Начали за здравие

— Ты уверен, что не хочешь ко мне присоединиться? — Гоголь проводит остриём ножа вдоль своих губ и скалится, зубы отражаются на стальном лезвии, из-за чего улыбка Николая походит на пасть чудовища с бесконечными рядами клыков. — Фёдор-кун? От горячего дыхания Николая мутнеет сталь ножа, а от его нежного шёпота по телу разливается нега. Фёдор поднимет взгляд на Гоголя, ласково ему улыбается, касается ладонью щеки, подходит вплотную к его груди, наклоняется… И Николай разворачивает нож, упираясь лезвием в шею Фёдора прямо под челюстью. Он хищно щурится и с удовольствием смотрит в цвета тёмного аметиста глаза. Достоевский лишь наклоняется ближе к его лицу и смазанно целует в угол губ. Гоголь шумно выдыхает. Давит сильнее, настолько, что сделай он лишнее резкое движение, рана окажется летальной. Низкий, гортанный смех льётся с уст Фёдора. — Я буду наблюдать. Пока что. — Достоевский касается кончиками пальцев лезвия ножа, слегка наклоняет его, чтобы прижаться к губам напротив, и вкрадчиво с издевательской ухмылкой шепчет прямо в рот Николая. — Попробуй побудить меня присоединиться. Фёдор отстраняется, уходит в неосвещенную сторону подвального помещения, опускается в кресло и устремляет на Николая внимательный, жгучий взгляд. — Развлекайся, Коля. — Фёдор изящно взмахивает рукой, подпирая ей щёку, и закидывает ногу на ногу, блеснув острым носком лакированных чёрных туфель. Сердце Гоголя пропускает удар. Он опускает нож и звонко смеётся, любовно смотрит на Фёдора, чей силуэт кажется самым тёмным пятном во всём пространстве подвала. Тёплый свет источают лишь несколько канделябров и белоснежные одеяния Гоголя, чересчур контрастирующие с мрачной атмосферой. Он светится точно лунные блики на чёрной воде, такой же покрытый рябью в виде полос. Николай разворачивается, обходит металлический стол и склоняется над прикованным к нему телом. Он проводит остриём ножа вдоль чужой шеи, очерчивает линию ключиц, скользит вдоль плеча и резко пронзает лезвием ладонь заложника. Мужчина внезапно просыпается, вздрагивает и пытается подняться. Он широко распахивает глаза, и сияние гоголевской улыбки его ослепляет. Заложник шипит от боли, дёргает головой вбок и смотрит на Достоевского, который уже неторопливо открывает штопором вино. И, кажется, что скрипит неподдающаяся пробка уже очень долго… Коля хватает жертву за шею и резко поворачивает в обратную сторону, заставляя смотреть на себя. Скалится и шипит, царапая пальцами нежную кожу, под которой бешено пульсирует кровь в сонной артерии. — Он такой красивый, Фёдор. — Николай гладит золотистые волосы, поправляя геометрическую стрижку своего заложника, рассматривает его острые стрелки на глазах, звенит длинной серьгой, резко дёргает за неё и, вынув нож из чужой ладони, срезает мочку уха. Гоголь под громкое мычание и лязганье металлического стола поднимает украшение и рассматривает его в свете свечей. Он слышит скрип в дальнем углу комнаты и поворачивается. — Ах, Фёдор-кун, давай я тебе помогу! Что же ты молчишь! Гоголь обходит пыточный стол и опускается на колени перед другом, забирая у него бутылку вина и штопор. Будь его воля, он бы одним лёгким и выверенным движением ножа снёс стеклянное горлышко, возможно даже чуть ниже положенного, чтобы разбрызгать кровавого цвета жидкость на жабо белоснежной рубашки. Но Фёдор, хоть и любил фееричные представления Гоголя, расточительство не особо жаловал. Коля достаёт пробку из бутылки, поднимается с колен и наливает вино в подставленный Фёдором бокал. — Не хотел тебя отвлекать. — Улыбается Достоевский и поднимает ладонь на уровень чужой груди, предоставляя право на первый глоток своему другу. Либо же желая проверить состав вина на наличие в нём яда. Гоголь усмехается и плавно отстраняет от себя бокал. — Ты же знаешь, мне не нравится его вкус. Фёдор прислоняется бордовыми губами к стеклу и глухо смеётся, от чего бокал запотевает и дрожит в его руке. — Знаю. Поэтому нашёл для твоей праздничной трапезы «Буратино». — На русском шепчет Достоевский. Гоголь распахивает глаз от удивления. Найти в Японии его любимую газировку — настоящий подвиг. Нежный поцелуй в губы, и Гоголь возвращается к металлическому столу, где всё уже было подготовлено