Mon'amar ihan di lath

Всполохи алого на черном, зеленого на желтом – каскад цветов мельтешит перед глазами, почти ослепляя. Магический огонь все равно, что драгоценные камни, поймавшие своими гранями лучи солнца - Солас видит его любым, каким только захочет. У подножья Великого Древа всегда слишком много золота, оно мягкое и не притягательное, но звонко трещит под каблуками матери. На ней белые одежды, венок из самых прекрасных цветов, и на губах – улыбка, способная растопить даже самый толстый лёд. Золотая роспись древа на её лице, сияющая в закатном солнце – символ её преданности, её величия. Мать танцует, кружится вокруг древесного ствола, щелкает каблуками по золотой мозаике в такт бесконечной музыке, льющейся из-под чужих рук. Солас может лишь смотреть на неё, на них, через разноцветный огонь, не отрывая взгляда. Мать-волчица, где же ты была? Ты была так слаба и так голодна. Та, что охотницей зовётся – и охотится за самим злом. Можно я еще немного посмотрю, как ты танцуешь? Никто никогда не говорил Соласу, что бессмертие может даваться тяжелой ценой. Никто не говорил ему, что кто-то рано или поздно должен умереть так, чтобы остаться памятью лишь в искрах света. У отца глаза голубые и глубокие, словно озёра. Такие далекие, такие печальные – в них тонешь, не в силах сделать и вдоха. Он стоит у порога, сжимая в руках цветочный венок, что никогда не увянет, никогда не осыпется. Волк-отец, что у двери, почему ты больше не улыбаешься? Ты бродяга, оборотень воплоти, дай же мне увидеть, как ты должен уйти. Соласу совсем не одиноко – словно не было ничего, что можно отнять, оставив лишь пустое послевкусие теней. - О, дитя. Разноцветные искры тают во мгле, когда Солас вздрагивает и пятится назад. Высокая фигура Митал, чьи волосы столь черны, что сама ночь, молвит вновь: - Святой свет этого огня будет держать твой дух сильным. – Богиня кажется далекой от всего сущего так же, как земля далека от морей, как гордыня далека от любви. - Я буду наблюдать, как ты растешь, волчье дитя – продолжай же идти. Солас срывается с места, слыша, как громко бьётся сердце, словно разделенное натрое властной рукой. Он бежит и плачет, поёт и смеётся, пока не бросается в пляс среди толпы, вкушающей вино. Дворцы высоки, прямо до края неба и за него. Перемещаются сверху вниз и снизу вверх, как птица, что ловит вихри тени. Духи скучают, аристократы пьют и рассыпаются в лживых комплиментах. Солас смотрит глазами ребенка на настоящее и на грядущее, с росписью золота Митал на лбу, он является друзьям, новым и старым – в чудных снах. - Заблудшие ветра - голоса, что поют о забытой земле. – Шепчет седовласая Митал в его ушах. – Смотри, как она падёт, дитя войны. Протяни исцеляющую руку. Солас никогда не понимает до конца – устройство, темп, величие оков. Он слишком растворен, слишком наполнен – нет места ни для пророчеств, ни для мыслей, что кажутся продолжениями друг друга в разные стороны. Дышать тенью так же легко, как смеяться в толпе. Он просыпается, едва рассвет касается низкого небесного свода. Просыпаться в новом мире – все равно, что разучиться дышать. Стены скромного дома сотрясаются от тяжелого стука в дверь. Дребежжат, предупрежая о вторженце – недоразумении, что стало правилом. Трагическая случайность, которого теперь величают “Вестником”, все равно, что головная боль. Человек, полностью оправдывающий “шемлена”, как его не поверни, с широкой улыбкой на лице – постоянный спутник нового мира. Несуразный, взлохмаченный, перемазанный в грязи и крови мужчина с россыпью пигментных пятнышек на смугловатом лице. Он носится по Убежищу, все равно, что галла по полю, усыпанному сочной травой – ловит