Одиночество автора

Каким бы противоречивым ни был этот вечер, но и он закончился. Исчезла Маргарита, едва кинувшая на него беглый взгляд и отвернувшаяся столь поспешно, что Мастеру даже не стало обидно. Разве что на себя обидно, на то, что даже любящая его женщина не решалась уйти от жизни в достатке в его подвал… Всё он понимал, прекрасно понимал. Просто не мог этого изменить. Исчез в шикарном автомобиле заграничный профессор, невесть как согласившийся пойти с ним на этот дикий фарс. Весь вечер он смеялся, то ли и вправду в восторге от экзотики, то ли вполне осознавал всё происходящее, но, в отличие от мастера, не знал ни страха, ни этого тянущего, угнетающего чувства, когда рушится всё вокруг, и приходится стоять и смотреть, молчать, подчиняться… Счастливый он человек, этот профессор. Может, мастер даже решится открыть, что ему привиделось там, в партере, между восторженным смехом, коснувшимся его щеки, и горячей ладонью, сжимавшей его колено на самых идиотских и аляповатых моментах. …Ох, нет, не всё, только часть с сеансом Чёрной Магии. Профессор, кажется, без ума от идеи Дьявола в Москве, а остальное ему знать не обязательно… Вечер закончился. Исчезли все, кто значил хоть что-то, и Мастер остался один, снедаемый тоской, понятной и необъяснимой одновременно. Он сам не помнил, как добрался до дома, как пробрался ощупью мимо книг, стопками сложенных на полу и осыпающихся с грохотом при каждом шаге. Надо было ложиться спать, но он зажёг настольную лампу и, выкопав из-под груды черновиков тетрадь для заметок, уставился на прыгающие перед глами скорописные графитные строчки. Значит, сеанс Чёрной Магии… Как увлёкся, записывая, как прошло без малого два часа, Мастер тоже не заметил. Часы, стоявшие в дальнем, самом тёмном углу, пробили час ночи, и лишь тогда он со стоном разогнулся, потирая пересохшие глаза. И замер. Часы эти встали без малого шесть лет назад и давно уже просили не просто завода, а мастера — только не такого, как он, а настоящего, часового мастера, и не могли пробить ни час ночи, ни полдень — решительно ничего. Может, приснилось? — Конечно, приснилось, — прозвучал вдруг где-то рядом тихий голос, как будто знакомый, и следом на плечи легли чьи-то ладони. Испуганный, Мастер резко обернулся, но за спиной была только комната, пусть тёмная, но пустая. Ощущение рук на плечах испарилось в то же мгновение. Уняв сердцебиение, мастер отыскал в ящике стола огрызок свечи, оставшейся ещё с тех времён, когда о лампочках можно было только мечтать. Со свечой, выставленной словно щит, он обошёл свой пустой подвал, опустил щеколду на калитке, спугнул кота, мышковавшего в кустах у беседки, и наконец решил, что задремал, и всё это ему привиделось. Надо было ложиться спать. Часы, эта напольная громада, оставшаяся от предыдущих хозяев, молчаливо стояли в своём углу, когда он забирался под одеяло. Уже в полусне ему примерещилось, будто кто-то гладит его по щеке рукой в прохладной коже и взлохмачивает волосы, тихо посмеиваясь. Но только этим всё и ограничилось. Ближе к полудню Мастер проснулся совершенно разочарованным и разбитым. Пришла Маргарита, жадно и страстно вцепилась во вчерашние заметки, восхищённо качая головой, но даже это не принесло удовлетворения. Весь день он метался между стопками книг, так и не притронувшись к роману, а когда, наконец, сел, Луна уже поднялась так высоко, что заглядывала в его окна, ехидно прищуривая глаз. Театральную чертовщину он накануне оставил недописанной, хорошо хоть предложение довёл до точки. Он бегло прочитал написанное, оставил