для его празднества. Николай срывает изоленту с чужих губ и усаживается на край стола, закидывая ногу на ногу. — Как тебя зовут? — Беззаботно спрашивает он, впиваясь ядовито-жёлтым глазом в озлобленно прищуренные глаза под собой. — Эйс. — Надменно произносит заложник. И хватает же наглости! Одна его белоснежная перчатка уже полностью пропитана кровью, красные капли мерно стучат о холодный пол. — У тебя интересная способность. Сам придумал идею с ошейниками? — Гоголь насмехается, ловкими пальцами легко развязывая чужой галстук и откидывая на пол вполне возможно настоящий рубин, как самую никчёмную безделушку. — Да. Я надевал ошейники на самых разных людей и могу с уверенностью сказать. — Эйс шипит, едва терпя боль. Его нежные руки редко окрашивались кровью, ведь грязную работу всегда мог сделать кто-то другой. Такой как этот Гоголь. — Что тебя нужно заковать в цепь. И намордник не помешает. Бешеный пёс Достоевского. Эйс переводит потемневший от гнева взгляд на Фёдора, но звучит по прежнему холодно. Губы Достоевского в отвращении кривятся от подобных высказываний, но демонстрирует он лишь зловещую улыбку. Гоголь трясётся от смеха и спрыгивает со стола, он крутит нож в руке, ловким движением метнув его в бедро Эйса. Мужчина запрокидывает голову, врезаясь затылком в металлическую поверхность, и шипит. Из рук двух психопатов ему не спастись. Уже никакие игры разума не помогут. Смирение противоречит его принципам. Но первая встреча с Фёдором заставила Эйса признать ошибочность своих суждений. Деньги всегда пахнут кровью. А поражение — лишь вопрос времени. Казалось бы, обычная игра в карты, но его мир стремительно рухнул, когда Фёдор не позволил ему даже один ход сделать. Потом Эйс и вовсе чуть не убил себя. Зачем его спасли? Чтобы теперь издеваться? Пытать? Окончательно втоптать в грязь и снизить цену его жизни до какого-нибудь никчёмного поддельного бриллианта? Эйс этого не узнает, но хотя бы от боли спасётся. Гоголь вдруг хватает его здоровое запястье, давит, опираясь на него рукой, и нависает над лицом заложника. — Что это ты делаешь? — Мелодично щебечет Гоголь и, хитро щуря жёлтый глаз, расстёгивает верхние пуговицы чужой рубашки, обнажая металлический ошейник с красным камнем. Николай звонко смеётся, раскрывает ладонь Эйса, прижимает её к столу и, вынимая нож из чужого бедра, отрубает ему половину указательного пальца, небрежно задевая лезвием и средний. Мужчина вскрикивает и отворачивается, щуря заслезившиеся глаза. — Ты хотел убить себя собственным даром! Щёлкнуть пальцами и превратиться в блестящий камушек! — Гоголь смеётся громче и проводит лезвием вдоль подставленной Эйсом щеки, оставляя на коже кровавый след. Гоголь придерживает карту-маску на лице и сгибается, не в силах унять смех. — А ты верно понял, в каком ты положении! — Восторженно шепчет Николай и, смахнув щекочущую глаз слезинку, утешающе гладит заложника по щеке, стирая кровавый след с благородного, недовольного лица. — У тебя очень красивые скулы и линия челюсти. — Гоголь облизывается и наконечником ножа проводит от острого подбородка до целого уха. Чужая серьга уже звенит на его собственной мочке. — Именно поэтому я не могу позволить тебе превратиться в камень, потерпи. Гоголь наклоняется ещё ближе, вкрадчиво шепчет в самое ухо, облизывает его и горячо выдыхает. Его нож движется ниже вдоль шеи и замирает в выемке меж ключиц. Николай отстраняется и осматривает заложника. — Дорогой костюм. — Задумчиво кивает Гоголь, пока Эйс жадно кусает губы, его тело уже пробирает озноб, а увечья горят так, будто к его коже прижимают раскалённый металл, чтобы оставить клеймо. — Но в твоём фраке нет карманов, какая жалость! — Гоголь театрально вздыхает и жалобно надувает губы. — А ведь я хотел оставить свою визитку! — Николай демонстрирует пёструю карточку, на которой текст, кажется, написан задом наперёд. Он упирается ладонью в грудь Эйса, расстёгивает его рубашку дальше, окидывает оценивающим взглядом. Грусть на его лице легко сменяется на радость, зловещая ухмылка разрезает лицо. Острый краешек ножа начинает раздражающе царапать кожу где-то слева. Гоголь прикладывает визитку в том месте, где оставил набросок в виде бледных царапин, кивает сам себе и