в привязанности нет любви

      нежные и закрытые, в движениях неловкие и чересчур открытые, двигаются медленно и невпопад, иногда резко, так, что страх пробирает сердце, чувствуют остро и говорят несоразмерно собственному головокружащему, тошнотворному и бьющему ключом беспокойству: излишне много, излишне ярко, излишне грубо и в самые неподходящие, противные и стыдящие моменты - излишне нежно; и, возможно, Рацио не стоило перебирать его локоны в тот день, потому что их цвет, запах и ощущение ломкой соломы под слоями мягкого ламинирования - стали его проклятьем; он смотрит на кончики своих пальцев и концентрирует на них внимание, пока минуты стремятся вперёд, двигаются дальше и не позволяют себе остановиться и подождать, он смотрит долго, настолько, что хватает времени проклясть себя и глупые действия, глупые последствия, глупые метафоры в голове и суетливо тянущие в движения чувства.       его любовь являла собой нечто не большее, чем привязанность.       ни грамма осуждения; он смотрит далеко вглубь галактики по ту сторону защитного стекла и думает о том, что утро больше - не вычисления и не вероятность за вероятностью, утро встаёт на рассвете и ложиться намного позже солнца холодной планеты, день - переворот за переворотом, коктейль навязчивых и согревающих рёбра и виски эмоций и дрожи в кончиках пальцев, ночь - мысли возведённые в квадрат и безумие привязанности; Веритас сдаётся? нет, нечто больше: он понимает.       следующей ночью перебирает чужие пряди и говорит: – В последнее время я думаю об одном авантюристе и картёжнике больше, чем думаю о логике всего происходящего.       и Авантюрин смеётся. целует чужие костяшки пальцев, не смотрит в глаза, отворачивается, прячется в бессознательной попытке убежать и одновременно остаться рядом, остаться, кажется, в бесконечной мягкости этих рук и коленей под его головой; медленно и аккуратно, чтобы не ранить ничего внутри, чтобы не перегрелось и не расплавилось, нежно и тревожно спрашивает: – Как ещё меня назовёшь?       иногда Авантюрин боится, что в привязанности нет любви.       он боится и каждую ночь молится, чтобы, если уж это кошмар, заставляющий его поверить в то, что быть любимым возможно, то пусть он закончится поскорее; ему страшно, ведь рядом с Рацио и нежно, и тревожно, и ночь сменяется утром так быстро и легко, что утренний воздух за долгое-долгое время ощущается свободой и тем, куда всё это время вела его надежда, рядом с Рацио и тепло, и уютно, и так страшно-страшно, ведь улыбка за улыбкой и ты поверишь в то, что любовь на самом деле нечто большее, чем поцелуи в виски и костяшки пальцев.       Авантюрин целует в ответ, целует и виски, и костяшки пальцев, ловит чужой взгляд и притягивает ближе, покрывает холодными поцелуями скулы и щёки, лоб и кончик носа, отстраняется, щурит глаза, обнимает крепко и не отпускает. – Можешь не отвечать.       утро греет спину и освещает их лица, возможно, самовнушение среди тёплого света ламп и мягкости постели, но именно утро начинается с поцелуев и маленьких обещаний, именно утром Рацио прижимается в ответ, прижимается губами к предплечью и шепчет: – Всё хорошо.       Авантюрин ценит это.