невидимых бабочек в снежной пустоши, мечется между церковью и союзниками. Брешь, громыхающая в небе зелёными молниями, кажется, его ни сколько не беспокоит – быстроногий ребенок в теле взрослого мужчины. Рослый, широкоплечий, он смотрел на Соласа зрячим правым глазом столь восхищенно, что левый, слепой, мёртвый – казался скопищем тумана всего мира. - Смотри, что нашёл. – Мужчина протягивает Соласу сверток грубой ткани, под которым виднеются очертания кожаной обложки небольшой книги. “Правосудие Митал” – значится на ней эльфийскими символами. - О, - Солас осторожно касается края книги пальцами. – Неожиданно. Тревельян хмыкает себе под нос, ни на секунду не переставая улыбаться, и срывается с места прочь. Заклёпки кожаного доспеха звенят в такт его тяжелым шагам, когда он бежит прочь. - Потом обсудим! – поднимает руку, прощаясь, и скрывается за домом лекаря, оставив после себя лишь следы на снегу. Солас не смотрит ему в спину, не выискивает следы того, что случайность существует – он знает, что она существует. Трагедия в нескольких актах, цена ошибки и человек, получивший якорь, напоминает о том, что Ужасный Волк совершает новые ошибки. Чертог разума, прямо над руинами Конклава – горечь, пронзившая небо темной дырой сердца, что Солас схоронил до лучших времен. Тоска, без граней и очертаний, как призраки величия почившего мира. Тревельян целиком оправдывал своё имя, данное при рождении, кое Солас боялся произнести вслух.* Словно пронизанный любовью к целому миру, Лахт Тревельян приятно удивлял любознательностью и интересом к эльфийской истории. Слушал внимательно, чутко, никогда не перебивал, задавал только разумные и логичные вопросы. Держался на расстоянии мыслей и чувств, словно подыгрывал Соласу в его стремлении казаться совершенно обычным отступником, не желающим иметь ничего общего с Инквизицией больше, чем на разрешение проблемы Бреши – но вместе с тем вторгался в личное пространство вихрем, жаждя больше информации. Наполненный до краёв и вместе с тем совершенно пустой, иногда он замирал на месте, щелкал пальцами со стороны слепой зоны и бормотал что-то едва слышно. Солас скользил тенью след в след, но не слышал ничего, кроме воя холодного ветра, снующего между домами Убежища. Подобное поведение настораживало – слишком много совпадений, превратностей судьбы в чужих руках. Имя, слишком ёмкое для этого мира, якорь, отпечатавшийся на ладони меткой, интерес к древней истории элвен. Слишком много всего, сошедшегося в единственном существе. Корифей все еще оставался угрозой, для плана, для сферы, которую Солас вложил в его руки по своей воле, но Инквизитор будто бы мог претендовать на того, кто будет опаснее всех. Внешне несерьёзный и опрометчивый в бою, по колено в крови – он принимал решения, удивляющие и вызывающие уважение. Люди плохо пахнут, плохо мыслят, слишком ограниченно, слишком просто - только-только вышедшие из пещер с примитивными орудиями из камня и кости они не могут достичь большего, как бы не старались. Лахт Тревельян пах медью, дубленной кожей, горьким эльфийским корнем, болью – думал быстро, сложно, открыто. Переменчивая тревога, застрявшая где-то в промежутке между рёбрами, как наконечник стрелы - мужчина переключал внимание по щелчку пальцев, срывался с места и бежал туда, куда вёл его собственный дух, столь противоречивый, что Солас метался между ощущением опасности и убеждением себя, что перед ним не больше, чем великовозрастный мальчишка. Тревога, что росла и крепла, когда Тревельян по велению своей спонтанности оказывался в таких местах, куда обычному человеку, не имеющему и капли магической силы, было не попасть и по счастливой