Немцы гуляют

      Красивое и чистое мартовское небо теплым солнцем ласкало широкие крылья. Воздух там над землей то и дело пах свежей травой и цветами, которые вот-вот начинали распускаться близ Тарневица. Балтийское море, как зеркало, трепетало легкими пушками облачков, синее-синее.       Дюжина пар глаз следила за грузным телом Хауптмана. Привыкать к нему было сложно. Солдат — штука адаптивная, но только в том плане, что пока его орудие неизменно, пока оно, сросшись с его пальцами, работает по привычке, он способен выживать в любой местности. А если автомат, прежде отдававший в плечо с определенной силой, вдруг станет легче, сможет ли он с былой уверенностью идти в атаку? Не сможет. Привыкать было тяжело.       Опустив тупой нос к земле, Фогель камнем стремился вниз. Две тысячи метров над уровнем моря. Полторы тысячи метров. Скорость тяжелой рукой давила, как пресс, всю кровь ему в голову. В глазах мутнилось и краснело, ноги слабели. Прицепленный к ляжке чек-лист распехрился бумагами, потеряв карандаш, который держался за него. Он вжался в стекло у летчика над головой и с места не двигался.       Тысяча метров. Дышать приходилось с усилием. Рука упорно держала дроссель. "650 км/ч" — гласила белая стрелка указателя скорости. Море и берег неумолимо приближались. Он попробовал педали — те послушно качнули самолет из стороны в сторону, так легко и непринужденно быстро. Его сто девятый на такой скорости уже перестал бы слушаться.       "750 км/ч". Пятьсот метров над уровнем моря. Цифры тикали ежесекундно. Земля была непривычно близко, воздух приятно струился по крыльям Вюргера и тихо гудел. Температура двигателя в пределах нормы, то есть ноги грело знатно. "760 км/ч". Пора. Фогель ухватился за управление обеими руками, новенькая приборная панель плыла сквозь кровавую дымку. Он потянул на себя всем телом, ручка нехотя следовала. Громадное черное тело медленно выравнивалось, кровь комом застряла в горле.       Четыреста пятьдесят метров над уровнем моря. Приборная панель будто уползала от него, белые цифры на черном фоне превратились в дым. Он тянул. Четыреста метров. Ручка управления ощутимо начала гнуться, зажатая напряженными до стали пальцами. Триста пятьдесят метров. Кровь волной сжимала ребра. Самолет выравниваться не хотел. Триста метров. Какое-то чувство кольнуло в мозг. Фогель упер ногу во что-то твердое и из последних сил рванул ручку на себя. Металлическая махина не слушалась, руки ослабли. Двести пятьдесят метров. Уже поздно. Его швырнуло в сторону, потом вниз. Что-то громко щелкнуло и оторвалось со свистом. Двести метров. Стропы парашюта вгрызлись в плечи и вырвали одним мигом его душу, как тряпку, из кабины кровожадного истребителя. Голова дернулась, перед глазами потемнело.       Под ногами почувствовалась некая ударная волна, обильные брызги градом осыпали по штанам — это Вюргер, кувыркаясь, нырнул в море. Фогель видел, как его скорежило, сплюснуло. Дрожь передернула. Он бы внутри в буквальном смысле в лепешку расшибся. А сейчас ничего, висел на своем парашюте, как прокаженный, и все двенадцать пар глаз на него смотрели. Стыдно даже стало, ни отвернуться, ни спрятаться, виси себе как дурак в небе, и жди, пока тебя из водички выловят. Вот такое унижение. Карандаш еще, сука, в кабине оставил. Хороший был карандаш.       Ледяная еще вода катилась с него в песок, тяжелые и без того штанины защитного костюма тянули к земле. Зато чек-лист сухой. Инженеры и механики обступили его, еще трясущегося и далеко не от холода. Кто-то сыпал красноречивыми ругательствами, кто-то просто хлопал по спине. Фогель, понурив голову, кивал, дожидаясь, пока гам стихнет, и жадно дышал морским воздухом. Тело, с которого так резко содрали металлическую кожу, трепетало искрами тока.       