вновь берётся за нож. С нажимом он проводит лезвием параллельно ключице, разрезая кожу. Эйс шипит, а потом и вовсе начинает кричать, когда Гоголь вгоняет нож под острым углом прямо под кожу, не глубоко, будто пытаясь содрать её с мышц на груди. Он ковыряется в чужой плоти, давит свободной рукой на плечо, чтобы жертва не дёргалась, делает всё аккуратно, вскоре вынимая нож и на его место вставляя бумажную визитку. Жёлтый глаз горит, зрачок хищно сужается. Гоголь с удовольствием рассматривает своё творение — идеальный нагрудный карман, и поправляет визитку, чтобы она выглядывала ровно на четверть. Он проводит ладонью по кровоточащей, вспухшей коже и голодным взглядом впивается в лицо Эйса, щёки которого засияли от слёз, точно драгоценные камни, отражая всполохи языков пламени, танцующих на канделябрах. Фёдор замечает этот дикий взгляд и сам звереет. Он убирает ногу с бёдра и поддаётся телом вперёд, внимательно наблюдая за дальнейшими действиями Коли. Капли вина стекают с уголка его губ по острому подбородку. — Такие точёные черты лица. — Хрипло шепчет Гоголь, зажимая острыми пальцами челюсть Эйса и поворачивая его голову под разными углами, чтобы рассмотреть. — Я знаю. — Сплёвывает Эйс и смотрит на Гоголя сверху-вниз, когда тот задирает его подбородок. — Прекращай эти игры. Просто убей. — Как же ты любишь командовать. — Шипит Гоголь, обнажая острые зубы, давит больнее, заставляя Эйса кряхтеть. — Даже не спросишь «за что?» как все остальные до тебя? — Очевидно за то, что унизил Фёдора. — Кривит губы Эйс, впиваясь надменным взглядом в лукавое лицо напротив. Гоголь тихо смеётся и одобрительно кивает. А затем вдруг отрицательно мотает головой. Эйс хмурит брови, в очередной раз убеждаясь в том, на каких же психопатов он наткнулся. — Он забавный! — Выкрикивает Гоголь, бросая взгляд в сторону Фёдора. Достоевский мягко улыбается и кивает ему. — Я рад, что тебе нравится мой подарок. Гоголь лукаво улыбается, поворачивает голову Эйса в противоположную от Фёдора сторону и, не отрывая брошенного с вызовом взгляда от лица друга, берёт в рот окровавленное ухо заложника, вылизывает рану, покусывает, всасывая кровь. Николай заигрывающе поправляет прядь белоснежных волос, томно поглядывая из под белых ресниц, плавно покачивает бёдрами и тихо мычит от удовольствия. Он видит, как напрягаются пальцы, сплетённые в замок, как белеют костяшки, как глубоко дышит его дорогой друг, и шут на это усмехается, прикусывает зубами кончик указательного пальца, стягивает с себя красную перчатку и берёт Эйса за шею. Гоголь давит на неё, опирается, пока залезает на стол, заложник хрипит и после делает шумный вдох, когда хватка маньяка ослабевает. Николай усаживается на чужих бёдрах, взмахивает ручкой в свою сторону словно веером, намекая, что здесь становится жарко, и расстёгивает белоснежную рубашку. Фёдор хищно наблюдает за его действиями и голодным взглядом скользит по оголившейся груди. Коля усмехается, берёт Эйса за руку, отстёгивает её от металлического стола и притягивает к себе, накрывает губами обрубленный указательный палец, скользит языком по всей длине, слизывая кровь, носом утыкается в ладонь и шумно вдыхает аромат чужой плоти. Гоголь невзначай приподнимает бёдра, скользит ягодицами в районе чужого паха, берёт в рот второй палец и, влажно постанывая, проталкивает себе в горло. Эйс встревоженно смотрит на Фёдора, сжимая губы в тугую полоску, дыхание сбивается. Это явно было наказанием за его гордыню и алчность: Эйс не считал своих подчинённых за людей, лишь за дешёвую ювелирку, и теперь сам стал игрушкой в чужих руках. Но Достоевский немигающим взглядом любуется Гоголем. Он ослеплён. И ему плевать на Эйса, он притащил его только потехи ради. Николай разрезает ладонь жертвы, проводит языком вдоль раны, давит, раздражая порванные ткани, толкается внутрь и шумно сглатывает вязкую кровь, которая обильно стекает по губам и шее. Гоголь с развратным чавканьем отстраняется, зубами отрывая кусок кожи, и прижимает ладонь к своей шее, сжимает чужие пальцы своими и чувствует давление — Эйс не стал отказываться от возможности придушить Гоголя. Николай усмехается и ведёт руку вниз, гладит ключицы и грудь, оставляя кровавый след. Он вытягивает шею и