случайности. - Лохматик, - звал его Варрик, озадаченно склоняя голову, пока Инквизитор рылся в сундуке, полном золотых монет и драгоценных камней. – У тебя нюх лучше, чем у мабари. И я буду чувствовать себя идиотом, если не спрошу: в чем твой секрет? Среди низких сводов заброшенной шахты во Внутренних Землях царила тьма, едва разгоняемая светом факелов. - Ну, - Лахт, по чьему лицу бегали шустрые тени, немного повернулся в сторону товарища, – думаю, что это всё мой глаз. Когда лишаешься одного органа чувств, то другие обостряются сильнее, верно же? - Но чтобы ТАК везло, нужно быть не только слепым на один глаз, но еще и глухим на одно ухо. – Блэкволл выразительно фыркнул, скрестив руки на груди. - А? – Лахт картинно дернулся. – Кто-то что-то сказал? Я не расслышал. Варрик тотчас разразился громким смехом, согнувшись едва ли не пополам, а Блэкволл хрипло заворчал, оценив глупую шутку. Тень улыбки на губах Соласа растаяла тотчас, когда Лахт с победным “Ага!” вытащил из сундука старый топор изысканной работы, совершенно не потерявший своего блеска и остроты за прошедшие века. С этим человеком, с шемленом – что-то было слишком не так. Мельтешит, играет на языке, знакомое послевкусие, но не разобрать. Не магия, ни одержимость, не сумасшествие. Что же, что же? Всё те же последствия собственных ошибок? Подле кристаллов красного лириума Инквизитор становился ожесточеннее, злее и рискованнее – он бился хаотично, получал больше ран. - Всё в порядке? – Солас не приближался, смотрел, но не трогал. - Шумно. – Лахт морщился, склабился и тряс головой по-собачьи. – Плохо переношу такой тяжелый шум. Лахт Тревельян слышал, как поёт лириум. В Бурой Трясине больше влаги и осадков, чем где-либо ещё. Всю дорогу на “Вестнике” нет лица – то скрыто за копной слипшихся волос. Поднимающиеся из трясины мертвецы стонут, тянут руки и Лахт пятится назад, сохраняя шаткую грань между собой и водным омутом. Жмётся к Соласу, словно тот будет его спасением и тихо, пугливо дышит. - Ненавижу мертвецов. – Говорит он, когда опасность минует, присаживаясь на корточки, прислонившись спиной к завесному маяку. В темноте фигурам Блекволла и Варрика, что осторожно разведывают дорогу с факелом сине-зеленого огня, не даёт истончиться только лишь этот холодный, чуждый миру живых и мертвых свет. - Сильно шумят? – Солас не скрывает насмешки в голосе. Чужой страх кажется потешным, нелепым для того, кто бросается на живого врага с нездоровым весельем, но бледнеет при виде мертвеца, давно утратившего всякий дух. Руна за спиной Тревельяна, высеченная магией, перекрывается красным и затухает. Лахт запрокидывает голову, глядя на Соласа снизу вверх. - Нет. – Он слегка качает головой в таком положении. – Слишком тихие. Солас хмурится. - То есть? Капельки влаги катятся по чужой коже – переносице, перечерченной росписью неведомых созвездий, по щекам с короткой колкой щетиной цвета старой ржавчины. Смотреть в чужие глаза, такие разные, неожиданно дискомфортно. Слишком открытый и искренний, почти что девственно чистый изумруд и мутный лунный камень, укравший чужую силу. - Всё, что когда-то жило, оставляет следы. Мысли, желания, песни и танцы. Например, в Тени, верно, ведь? – Лахт задает вопрос, но Солас может лишь только смотреть сквозь него, почти не дыша. – Эти пустые. Съеденные, если угодно, давным-давно. Поэтому и тихие. Тревельян отворачивается, устремляет взгляд вперёд, на холодный огонь среди поросшей камышами тропы. - Это…- Солас запинается, хмурится еще больше, неосознанно стучит о землю посохом. – Довольно занимательное наблюдение. - Никогда не любил мертвецов, но раньше и не сталкивался с ними.