Гигантского роста механик Стровински стоял в сторонке и молча наблюдал за обломками самолета, который он так любовно сегодня готовил к полету. Он походил на медведя, волосы темные, глаза тоже. Бороду брил редко и вообще производил впечатление внушительное и животное. Fw 190 испытательная модель А0, скованная в объятиях вод, издала жалкий стон. Инженеры закопошились доставать ее, а он лишь провожал глазами.       "Хорошая машина," — обреченно заметил механик и обрядно достал самокрутку. Хауптман стянул с себя прилипшие перчатки, отмечая глубокие красные борозды на пальцах и широкий, свеже-затянувшийся шрам, и пристроился к нему у самого берега. Рядом с этой глыбой трясло меньше.       "Крови хочет. Не совладать," — кивнул Фогель, раздувая ноздри.       "Ты когда выравниваться стал, правильно за ручку тянул?" — глухим голосом спросил гигант, не сводя глаз со своего творения. Летчик фыркнул.       "А ты когда болты на рулевом подкручивал, ты по часовой или против часовой крутил, а?" — огрызнулся он и помахал у того перед носом планшетом с бумажками.       "Иди ты," — отмахнулся тот, чуть не оглушив Хауптмана своей тяжелой лапищей.       "Ну, не дуйся. Лопнешь," — Фогель пошарил по мокрым карманам и достал вдрызг расхлябанную пачку сигарет. Они были теперь похожи на сопли, и он в сердцах швырнул ими в песок. Это была, пожалуй, самая обидная потеря, поскольку табак был хороший, дорогой.       "Шиллер с тебя голову свернет," — констатировал Стровински с каким-то глумливым самодовольством.       "Я ему скажу, что это ты рулевое не докрутил. И что теперь? По пизде пошли наши выходные," — Фогель рухнул жопой на песок. Смотрели на воду. У Стровински дергалась нижняя губа. По нему сложно было сказать, сколько ему лет. Иногда он говорил с мудростью старика, иногда, как сейчас, совсем по-детски обижался. Механик никогда на передовой не был, это и хорошо. Не надо ему туда. Сдружились они быстро на почве лентяйства, которое как мох начинало уже целиком поглощать летчика вне боевых действий. Даже хуйней страдать не хотелось без особой надобности. До поры до времени, до первого весеннего ветра, который уже начинал приятно подходить с моря. ***       Солнце уже давно скрылось. Фогель сидел скрючившись над стопкой бумажек, кисть болела от напряжения. Отчеты ему придется писать до тошноты, а печатную машинку ему не выдали. Шиллер в ярких красках описал, какой он мусор и вообще позор земной. Летчик учтиво кивал и каялся, а руки у него чесались ударить глав.инженеру в нос. Этого он, конечно, не мог сделать. Тут свои порядки. И когда ему приказано было отжаться, он отжимался, а в голову его бедовую то и дело пролезала искаженная строчка из песни: "Дай, Господи, нам сил, не забить попа́ до смерти".       Да, в бюро было хорошо. Спокойно, тепло. Тут хорошо кормили, тут всегда был свет и теплая вода, даже туалеты были раздельные, и носки никто не воровал. У него была своя офисная каморка. Летать позволяли, иногда заставляли. Фокке-Вульф был машиной приятной, напичканной различными новыми приборами. Здесь и вращающий момент контролировался легче, и воздушная заслонка была автоматическая, от чего корпеть над двигателем приходилось меньше, даже были зачатки автопилота, которые конечно работали скверно, но сама идея присутствовала. От того грузный Вюргер производил впечатление грозное, но доброжелательное, как Стровински.       