краем глаза свысока смотрит на Достоевского, слегка размыкает губы и сладко выдыхает, почти стонет, сжимая свою грудь чужой ладонью. — Каков хозяин, таков и пёс. — Хрипит Эйс и смотрит в лицо Гоголя, перед глазами уже плывёт, но хищный оскал он видит отчётливо. Достоевский хмурится, медленно переводя взгляд на Эйса. Но вдруг Гоголь загораживает ему обзор, наклоняется вперёд, растрёпанная коса падает на шею Эйса, соскальзывает на металлический стол, и в это мгновение Николай впивается в губы заложника, грубо целует и толкается языком внутрь, заставляя широко открывать рот. Эйс шипит в поцелуй, больно кусает Гоголя, но тот оказывается проворнее, ловит его язык и оттягивает, вытаскивая изо рта. Заложник дёргает головой, пытаясь вырваться, но Гоголь комкает золотистые волосы и грубо удерживает их в кулаке, а пальцами другой руки крепко сжимает подбородок, не давая сомкнуть челюсти. Николай мягко накрывает чужие губы своими, всасывает язык в свой рот, довольно мычит и тянет Эйса за подбородок вниз. А потом упирается ладонью под горлом и резко толкает вверх, стискивая чужую челюсть до щелчка. Эйс вскрикивает и дёргает головой, от чего зубы лишь сильнее впиваются в язык, он жмурит глаза и изо всех сил старается расслабить мышцы, иначе рискует лишиться языка. Во рту вкус крови и чужой едкой помады, ресницы дрожат от тяжести слёз и колют глаза. Гоголь снова дёргает его за подбородок и ещё сильнее чем прежде толкает его обратно. А затем целует, толкается в рот и вылизывает глубокие раны, но становится только больнее, ведь Николай издевательски тянет за кончик языка, обсасывает его и, сглатывая липкую кровь, смешанную со слюной, влажно стонет в рот. Гоголь отстраняется, смеётся кривым ртом. С размазанной по лицу помадой и кровью он походит на страшного клоуна с уродским гримом. Николай поворачивается к Фёдору и ловит на себе его хищный взгляд. На мгновение он чувствует себя загнанной в угол жертвой, которую выслеживает хищник. Голодный, но всё ещё хладнокровный и расчётливый хищник. Дыхание перехватывает, а рассудок мутнеет от возбуждения. Гоголь замечает, как Фёдор упирается локтями в колени и кусает губы, как томно смотрит — следит, и как щурит чёрные гипнотические глаза. Сердце начинает биться в груди быстрее, трепетать словно птица, врезающаяся в стекло окна снова и снова, рвущаяся на свободу. Больше нет смысла в длительной прелюдии. Кажется, он выиграл, добился того, чтобы Фёдор присоединился. Достоевский ставит бокал на пол и слегка невыверенным шагом приближается к столу. Гоголь восхищённо вздыхает, любуясь поддатым, но всё ещё таким изящным и благородным, статным и непоколебимым (разве что слегка пошатывающимся!) Дос-куном. Он тянет красную от крови ладонь к лицу Фёдора, касается его щеки и другой рукой — облачённой в такую же ярко красную перчатку, обнимает за затылок, зарываясь в чёрные волосы. Достоевский послушно наклоняется и нежно целует Колю в губы. Шапка соскальзывает на глаза из-за того, что Гоголь перебирает его волосы, комкает их и самозабвенно оттягивает. Коля несдержанно стонет в поцелуй, Фёдор гладит друга по спине и слизывает с его алых губ капли чужой, солёной крови — противно. А вот химозный привкус помады наоборот — такой родной и приторно сладкий, как сам Николай. Влюблённые отстраняются друг от друга, Гоголь пытается отдышаться и дрожащей рукой вновь берётся за нож. Он своего добился. Да и игрушка из мафии ему уже наскучила. Эйс замечает на себе аметистовый взгляд и грустно улыбается в ответ. Достоевский держит в руке канделябр из чернёного серебра, дрогнувшее пламя свечей на мгновение озаряет его лицо: в тёплом, янтарном мерцании Фёдор похож на древнюю икону. Его усмешка снисходительна, а взгляд спокоен и милостив. Шелестят бордовые губы, проникновеный шёпот, который заглушает болезненные крики Эйса, обещает проводить мужчину молитвой. Эйс наконец-то получает покой, который невозможно оценить каратами бриллианта. Гоголь сжимает рукоять ножа и вспарывает грудную клетку члена Исполнительного Комитета Мафии, разрезает его шею, упираясь лезвием в кадык и задирая металлический ошейник, и смотрит, как глаза цвета драгоценных сапфиров теряют свой последний блеск. Кровь пропитывает белоснежные пышные