– Лахт поднимается на ноги, заметив, что Блекволл и Варрик возвращаются. – И теперь понимаю, почему не люблю. Желание насмехаться над этим странным юношей пропадает тотчас, как тот заканчивает говорить. Весь оставшийся путь до крепости Харгрейв Солас пребывает в сомнениях о сказанном настолько сильно, что пропускает несколько тычков от свирепых авваров, не желающих ждать приказа от вожака. Те подкрадываются сзади, и барьер Соласа предательски рябит под их метательными топориками – после сна прошло еще слишком мало времени, чтобы магия лилась свободно и всегда сохраняла стабильность в пылу боя. Звонкий скрежет опаляет затылок, прежде чем Солас оборачивается, взмахивая рукой и направляя на врагов струю огненной магии. Те корчатся, кричат и пятятся назад, пытаясь сбить огонь с кожи. Парочка топориков лежит на земле рядом с длинным изогнутым кинжалом. - Честность, честность, где же искренность вождя, вызвавшего меня на поединок? – Вестник расхаживает кругами по зале у ступеней к трону дикаря, крутит в руках один единственный кинжал. – Один на один, говорил он, клялся перед Небесной Госпожой, и вместе с тем, со спины бьет гостей, как земляной червь! - Ох-ёй, - Варрик не спускает взгляда с углов залы, крепко удерживая в руках арбалет, – а парня то заносит, да? С противным хлюпаньем Блэкволл выдергивает из поверженного дикаря свой блестящий топор: - Это всё из-за влажного воздуха. Я слышал, что он сильно влияет на голову, если к нему не привык. Солас совсем не понимает их веселья. На губах Лахта довольная улыбка, заигрывающая с самой смертью – он пританцовывает и картинно кланяется аввару-вожаку, когда тот спускается вниз. Тревельяну удается победить, получив лишь несколько больших синяков – он слишком быстрый для того, кто полагается на грубую силу. После последнего вздоха противника, зал наполняет шёпот скрывающихся в тенях авваров. - Осторожно, за нами наблюдают. Лахт смеётся, отпирая дверь камеры, где держат солдат Инквизиции. Он напевает: - Шёпот-шёпот, что далек, у подножья черных вод… - приветствует солдат и отступает в сторону. – Будешь другом? Иль врагом? Что услышишь ты о нём? При всей тревожной напряженности, что окутывала Соласа каждый раз, как Тревельян творил подозрительные и странные вещи, сложно было закрыть глаза на тот факт, что Лахт был приятным собеседником. Наткнуться на открытый ум в мире, позабывшем и старых и новых богов, извратившем все, до чего можно дотянуться – большая удача. Особенно, когда не в силах даже признаться, что одиночество тянется за тобой не только лишь с момента пробуждения в новом мире. Долго, тяжело, тоскливо. В холодные, но безветренные ночи, Тревельян звал Соласа на высокий скальный пригорок, неподалеку от Убежища – стелил шерстяное одеяло прямо на примятый снег и подтягивал ноги к себе, готовый слушать и задавать вопросы снова и снова. Над ними было полное звёзд небо, не тронутое Брешью, а внизу стелились оранжевые огни сотен факелов. Соласу казалось забавным то, как мужчина невинно оправдывает подобные приглашения: - В Убежище слишком много лишних ушей. – Лахт улыбался с толикой неловкости. – И ртов, желающих звать меня по любой, даже самой банальной мелочи. Он всегда открыто говорил о недостатках и так же открыто подмечал достоинства всего, что видел вокруг – этим сложно было не восхищаться, хотя бы немного. Каждая ночь была особенной по-своему: Одна расцветала вопросами о природе Тени и призраках прошлого, другая же в большей степени – молчанием, приправленным разбавленным вином и любованием небесными кострами, что разжигались над головами. Солас все чаще замечал, что эти тихие вечера, даже если они были проведены почти в полном безмолвии, все равно оставляли