами. От него приятно пахнет сладким парфюмом, флаконы которых он часто оставлял в квартире Чонвона по собственной случайности, а прощающийся с благими мыслями воровато перебирал их между собой, порой прыская на одежду, лишь бы сохранить аромат Чонсона с собой как можно ближе. Теперь такое поведение кажется полнейшим бредом и помешательством. Всю одежду, нещадно пропахшую им, он по два раза тщательно постирал. — С чего ты взял, что я вообще с кем-то спал, пока был с тобой? — Джей хмурится, отчего между широких бровей закладывается глубокая складка. Он выглядит запредельно недовольным и возмущённым. Чонвон поражён. — Я видел. И в жизни не поверю, что ваши обнимашки посреди коридоров — просто акт дружеского скиншипа. Пак слабо улыбается. — А если это так? — тёплая ладонь накрывает собственную, сжимая еле ощутимо пальцы с единственным кольцом на них — подарком Джея на предыдущий день рождения. Его выкинуть руки не дотянулись. Хмык Чонвон из себя выдавливает. Образовавшуюся тишину, давящую на него, жизненно необходимо нужно было разбавить. — Меня ты почему-то так не обнимал. Хотя мы были очень близкими друзьями. — он опускает голову, поджав губы. В жизни не признается, что от обиды. Джей внезапно шумно вздыхает через нос и с разочарованным стоном отстраняется. Рука с оттяжкой поправляет волосы, укладывая те назад. Грудь под тканью белой майки тяжело вздымает, стараясь вернуться в состояние мнимого покоя. Глаза медленно прикрываются. Чонвон наблюдает за парнем и по чистой случайности залипает на самом красивом профиле, который ему только доводилось видеть. Линия челюсти, кажущаяся до одури сексуальной, из-за напрягшихся мышц выделяется сильнее, и Чонвон сглатывает громко — наверное, даже Джей это услышал, раз повернул голову с нечитаемым выражением лица. — А ты бы позволил мне себя обнять посреди университета? Поцеловать перед друзьями? Хотя бы подержаться за руки? Всё время, что я пытался афишировать наши отношения, ты щетинился и злился на меня. Ты даже не здоровался со мной, стоило мне просто предложить друзьям о наших отношениях рассказать! — парень повышает тон, чем удивляет Чонвона. Он от непривычки чуть отстраняется, глядя на Чонсона со стеклянным блеском в глазах. Вид набирающего обороты в своей злости парня настораживает и будоражит. Чонвон кривит губы, проходясь взглядом по лицу напротив. — Отношениях… — хмыкает, медленно кивая. — О каких отношениях ты сейчас говоришь? О тех, где мы ебались, будучи друг другу друзьями? Это ты хотел, чтобы люди знали? Яд из его рта можно сцеживать в целые вёдра. Он не контролирует свою интонацию, насыщая её большей токсичностью, совершенно не реагируя на проницательный взгляд напротив. Джей вглядывается в глаза чересчур тщательно и избирательно перебивает только ему одному нужные мотивы в тёмных омутах. Застывает так на добрые пару секунд, порождая тишину, а после, вскинув подбородок, бросает с сухостью и горечью: — Может быть это могло заставить тебя не прятаться от меня при всех. Чонвон, начавший ковырять ногтём рукав джинсовки, замирает. Он впивается взглядом в Джея, отвернувшегося к лобовому стеклу и забвенно оглядывающего тёмную улицу. На языке сразу формируется уйма вопросов и претензий, но ни одна не удосуживается быть произнесённый. Язык парализует от простого ответа. — Неужели тебе нечего сказать? Я удивлён. — хмыкает презрительно и тянется к бардачку. Он игнорирует неловко собравшиеся друг с другом колени Чонвона, пока достаёт среди кипы бумажек пачку сигарет с зажигалкой. Джей не любит курить — он знает. Сам порой баловался никотином, но никогда не рядом с парнем, ведь знал, что табачный запах тот не переносил на дух. И перед поцелуями всегда закидывал в рот добрую половину упаковки жвачки, а руки тщательно вымывал до блеска. Но сейчас Чонсон затягивается, выпуская через приоткрытое окно сигаретный дым. Постепенно сгорающая сигарета в его ловких пальцах выглядит как нечто инородное, но совершенно красивое. Настолько, что граничит с признанным мировым искусством. Подлецу всё к лицу. — Начал курить? — невзначай спрашивает, отрывая себя от разглядывания столь непривычного образа. Кому расскажи, не поверят, что всегда идеальный Чонсон пытливо курит в компании своего нерадивого друга-любовника. — Тебя это интересует? — глухо отзывается, вновь припадая к фильтру. Ноль внимания. — Самый главный противник курения стал курильщиком. — фыркает. — Кого угодно заинтересовало бы. Джей хмыкает. — Ты у меня не «кто угодно». От вставки «у меня» спину Чонвона окатывают щекочущие мурашки. Он сминает в пальцах джинсовую ткань, старательно противясь порывам повернуться и насмотреться на несколько лет вперёд таким видом. Чонсон больше ничего не говорит, Чонвон — не спрашивает. Повисшая между ними напряжённая тишина ощутима едва ли не на физическом уровне, как и напряжение, искрами летающее между ними. Джей безмятежно курит, с шелестом после выуживая и вторую сигарету, но совершенно не стремится сказать что-то ещё. И Чонвону впервые становится настолько дискомфортно в компании некогда одного из самых близких людей. Они вместе не привыкли молчать и сидеть порознь, всеми способами пытаясь разогнать обстановку до запредельного максимума. Однако сейчас… Чонвон