манжеты гоголевской рубашки, хлещет на пол, заливая чёрные остроносые туфли Фёдора и хлюпая под его тяжёлыми каблуками. Николай зарывается руками под чужую плоть, сдирает кожу, соскребая ножом мышечные ткани с рёбер, на его лицо брызгают алые кляксы, под ногтями остаются куски человеческого мяса. Фёдор накрывает ладонью глаза Эйса и опускает его веки лёгким движением, затем касается щеки Гоголя и припадает к его губам, развязно целуя. Николай втыкает нож между рёбер мертвеца, аккуратно вводит на всю длину так, чтобы не задеть сердце, сжимает в руках щёки своего друга, размазывая по бледной коже яркую кровь, и жадно отвечает на поцелуй, нетерпеливо толкается глубоко в рот и пошло постанывает. Фёдор нежно берёт Гоголя за подбородок и отстраняет от себя, приподнимает его лицо и заставляет отклониться назад. Николай выгибается в спине и вздымает грудь, он сглатывает вязкую слюну и пошло приоткрывает рот, со всей демонстративной покорностью смотря на Достоевского. Дыхание обжигает чужие пальцы и замирает, когда Фёдор поднимает свою длань и наклоняет канделябр. Воск плавится и стекает с тонких свечей, Николай в предвкушении облизывает и прикусывает губу. Наклон становится сильнее, свечи почти параллельны полу. Фёдор сладко улыбается, когда горячий воск капает и жемчужными брызгами рассыпается на бледной коже Николая, когда светловолосый мужчина вздрагивает и начинает шумно дышать. Крылья пламени трепыхаются, свечи плавятся медленно, а воск размеренно капает вниз, оставляя на груди и животе Николая узоры из покрасневшей кожи и желтоватого застывшего жемчуга. Фёдор проводит рукой над Николаем, оставляя дорожку из воска от рёбер до лобка, капает на полосатые брюки, из-за чего ноги Гоголя вздрагивают каждый раз, когда его пах обжигают жирные кляксы. Николай поскуливает и ёрзает на бёдрах трупа, с мольбой смотря на Фёдора, он скромно сжимает ножки и соблазнительно выпячивает грудь, обрамлённую белоснежными кружевами из воска. И Достоевский наконец-то сдаётся, ставя канделябр обратно на его место. Фёдор врезается коленом в металлический стол и упирается в холодеющее бедро Эйса, хватает Гоголя за горло, крепко сжимая его, залезает рядом и нависает, глубоко целуя и вылизывая горячий рот с привкусом крови. Гоголь хрипит и стонет, цепляется липкими пальцами за чёрные волосы, ёрзает на бёдрах Эйса, полосатые штаны пропитываются алой жидкостью и покрываются неравномерными разводами, словно распускающимися навстречу солнцу маками, ткань липнет к острым коленям, из-за резковатых движений неусидчивого шута кровь хлюпает между ним и Фёдором. Труп Эйса остывает, но не страсть между любовниками, устроившими гнездо на чужих костях. Достоевский отстраняет Николая за плечи и мягко толкает на спину, шут легко теряет равновесие, его ноги скользят, рукой он упирается в изуродованную грудь и цепляется пальцами за рёбра, покрытые засечками от ножа. Николай хищно скалится, облизывает губы в нетерпении и раздвигает ноги, Фёдор устраивается между них, нежно гладит пышные бёдра. Он поддаётся вперёд, приближается к губам Николая. Белые ресницы опускаются на глаза, Гоголь с трепетом задерживает дыхание и приоткрывает рот, но поцелуя не следует, лишь хитрая усмешка обжигает искусанные от нетерпения губы. Фёдор нависает над Николаем, скользит рукой мимо его плеч и ловко выуживает нож, покоившийся между рёбер Эйса. Николай мычит, слушая скрежет ножа и противное хлюпанье. Фёдор возвращается, выпрямляется, тянет Николая за пояс полосатых брюк и ловко разрезает их — всё равно их не спасти. Достоевский не спешит, он давит на бёдра Гоголя, чтобы тот не ёрзал, аккуратно вспарывает ткань, следя сосредоточенным взглядом, чтобы не задеть нежную кожу возлюбленного. Николай усмехается, его сердце бешено колотится в груди, а пальцы немеют от восторга и нетерпения. Фёдор убирает брюки в сторону, а Гоголь небрежно подталкивает их к краю. Пропитанные кровью они со звонким шлепком разбиваются о холодный пол и тонут в багровой луже. Достоевский одной рукой гладит бедро, сжимает, ощущая пальцами, как пульсируют мышцы. Липкое лезвие касается мягчайшей кожи и оставляет на ней узор из отпечатков чужой крови. Николай грубой хваткой сжимает тонкое запястье Фёдора и