несколько заметок, надеясь, что сможет потом разобрать, и глубоко вздохнул. Голова была до дамского магазина или после?.. — Так ли это важно? Как напишете, так и будет, — шепнул кто-то ему в ухо, зарываясь пальцами в волосы, рассмеялся. И вместе со смехом часы в углу тяжело и обречённо пробили один раз. — Кто здесь? — громко спросил Мастер, замирая над рукописью, но, конечно, никто не ответил. В заметках вопила от ужаса оторванная голова Бенгальского. Он, видимо, снова задремал над рукописью. Это повторилось на следующий день, и через один, и снова, и ему казалось уже, что он сходит с ума. Он садился за роман, делал пару заметок, может быть, успевал начисто переписать страницу, а потом часы с неизбежностью и неотвратимостью ударяли ровно один раз — и за ними появлялись руки, затянутые в прохладную кожу перчаток. Разминали ему плечи, массировали голову, касались лица гладкими, затянутыми в кожу пальцами. Иногда раздавался тихий голос, отвечавший на его мысли, смеялся где-то совсем рядом, сочувствовал, но никогда не давал советов. В одну из ночей он даже начал набрасывать что-то такое, что не должно было попасть на глаза никому, но, услышав за плечом тяжёлое дыхание, сжёг черновик. И, по здравому размышлению, правильно сделал. Не хватало ещё, чтобы кто-то увидел. Не хватало, чтобы тишина за спиной читала его фантазии, возбуждённо дыша в ухо. Это пугало. Сколько бы мастер ни оглядывался, так никого и не увидел. Сколько бы ни искал, дом стоял пустым и безмолвным. Может, он и правда сошёл с ума?.. Субботним вечером, когда стемнеть ещё не успело, а город потихоньку избавлялся от дневного зноя, в калитку постучали. Мастер, никого не ждавший, и оттого удивлённый, отправился открывать — и нашёл за порогом профессора, сияющего своей заграничной улыбкой и щурившегося в сумерках из-под тёмных очков. Мастер готов был поклясться: даже глаза ему улыбались. — Вы позволите, мой дорогой друг? — профессор приподнял шляпу, став на миг ещё хитрее, чем был, и незаметно проскользнул мимо Мастера во двор, а затем и в дом, увлекая за собой и хозяина. Мастер, впрочем, и не был против. — Неужели вас так волнует судьба моего романа? — спросил он с усмешкой, наливая им с профессором чаю и по стопочке коньяка. Компании он был рад: может, хоть сегодня от наваждения получится избавиться. — Что вы, друг мой! — возмутился профессор, падая на старый диван и закидывая ногу за ногу. — Неужели меня не можете волновать вы? Мы с вами целую неделю не виделись. Мой гид успел показать мне самые дальние закоулки Москвы, а уж утомил как… Он махнул рукой, с благодарным кивком принял из рук Мастера чашку, и тот замер, не веря себе и своим глазам. Перчаток профессор, по своему обыкновению, не снял, и рук Мастера касалась гладкая прохладная кожа. — Всё в порядке, мой друг? — поинтересовался профессор, поднимая на Мастера глаза, и в них Мастер увидел самую настоящую дьявольскую пляску, едва прикрытую флёром заботы. Тут же вспомнилась и рука на колене в театре, и тихий смех в самое ухо в ночной тишине, и… Нет. Всё это решительно бред. Какой бы передовой ни была Германия в технике, но уж рецепта невидимости и у них не нашлось бы. — Плохо сплю, только и всего, — неловко пробормотал Мастер, отступая к столу и залпом опрокидывая в себя коньяк. Закашлял обожжённым горлом, аж слёзы выступили. — Так значит… Кх… Так значит, это просто визит вежливости? — Совсем не так значит! — возразил профессор. — Во всяком сучае, я надеюсь, что нет. С моей стороны этот визит — куда больше, чем просто вежливость… Они говорили весь вечер, и