после себя важные, но давно потерянные чувства. Принятие, понимание. Удовлетворение. - Представь, что духи были бы не редкостью, а частью естественного мира, как быстротекущая река. – Эльф поднял руку, к темному небу и растопырил пальцы так, чтобы в каждом промежутке оказалось по звезде. - Да, в ней может утонуть несколько неосторожных детей, но она также может помочь торговцу перевозить товары или смолоть муку для мельника. Вот каким мог бы быть мир, если бы не было Завесы. К лучшему или к худшему. Сегодняшняя ночь была наиболее холодной – Соласу даже пришлось взять с собой шерстяную накидку, подбитую темным мехом на воротнике, чтобы не дрожать, сидя в статичном положении. Его тело все еще было слабо, порой напоминая о себе приступами спонтанного голода и сонливостью, от которой не спасал даже самый крепкий из бодрящих настоев. Иногда, в моменты сомнений, Солас думал, что прежняя магическая сила не вернется к нему вовсе, сколько бы времени ни прошло. - Я могу себе это представить. – Вино на вкус все равно, что металлические иглы, промерзло насквозь, как от ледяной руны, но Лахт все равно пьет его из бурдюка, немного морщась. – Непривычно, но было бы чудесно. Мужчина передает тару Соласу, но тот предусмотрительно отказывается – и одного глотка хватило, чтобы убедиться в том, что это вино не сможет его согреть: - Для того, кто не имеет магического дара, ты очень хорошо относишься к магии. Без страха. - Я склонен считать, что магия – лишь навык. Инструмент, если угодно. – Тревельян опирается обеими руками о снег позади, откидывается назад расслабленно. Его взгляд блуждает среди россыпей холодных звезд. – Кто-то же рождается силачом. Или более рослым, чем другие. Он будет тягать камни, которые другой человек никогда не сможет поднять. Валуны, а может и целый горы. Делает ли это силача опаснее простого человека? Да, но лишь потому, что другие не могут поднять огромный валун и не сломаться. С их точки зрения он будет чудовищем просто потому, что он… не такой, как другие. – Голос Лахта на мгновение дрогнул, и он склонил голову на бок, хмуря брови. Пауза длилась совсем не долго, прежде чем он продолжил. – И предвидя твой вопрос о магии крови, я не считаю её опаснее или ужаснее другой магии. Он потряс бурдюком на весу. - Вино нужно запретить, потому что оно порождает пьяниц, которые ломают свои и чужие жизни. Так ли уж вино виновато? Солас не может не улыбнуться: - В твоих словах много мудрости, и ты удивляешь меня с каждым разом всё больше. Искренность слетает с языка, все равно, что патока, льётся и льётся бесконечно – из головы, из сердца, с губ. - Я? – Тревельян садится ближе, смотрит пытливо, пытаясь заглянуть в глаза – А что же до тебя, Солас? Ты - особенный. Уникальный. Его слова звенят в голове эльфа россыпью росы, покрывающей иссохшие ветки безлиственных деревьев – мертвые пустоши, усыпанные скелетами давно увядшей жизненной силы. Особенный? Уникальный? Горькая Гордыня, рассечённая мечом на сотни кусочков. Солас смотрит в чужие глаза и слышит, как заполошенно бьётся собственное сердце. - Ты не долиец, но и не городской. Маг, обучившийся своей магии самостоятельно, без страха и сомнений. – В отражении чужой радужки Солас видит пляшущий завесный огонь, насыщенно-зеленый, как сады на Любимой Земле. – Ты жил на севере в маленькой деревушке, спал на руинах древних дворцов и храмов, гулял по Тени так, словно нет в ней демонов и опасностей. Тревельян, очевидно, не понимает. Не видит маски, не чувствует подвоха, слишком искренний и слишком сумбурный, противоречивый непредсказуемый ребенок, а все люди – предсказуемы. Он и не должен понимать. Дух, словно бы из другого