смотрит в тёмные от грешного желания глаза. — Что ты задумал? — Щурит ядовито-жёлтый глаз Николай и тянет Фёдора за руку на себя. Нож упирается ему в грудь, туда, где расстёгнуты пуговицы белой рубашки и откуда крошками осыпается воск, и Гоголь жадно целует Достоевского. Тёмноволосый мужчина рычит, но не отстраняется, и голодно целует в ответ, он аккуратно расслабляет хватку, чтобы лезвие не упиралось в грудь его друга, и свободной рукой хватает Гоголя за волосы, заставляя того стонать в поцелуй. — Я бы хотел срезать с твоей безупречной кожи участки, на которых были оставлены шрамы чужими руками. — Хрипло шепчет Фёдор в алые губы, и Гоголь так по-детски смеётся ему в ответ, что Достоевский и сам не сдерживает влюблённой улыбки. Он вонзает нож обратно в Эйса, в этот раз куда-то в бедро, подальше от Гоголя, чтобы тот не мешал шуту удобно устроиться на изувеченной груди. Фёдор аккуратно укладывает Николая на спину, пока тот своими непокорными пальцами уже расстёгивает ширинку Достоевского, ласкает и дразнит его стоящий колом член. Фёдор раздвигает упругие ягодицы и устраивается между них, Гоголь нетерпеливо ёрзает и, сладко постанывая, обнимает дорогого друга за шею. — Ты не надел бельё. — Констатирует Достоевский, вставляя головку. Николай весь сжимается и стонет громче, притягивая к себе Фёдора ближе и заставляя уткнуться в свою грудь. — Оно бы всё равно было лишним. — Отдышавшись, шепчет Гоголь и усмехается потрескавшимися губами, с которых пятнами сошла красная помада от интенсивных поцелуев. — Распутник. — Фёдор ласково смеётся и обнимает Гоголя за лопатки, придерживает, входя ещё глубже. Своего друга Достоевский знает хорошо, ведь тот щебечет о себе без умолку. И Фёдору это нравится. Каждая деталь его экстравагантной идентичности. Николай стонет, когда Фёдор начинает двигаться, под его ягодицами хлюпает вязкая кровь, брызгает на кожу и застывает сухими корочками. Стол скрипит множеством металлических деталей, чужая плоть с отвратительной мягкостью рвётся, когда Гоголь цепляется своими ногтями за холодеющие конечности мертвеца под ним. Кончики белоснежных, с дорогим платиновым отливом волос окрашиваются рубиновым пигментом, слипаются в острые иглы, которые как будто втыкали под ногти очередной жертве пыток Николая. Гоголь трясётся то ли от перевозбуждения и первородного желания, то ли от холода, его мышцы крепко сжимают чужой член, на что Фёдор хрипло стонет и двигается мягче: размеренно и глубоко, заставляя Николая каждый раз вздрагивать и выгибаться, падая на изувеченную грудь. Волосы на затылке впитывают вонь чужой плоти и пачкаются в её ошмётках, Гоголь запрокидывает голову, подставляется под желанные толчки и надрывно стонет. Фёдор втрахивает любовника в стол, они оба то и дело нелепо поскальзываются, губами промазывают друг по другу и вечно падают: Николай на Эйса, а Фёдор прямо в груди и лебединую шею своего возлюбленного. Гоголь уже лежит на щеке своей покойной жертвы и горячим дыханием плавит сиреневые губы, он поворачивается полубоком и вскрикивает, когда угол меняется, а всё тело прошибает экстазом, конечности немеют от удовольствия. Николай хватается за рассеченную точно по шву шею Эйса, давит на неё, приподнимаясь, упирается бедром в чужой пах и встаёт на колени перед Фёдором. Достоевский грубо ловит Гоголя за талию и впечатывает его в обмякшую плоть. Он снова вгоняет свой член в анал любовника на волю длину. Хлюпает естественная смазка и хлюпают чужие внутренности. Гоголь вскрикивает, выгибается со всей изящностью и ломает шейные позвонки Эйса, пока упирается в него. Сладкий хруст костей под руками заставляет Николая закатить глаза от удовольствия, в его горле вибрирует стон, будто он наслаждается нежностью сливочного безе, а не зверским убийством и таким же убивающим сексом. Фёдор ускоряется, обнимает Николая под животом, прижимает к себе и толкается под таким углом, от которого у Гоголя подкашиваются ноги и немеют кончики пальцев, от которого Гоголь начинает кричать громче, чем пострадавшие от его рук, от которого он интенсивно кончает на дорогой костюм члена портовой мафии. Николай падает на локти, зарывается пальцами во вьющуюся ещё сильнее из-за влаги и пота чёлку, и хрипло смеётся, непрерывно