И все же, с коллективом у Хауптмана не сложилось. Шиллер его не переносил на дух по сей день, то ли потому, что летчика сюда сплавили в наказание, то ли потому, что от него не пахло офисной плесенью. Придирки к документам его и прежде бесили знатно, а теперь они были каждый день, да еще от такого неприятного человека. А может Шиллер его ненавидел из зависти. Может и потому, что Фогель был еще вполне молод, хотя и ленив, и лучшие дни свои тратил на глупости.       С инженерами тоже не пошло. Они Вюргер создали, они его спроектировали, и дизайн был вполне человечным и чутким к нуждам пилотов, но сути это не меняло. Может потому, что Хауптман инженером не был, они его считали необразованным.       Вездесущее ощущение чего-то неминуемого грызло фогелев затылок. Оно часто кралось к нему в тихие моменты. И сейчас только нарастало. Мимо прошелся рокот тяжелых шагов, голова Стровински заглянула из-за двери.       "Ты скоро?" — поинтересовался он, не с надеждой, а как бы с извинением, растянув в тонкую ниточку губы. Медведь, не иначе.       "Нет. Все равно ночевать тут," — летчик испытатель тяжело вдохнул спертый воздух и протер лицо. Он конечно преувеличивал. Завтра ему с аэродрома выходить нельзя, но это его особенно не остановит при большой надобности.       "До понедельника тогда," — улыбнулся Стровински.       "Уже уходишь? Я думал тебе пизда."       "Отпросился, у ребенка день рождения".       "У тебя ребенок есть?!"       "Нету," — подмигнул Стровински. Посмеялись.       "Увидишь мелкого на выходе, скажи ему, что я для приличия на ночь тут останусь".       "Хорошо".       "Все, иди нахуй," — весело скривился Хауптман.       "И тебе того же," — расхохотался Стровински. Дольше нужного он не ошивался и, помахав рукой, в быстром темпе удалился.       Размяв руку, Фогель принялся писать снова и до упора. В кабинете было уж слишком тихо. Одиночество било по ушам, и если бы не теплые слова Стровински, он бы, наверное, уже заплакал. Как же не хватало гогота и брани родных товарищей! Вот он, корень его лени. Зачем заниматься хуйней, если нет тех, ради кого ты ей будешь заниматься?       Плотно зарывшись в свои же волосы, чтоб голова лишний раз не падала, Хауптман продолжал выписывать объяснения. Тишина заткнула ему уши, как мать закрывает глаза ребенку перед лицом трагедии. Лень и паранойя — все, что он нажил за последний год. Никакой это не отдых был. Ему все больше было стыдно перед товарищами, что он, мол, тут, а они там. Что он сидит в отапливаемом офисе и летает на секретном новом истребителе, а они потеют днем и мерзнут ночью в пустыне, покрытые песком, под открытым небом, под пулями и сиренами. В какой-то момент веки его сползли и сомкнулись, голова так и повисла на шевелюре, а ручку он перестал чувствовать. Уснул.       Снилось яркое небо на закате. Зима. Синие тени на снегу и громоздких облаках, похожих на замки, оранжевый свет и терпкий свежий воздух, который хотелось выпить. Один счастливейший момент, навечно запечатанный в янтарь. Как здесь было хорошо. Как все было легко и просто.       Фогель не мог и не хотел представлять, что когда-нибудь ему не придется летать вот так, вверив жизнь машине, с выстрелами, гарью, гулом и отсутствием сна, что однажды в самолете не будет прицела. За это он вполне заслуженно считал себя дураком. Что ему не сиделось в тепле и безопасности? И сейчас в небе он был не один. Эскадрилья из чистого света сопровождала его, под крылом дымился враг. Сам он падал с неимоверной скоростью, прямо как сегодня утром.       Дым щекотал ноздри, и Фогель сонно вздохнул, упуская видение. И свет, и ветер и соратники растворились в реальности. А дым остался. Летчик дрогнул пальцами и чуть не шмякнулся головой об стол. Когда это он успел закурить? Лишь бы отчет не сгорел. Сука, только не отчет, даже на штаны похуй.       Он разлепил глаза и наткнулся на мутный черный силуэт напротив себя. Что-то кожаное и опасное.       "Блять," — промямлил сонный Хауптман, не совладав с распухшим от сна языком, и стукнулся лбом об стол. Ему ответили звонким смехом, который он узнал тут же. Давящая тревога отступила, под кожей побежала колючая проволока, свернувшая суставы в узел.       "Не спать," — мысок ботинка ткнул его в макушку, но летчик ответил лишь обреченным стоном, полным несогласия. Снова начал ползти в сон. Но черный силуэт громко рявкнул на него командой "смирно", и тут уж без собственного ведома Фогель подскочил и вытянулся стрункой, руки по швам, будто не спал вовсе.       Хэльштром сидел против него, закинув скрещенные ноги на стол, и с довольной лыбой курил, балансируя на задних ножках стула. В свободной руке он держал книгу ручного переплета, без автора и названия. Книга была именно ручного переплета, потому что Хауптман ее самолично же и переплетал вместе со Стровински. Их любимые выборки Достоевского.       "Сидеть," — приказал между делом майор, аккуратно перелистывая страницу. Фогель сел. "Откуда у вас это?" — спросил Штурмбаннфюрер. Лицо его было нейтрально. Ни намека на злость, только требовательность. Как же душно вдруг стало в кабинете. Оно и понятно — змей приполз.       "Не знаю. Это не мое," — летчик пожал плечами, обводя свою каморку взглядом.       "Здесь ваш почерк," — констатировал гестаповец все так же спокойно, без тени упрека или осуждения. Глаза его не блуждали, взяв Фогеля под прицел. Тяжелый взгляд, практически неподъемный.       "Просто похож," — продолжал отнекиваться попавшийся.       "Хватит кривляться, Хауптман," — книга звонко хлопнула и закрылась в чужих руках. Сонный летчик дернулся. Повисло молчание.       "Виноват".       Штурмбаннфюрер молчал. Наблюдал. Возможно, ему было скучно, возможно — вовсе наоборот. Ненароком, Фогель зацепил его взгляд и не мог уже обратить его в сторону. Хэльштром добился бы ответа в любом случае, так уж он был устроен. И молчание это было уловкой, и летчик попадался на нее каждый раз, хотя и знал о ней.       "Книгу я сшивал сам. Человек, у которого перепечатывал, сейчас далеко," — покорно процедил он. Хэльштром затянулся.       "Зачем?" — простой, прямой вопрос, без цвета или угрозы. И все равно Фогель себя ощущал как на допросе.       "А вы зачем пластинки храните, господин Штурмбаннфюрер?"       "Отвечайте на вопрос".       "Хорошая книга, мне нравится," — Фогель мог бы ничего не делать и надеяться, что опрос остановится, но все же схватил незваного гостя за сапог и толкнул. Тот опасно покачнулся и вцепился в стол. Мотки проволоки струились под кожей как сцепка дождевых червей. Ни тебе здрасьте, ни как дела. Книга под шумок оказалась в руках законного хозяина. Хэльштром глаз с нее не сводил, и летчик продолжил, пытаясь его отвлечь: "Как там господин Шварц?"       "Цветет и пахнет," — отмахнулся офицер, и тут же сменил милость на гнев, требовательно выставив руку. "Книгу сюда".       Фогель отдавать ее не хотел, прижал поближе к тельцу и, как заяц, готовый ежесекундно удрать, остался стоять у двери. Штурмбаннфюрер с грохотом уронил ноги на пол и встал, всей своей массой надвигаясь на ретивого летчика. Глаза впялил ему в черепушку. В плаще он казался гораздо больше, чем без него. И плечи шире, и руки толще. Запах воска исходил от тяжелой ткани. Фогель уже который раз порывался этот плащ спиздить под шумок. Хорошая вещь, надежная, карманы большие, в них можно было бы по две бутылки в каждом протащить.       "Вы поседели," — заметил офицер, подтаскивая его за волосы. Хауптман не сопротивлялся, от напряжения, наверное, не успел среагировать; но и позиции сдавать не хотел. Неудобно перегнувшись он балансировал с божьей помощью, ощущая как тяжелая ладонь ерошит его затылок, совсем по-собачьи. Он действительно начинал седеть. На черной его шевелюре бледные серебристые проблески стресса и страха смотрелись особенно заметно. Как же так, на гражданке и начинать седеть? Но он предпочитал думать, что это добавляет ему солидности.       "Будьте тогда уважительнее к пожилому человеку," — дернулся он, пытаясь вполне безуспешно сбить сигарету с чужих губ. Штурмбаннфюрер надменно затянулся и пустил едкий дым попавшемуся прямо в лицо. Горечь скривила его физиономию, он зажмурился, кашлянул, а когда очнулся, книги в руках у него уже не было. Товарищ Гестапо продолжал ее читать. "Ну!" — запротестовал летчик, хватая руками воздух в сантиметре от заветной запрещенки.       "Конфискуется. Подлежит уничтожению," — облизнулся гость и демонстративно достал зажигалку. Маленькое рыжее пламя плавно качнулось под корешком его книжки. Фогель сначала дернулся вперед, а потом передумал. Скрестил руки и качнул головой надменно. Давай, мол, сожги.       Хэльштром рассмеялся своим притворным натянутым смехом, который похож был на звяканье гильз, и оставил бумагу в покое. Он даже скучал. Его палач был по-прежнему красивый и гадкий, как змеюка. Но больше он конечно скучал по тому, как резво и ежесекундно его сердце пускалось галопом.       В последний раз они виделись, может, месяц назад. Тогда-то наконец сошлись на выполнении уговора, который образовался еще в прошлом году. В повисшей паузе Фогель не мог сообразить отвести глаз. Что ж, разве он не заслужил немножко позаглядываться, немножко помечтать?       "Вы здесь зачем?" — грубо спросил летчик вдруг, прихлопнув в себе неуместные сантименты. Понятно было зачем. Поводы всегда были разные, но суть оставалась одна.       "Служба," — тот снова уселся за казенный стол, временно спуская такую выходку с рук. "Ага. 'Служба', ну да. На бошку тебе давит," — весело подумал летчик, которому на бошку начинало давить исключительно сейчас. "Вы живете на служебной квартире," — продолжил он. Это был не вопрос.       "Я на выходных на гауптвахте," — развязно протянул летчик, будто не под арестом собирался сидеть, а в парк на прогулку.       "Я заеду за вами в пять," — перебил майор. Пауза.       "У меня планы," — Фогель качнул головой. Какие именно — он еще не придумал. Его мальчик на две недели получил отпуск. Это, конечно, было бы приятной новостью, только вот вернулся он не до конца. Любовь захлестнула его по самое горло.       "Меня это не касается," — Хэльштром продолжал шуршать страницами. Глаза его монотонно бегали по строчкам, брови нахмурились. Тяжелый слог. Все же он читал последовательно и с начала.       "У меня планы," — уперся Фогель, ткнув по книге, чтобы та брыкнулась в руках. На него подняли многозначительно острые глаза.       "Будет очень обидно, если ваш мальчишка вдруг отравится чем-то," — Штурмбаннфюрер состроил мину вроде скорби, правильно угадав причину его упрямства. "Ему бы в актеры следовало идти с такой мимикой," — мимолетом подумал летчик, — "В те, которых на большом экране не показывают."       Взгляд похожих на человеческие глаз сполз к тлеющей сигарете, затем обратно на Хауптмана. Ладно, пепельницей быть не хотелось.       "Понял. В пять так в пять".       "Хорошо," — широко улыбнулся гестаповец и, захлопнув книгу, направился к выходу. Чего он к ней так прицепился?       "Скатертью дорожка," — прогнусавил летчик себе под нос. Осекся, по струнке встал, честь отдал. Хэльштром неспешно вышел из кабинета, и Фогель наконец задался вопросом, который в голову дошел только сейчас: "А когда в пять то? Завтра или?" Пизда его выходным, в общем, окончательная.