времени, из другой истории, он задает бесконечно важные вопросы: - Какой была твоя семья? Твоя мать? Искорки разноцветного огня, золотые мозайки храма, высокие шпили и колонны - улыбка, навечно отпечатавшаяся в сердце воспоминанием тепла и печали. Солас отводит взгляд. - Моя мать… - он говорит тише, мягче. – Очень любила танцевать. Ветер треплет кроны деревьев, через которые пробиваются лучи летнего солнца. Солас. Солас, подойди. Прикоснись. - Она была высокой, и у неё был очень ласковый голос. Слыша его, я чувствовал себя в безопасности. - Солас смотрит перед собой, прикрыв глаза, почти спит наяву, расслабленно, мягко покачиваясь на волнах воспоминаний. Лахт молчал, почти не дышал, и стоило эльфу поднять взгляд вновь, как он столкнулся с тем, о чем думал каждый раз после очередного вечера, проведенного в компании Тревельяна. Давно потерянное чувство - Понимание. Его не нужно было озвучивать, не нужно было показывать, Лахт – понимал. Всецело, всеобъемлюще, будто бы мог видеть то же, что видел Солас перед собой, ловя дымку прошлого. Драгоценное, такое редкое, такое необходимое – понимание. Мужчина спрашивает тише, в тон эльфу, не желая потревожить чужие чувства: - А твой отец? Глубокие, манящие озёра, тонкие руки – на книгах, на расчётах, на красках. Разноцветные витражные стекла, исписанные образами битв и торжеств, стены, на которых Солас оставлял отпечатки своих маленьких ладоней, застывшие там на вечность. Он уже сказал слишком много для одной жизни. - Я плохо его помню. – Солас задерживается взглядом на росписи пигментных пятнышек на чужом лице, склоняет голову. - А твоя семья? Перевести тему просто - закрыться, схорониться, еще чуть-чуть, холод поможет. Моменты слабости, потому что как будто бы больше не одинок, кажется, будто бы что-то изменилось, целый мир изменился – все еще крохотные раны, от которых не избавиться так просто. Лахт опускает голову тоже, не глядя больше на Соласа. Так проще? Так – легче? Им обоим, в одном моменте. - Отец весьма целеустремленный человек, и это все, что я о нем знаю. А мама…мне не удалось застать её живой. – Лахт хмыкает, и в этом меньше горечи, чем ожидалось, Солас почти не слышит её между строк. – Всё детство я провёл с нянечкой, она была эльфийкой. Подобное порождает подобное – вряд ли знатный мужчина был бы даже в половину столь любопытен к эльфийской истории, не случись в его биографии близкого знакомства с эльфами. Солас хочет так думать, и думает, готовый уверовать в это раз и навсегда, осекаясь от холода, пронизывающего с ног до головы, словно копьём – с севера поднимается ледяной ветер, свистящий меж скалами. Он задувает эльфу в спину, все равно, что бьёт чем-то тяжелым и неминуемым. Судьбой, роком, проклятием. Солас кутается в накидку, косится через плечо, будто бы у этого ветра может быть человеческое лицо – ехидное или гневное, смеющееся или опечаленное. Лахт поднимается на ноги, протягивает руку, помогает встать. Не произнося больше ни слова, будто бы ветер это сигнал к отступлению – сказано слишком много, и слишком близко - они покидают пригорок, гонимые самим духом зимы прочь, обратно в низину, петляя между домами Убежища. Перед тем, как Лахт делает шаг прочь от скромного жилища эльфийского отступника, направляясь к церкви, Солас скажет: - Вестник. – Окликнет, и Лахт остановится, обернется. – Спасибо. Лахт улыбнется мягко, пойдёт прочь, подняв руку: - Доброй ночи, Солас. – и добавит немного тише. – Храни свои секреты так же, как я храню свои. Солас ответит ему в спину и не надеясь, что тот услышит: - Ты видишь больше, чем другие. Солас понимает, чувствует, но никогда не сознается в том, что это – начало его конца.