от невыносимости громко вздыхает, откинув голову назад. В груди таранит противоречие и стоящее на защите нервной системы зерно истины, но выносить подобное отношение он уже не в состоянии. — Если мы всё обсудили, открой машину, — на грани шёпота произносит он, глянув на Джея. Тот даже головы не повернул, — Я не собираюсь сидеть здесь целую вечность. Ты хотел поговорить — мы поговорили. Он в ожидании опускает руку на дверную ручку и принимается терпеливо ждать. Дожидаться момента долгожданной свободы и поставленной окончательной точки в их взаимоотношениях. Верит, что обезображенная чернилами глава под треклятым именем окажется наконец закрыта. Но машина так и остаётся заблокированной. Чонсон без всяких движений сидит и курит, не показывая никакого желания исполнять просьбу. Вероятно, что и её тот пропустил мимо ушей. — Ты меня слышишь? — с нарастающим раздражением спрашивает Чонвон, поддавшись слегка вперёд. Джей и взглядом не ведёт, — Это не смешно, Пак. Отпусти меня. Лицо — сплошной камень. Чонвон со злостью пихает парня в плечо и дополнительно проходится рукой по бедру, с громким шлепком по тому ударив. Однако реакции не следует даже после этого. Он уже заносит руку, чтобы ладонью пройтись по чужой голове, как поднятую руку захватывают в цепкую хватку. Джей сковывает запястье и резко тянет к себе, приблизив лица до критического уровня близости. Чонвон даже выдохнуть не успевает, пока ему в лицо густо выдыхают табачный дым. — Мы не поговорили, — хрипло звучит в губы, — Я так и не услышал ответа на свой вопрос. Вспыхивает не хлеще спички. — Какой ещё вопрос?! Я думал, что твоя бесконечная ту- Но оказывается перебит. — Любишь меня? Дёрнувшееся в хватке запястье мертвой тушкой замирает. Чонвон хмурится и от неожиданности вопроса приоткрывает губы, непонимающе хлопая глазами. Джей напротив серьёзен до неприличия, а сгоревшая почти до половины сигарета в зубах источает дымчатый пар, растекаясь между их лицами. Её жар он чувствует пересушенными губами. Чонсон молча пялится и ждёт. Чего конкретно — Чонвон не уверен. Ответа ли на настолько бездарный и глупый вопрос — возможно. Проявленных эмоций? Согласия на дальнейшие их отношения? Повода терроризировать беспокойное сердце и дальше? Нет полной уверенности. Ни в себе, ни в нём, ни во всём окружающем. Чонвон не знает, может ли вообще доверять хоть чему-то в своей жизни. Главное: может ли верить себе? Ведь сколько часов он провёл наедине с собой, свято убеждаясь, что «всё, это конец»; когда удалял одну за другой фотографии, где счастье далеко неподдельное; выкидывал пропахшие им вещи на дно мусорного бака, причитая, что должно стать легче. Тогда, когда лежал на пустой кровати, стискивая в пальцах подушку, на которой ранее по утру рассыпались тёмные жёсткие волосы, и убеждал, что отпустил и перестал. Быть зависимым от чувств к Чонсону перестал быть. Сейчас… всё оно насмарку? Чонвон тускнеющими глазами следит за беспристрастным выражением лица Джея, дожидающегося откровенного чуда, что для него самого — самая горькая на свете явь. То, с чем не смириться и не исправить. Чонсон — клеймо размером с планету. Точно паразит, что не вытравить из головы, как не пытайся. И без признаний тот об этой правде прекрасно знает. Читает по замершему взгляду и дрогнувшим в готовности губам. По нахмуренным в раздумьях и сомнении бровь и дёрнувшемуся кончику носа. А после по тонкой полосе слезы, одиноко утекшей за ворот по подбородку. Её Чонсон не ловит. Он ловит задушенный хрип своими губами. Передаёт сигаретное тепло Чонвону, сжимая ними отразившиеся на лице эмоции. Проводит языком по израненной нежной коже и подчиняется, когда в пальцах путаются замёрзшие пальцы, а их кончики жадно оглаживают тонкость перебираемых волос. Джей хватается ладонями за мягкие щёки и прижимает к себе плотнее, склоняя голову, когда поцелуй — горький от привкуса табака и одинокой, но несущей вес слезы — становится глубже. Чонвон припал к нему с отчаянием, попыткой передать несказанное, а он принял. Захватил к себе непрожитую вместе боль и сжимал, как единственную ценность. Боль Чонвона ценит соразмерно сокровищу. Чонсон тянет парня на себя, буквально усаживая на колени. Твердость руля давит на поясницу, а высота крыши — на голову. Но с изголодавшимся прикосновениями никто не замечает неудобств. Чонвон хнычет с задушенными всхлипами в губы, прикусывая те с силой, и Джей, как всегда, позволяет. Меньшее, чем может отплатить. Отдушина у них одна, но созданная друг для друга. Сотворённая непроизнесёнными фразами, непоказанными эмоциями и непроявленными слабостями. Она колючая, но родная. Та, к которой, несмотря на причинённую боль, продолжаешь возвращаться. Из раза в раз, из года в год, пока она не выест остатки достоинства и не станет единым механизмом, поддерживающим жизнедеятельность в норме. Они друг друга душат, но дышат только вместе. Единый организм, нуждающийся в том, чтобы оттянуть зубами губу и болезненно простонать от хватки на бедре. Чтобы рука с нажимом проползла по спине, скатившись на ремень. Чтобы ворот футболки съехал в сторону, подставляясь под пыл губ. Чтобы, смотря прямиком в глаза при очередном движении, выдохнуть в моменте: — Да. Ответ не о любви. О принятии.