Мастеру казалось, что для обеих сторон это был не просто разговор, а прощупывание границ. Он-то точно щупал, стараясь держать себя в руках, но ни на секунду не забывая о своём наваждении. Мог ли бы профессор и в жизни?.. Про иностранцев ходили разные слухи. Может, и мог бы, и от мыслей об этом спирало дыхание, а профессор тихо смеялся, совсем уже вальяжно развалившись на диване, и Мастер снова и снова пытался понять, тот ли это смех? Им ли он галлюцинирует каждый вечер под бой давно остановившихся часов?.. Часы, заваленные в самом углу разным хламом, исправно пробили час, и профессор, до сих пор весело что-то рассказывавший, замолчал, глядя на Мастера с хитрым прищуром. — Я и не заметил, что уже так поздно, — лениво проговорил он, но не сдвинулся с места и ничем не показал, что собирается уходить. — Они сломаны, — отозвался Мастер, и в этот момент случилось то, чего он надеялся избежать в компании профессора. — Но всё равно способны показывать правильное время, разве не так? — спросил профессор, поглаживая рукой обивку дивана, и кто-то невидимый гладил Мастера между лопатками в такт движениям его пальцев. Огромных усилий стоило не дёрнуться, не начать озираться по сторонам, сделать вид, будто ничего не происходит. — Они и бить не должны, — хрипло отозвался Мастер, напряжённо следя за пальцами профессора, вышагивающими в одному ему известном такте. В том же такте пальцы невидимки танцевали на его спине и шее, щекоча и поглаживая. — Кто сказал? — усмехнулся профессор и наконец сел, оборвав движения пальцев, и прикосновения прекратились. Но лишь на мгновение. Мастер даже вздохнуть с облегчением не успел. Профессор провёл ладонью по сиденью дивана, и Мастера бросило в холодный пот от того, как собственнически и крепко прошлась по его бедру невидимая ладонь. — Скажите, профессор, — голос совсем его оставил, и Мастер мог лишь хрипеть, лишённый голоса внезапным откровением и откровенностью происходящего. — Вы случайно не владеете искусством гипноза? — Гипноза? — вскинул брови тот, замирая на секунду и давая Мастеру передышку. — Помилуйте! Гипноз — для недоучек и самозванцев. В моём арсенале есть куда более действенные методы… И потянулся к трости, прислоненной к боковинке дивана. — Стойте! — закричал Мастер, срываясь со своего места и перехватывая его за запястье. Профессор улыбнулся, откидываясь на спинку дивана, и почти роняя Мастера на себя. — В чём дело, дорогой друг? — Я не знаю, как вы это делаете, — прошептал Мастер, заглядывая в его глаза, тёмные и притягательные, словно бездна, — больше того, я не знаю, зачем вы это делаете. Зачем? Зачем, если вы могли просто предложить? Профессор рассмеялся — тихо и весело, тем самым смехом, каким смеялся, стоя за спиной Мастера и заглядывая в роман через его плечо. — Но я не хотел предлагать, любезный мой. Я хотел, чтобы вы попросили. Он смелся и после. Смеялся, когда Мастер набросился на него, целуя, чувствуя себя безумцем. Смеялся, позволяя стащить с себя пиджак и жилет, смеялся, расстёгивая на Мастере рубашку и пробираясь пальцами —- на этот раз настоящими, видимыми, всё ещё затянутыми в чёрную кожу — под ремень его брюк. Смеялся, доводя его до изнеможения, и перестал, лишь когда Мастер сам взялся за дело. — Вы могли вечность ждать, пока я попрошу, и не дождаться, — прошептал Мастер профессору на ухо, обмякая на нём всем телом. — У меня, конечно, в запасе куда больше времени, но я не настолько терпелив, — отозвался профессор. — К тому же, друг мой, вы явственно захандрили в своём одиночестве. И дьявольски расхохотался.