рассыпаясь на благодарности и ругательства на родном языке. А потом он вскрикивает вновь. Ягодицы обжигает шлепок, Фёдор властно тянет Гоголя за косу, заставляя того подняться, и впивается в его губы, рычит и стонет, пока пьяно целует своего друга. Николай сжимает ноги вместе, когда его член вновь твердеет, хватает Фёдора за щёки и напористо целует в ответ, самозабвенно прикрывая глаза. Они толкаются языками в рот друг другу, борясь за первенство, хватают и таскают за волосы, прижимаются грудь к груди, пропихивают колени между ног и об них же трутся от нетерпения. Гоголь стонет совсем бесстыдно, он откровенно широко раздвигает ноги и насаживается на колено Фёдора, а тот грубо, но всё же немного приличнее толкается в его бёдра своим пульсирующим членом. Гоголь и не замечает, как Достоевский ловко пристёгивает его запястье к хирургическому столу там, где недавно была прикована рука Эйса. Которую отстегнул Гоголь. И тем самым себя же загнал в ловушку. Достоевский хищник, который, по всей видимости, уже давно выжидает этот момент. Николай распахивает глаза от шока и тут же прищуривает их от голодного предвкушения. Фёдор надменно усмехается, ласковым движением скользит вдоль щеки Николая, убирая за его ушко кудрявый волос, а Гоголь как капризный ребёнок, не умеющий себя контролировать, хватает друга за щёки и шею, грубо мнёт их и тянет к себе, требуя поцелуй. И Фёдор нависает над ним, целует так ласково, что Николай плавится от его горячего дыхания и пошло стонет. Член скользит между бёдер, упирается в пульсирующее кольцо натёртых покрасневших мышц и стремительно входит внутрь. Гоголь вздрагивает, вскрикивает и царапает ногтями прикованной руки металл под собой. Фёдор гладит его по спине, возвышается, от чего огонь свечей за его спиной будто создаёт нимб над головой. Он властный и благосклонный, настойчивый и милостивый. Николай под ним змеится и выгибается, Фёдор гладит все изящные рельефы чужого тела и от восхищения этой неземной красотой стонет. В его руках настоящий ангел, чьи растрепавшиеся белоснежные волосы разметались по чужому трупу точно белоснежные перья. Гоголь — благодать, Гоголь — дивное изваяние, над которым корпели бессонными ночами, Гоголь — резные колонны в храме, стоя близ которых чувствуешь себя защищённым и одновременно ничего незначащим муравьём, Гоголь — богоподобное создание, заточённое в хрупком теле человека. Фёдор держит его бережно, ведь не хочет поломать изящную клетку рёбер, перебирает его спутавшиеся, пересушенные химией волосы, на ощупь, однако, Достоевскому казавшиеся мягче чем натуральный лебяжий пух. Гоголь тянет свободную руку к небу, к Господу, его тонкая кисть дрожит словно крыло, пальцы вырисовывают какие-то узоры в воздухе, будто он дирижёр для их с Фёдором оркестра из стонов. Николай кричит громче, он умоляет Фёдора доставить ему блаженство, он благодарит и сквернословит, пытаясь достичь очередного оргазма. Падший и грешный. Фёдор, безнадежно влюблённый, улыбается, прижимается к губам Николая, но не для того, чтобы поцеловать, а для того, чтобы одарить его своими похвалами. Гоголь стремительно краснеет, дрожит, прижимая свободной рукой Достоевского за плечи, закидывает на его талию ноги. Их тела сливаются воедино, их стоны смешиваются в гармоничную симфонию, их сердца бьются в унисон, а дыхание замирает у двоих одновременно. Фёдор хрипит и изливается в нутро Николая, продолжая движение и разбрызгивая сперму. Гоголь трясётся, царапает ногтями рубашку Фёдора, почти рвёт, и кончает на его живот. Они жмутся друг к другу, между их телами хлюпает сперма и чужая кровь. Достоевский отстёгивает запястье возлюбленного, на что Гоголь сразу же обнимает его и прижимает к своей груди. Оба падают на помятого Эйса, тяжело дышат и смотрят в лица друг друга с бесконечной и нездоровой любовью.

***

Николай скидывает когда-то белоснежную нарядную рубашку на пол к полосатым штанам и потягивается, чувствуя, как приятно ноют его мышцы после всего. Фёдор незаметно появляется за спиной и накидывает на плечи Гоголя свою шубу. — Пойдём, растоплю нам камин. — Командует Достоевский и по привычке подставляет локоть. Николай тут же прижимается к боку своего друга, обвивает его локоть и опускает голову на плечо, влюблённо вздыхая. Фёдор проводит его в гостиную, усаживает на множество подушек на диване и целует в щёку, обещая скоро вернуться. Достоевский вновь спускается в подвал, кривит лицо от вони, и подходит ближе к операционному столу. Он смотрит на Эйса мучительно долго, затем прикрывает глаза и поднимает руку. — Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего, прости ему все согрешения его вольные и невольные, и даруй ему Царствие Небесное. — Фёдор крестится, глухо заканчивая молитву, и отворачивается от Эйса. Стук удаляющихся каблуков беспокоит звенящую тишину, Фёдор выходит за дверь и подзывает Гончарова. — Иван, прибери здесь всё. — Фёдор заносит каблук над ступенькой деревянной лестницы. Раздаётся глухой стук. Но Достоевский не спешит уходить, он поднимает ладонь, приказывая Гончарову так же замереть на месте. Глава Крыс мёртвого дома вспоминает, как его дорогой друг расхваливал черты лица этого пропащего мафиозника. — Иван. И отдели череп от тела. Вывари его. Что ж, если его ангел того желает, то Фёдор принесёт ему что угодно. Хлопает тяжёлая дубовая дверь. Иван покорно кланяется и уходит за необходимыми приспособлениями для выведения тухлого запаха и ликвидации улик. А Фёдор возвращается к Николаю, садится на пол у его ног и нежно обнимает за бёдра, Гоголь смеётся, убирая в сторону бокал с «Буратино», гладит тёмные, слипшиеся от крови волосы и показывает какие-то смешные картинки в газете, которую он листал от скуки, пока ждал Фёдора. Коля откидывается на диван, делает глубокий вдох и, вытягивая ножки, сладко стонет. — В следующий раз. — Гоголь заискивающе смотрит на Фёдора, ехидно улыбается ему, будто задумал какую-то шалость, и продолжает задорным голоском, сам восхищаясь своей незаурядности и своему хорошему воображению. — Хочу разделать Дазай-куна! Фёдор смеётся, наклоняет голову набок и нежно улыбается, касаясь кончиками холодных пальцев чужих губ. — С удовольствием выполнил бы твою прихоть, но мне не хотелось бы терять единственного способного оппонента для игры в шахматы. — А как же я! — Капризно вспыхивает Гоголь и поджимает припухшие губы, он вздёргивает нос и показательно отворачивается от Фёдора. — Коленька, ты отвлекаешься на третьей же очереди. Меня невероятно забавляет ход твоих мыслей и поражает то, как ты придумываешь себе какие-то дополнительные правила, например, обязательно ходить двумя слонами подряд, чтобы второй всегда зеркалил движения первого, или чтобы игра закончилась, оставляя на доске какой-то понятный только тебе узор из фигур. Но я же вижу, что тебе даже так скучно от этой затянутой игры, верно? Гоголь смотрит на Фёдора сверху-вниз, щурит разноцветные глаза, и вдруг расслабляется. Его брови грустно опускаются к переносице, а уголки губ приподнимаются в глупой улыбке. Фёдор помнит все эти детали, от того в груди Николая расцветает весна и счастливое пение птиц в её преддверии. — Я не буду трогать Дазай-куна. — Соглашается Николай и смотрит на Фёдора добрыми глазами. — Но только потому, что знаю, как сильно ты любишь шахматы! Достоевский смотрит в любимое лицо: Гоголь, полный жизни, сияет от счастья, восторженный и звонкий словно птичка, поющая утреннюю серенаду, он давно уже сидит без карты, что скрывала половину его лица, и это радует Достоевского. Фёдор делает глоток вина из бутылки, которую забрал из подвала, и укладывается щекой на коленях Гоголя. Он чувствует приятную усталость. Но Николай не даёт ему расслабиться, хватает его за плечи и затаскивает к себе на диван. Фёдор кряхтит и беззвучно посмеивается, но наконец удобно укладывается и смотрит снизу на нависшего над ним Гоголя, на его лучезарную улыбку и выглядывающие из под стёршегося тональника веснушки, они, словно пыльца цветов, рассыпались по щекам, носу и даже плечам светловолосого шута. — Хранитель мой святой, на соблюдение мне от Бога с небес данный. — Шепчет Фёдор одними губами и касается мягкой, тёплой щеки Николая. — Прилежно молю тебя: ты меня просвети, от всякого зла сохрани и на путь спасения направь. — Фёдор прикрывает глаза, чувствует, как горячая ладонь касается его руки, как губы скользят вдоль запястья, оставляя поцелуи, и на исполненном благодати выдохе он добавляет. — Аминь.