Корзинка проклятых подснежников

Во всем был виноват Злой отчим, в этом Солдат был абсолютно уверен. То ли старый пердун догадался о его планах на Короля, то ли нашел себе кого помоложе, однако же после долгих лет безупречной службы послал он Солдата на Последнее задание — вряд ли потому, что заслужил тот наконец выйти на пенсию, было скорее решено обойтись так, без пенсии, потому как послан он был витиевато и заковыристо. Отчим, может, и был первым советником Короля, но хватку с годами от старости явно терял. Как и связь с реальностью — иначе зачем было посылать старого Солдата за проклятыми подснежниками? Зимой? В лес? Почему не в оранжереи, или в ботанический сад, или еще лучше — за орхидеями в теплые страны? Солдат бы с удовольствием сплавал. Он и орхидеи любил, и тепло, и страны подальше от своей. Не поймите неправильно, и королевство у них было неплохое, и люди по большей части порядочные, правда, Солдату приходилось по долгу службы общаться с меньшей частью, с теми, которые порядочность даже в кроссворде не отгадают, но почему бы Отчиму хоть раз не сделать ему приятное? Даже его любимые сыновья к Солдату относились с большим расположением, доставая к праздникам новое оружие и доспехи, да в совместных походах с удовольствием позволяя делить с ними ночлег. Отчим всегда заставлял его мерзнуть на улице, а сводные братья в палатку звали, и втроем они друг друга грели, и пищу делили. В этот же поход ни Первый, ни Второй с ним не пошли. Отчим его одного отправил, сказал — никто кроме него не справится с проклятым лесом, в котором проклятая ведьма растит проклятые подснежники. Которые нужны Королю. Пока не проклятому, но к тому мол всё идёт и надо это предотвратить. И еще сказал — без подснежников мол не возвращайся. А больше ему идти некуда же, он почитай всю жизнь, сколько помнил, при Отчиме жил и служил. Поклонился захлопнувшейся перед носом двери, да пошел приказ выполнять, куда глаза глядят и ноги несут. За поворотом его правда сводные братья остановили, котомку с припасами вручили, палатку и оружие. Первый компас еще дал заговоренный — сказал, от матушки им остался, и показывает он не на север, а на то, что сердце желает. Но им не надо, потому что Первому он показывал на Второго и наоборот. Второй молча по плечу его хлопнул и обронил коротко, привычно — возвращайся, мол, ждать будем. И пошел он дальше. Долго ли, коротко ли, а шагал он, пока не опустилась вокруг кромешная тьма. Дом давно позади остался, и даже сиявший всегда в ночи королевский дворец исчез во мраке. Тишина вокруг лежала правильная, ночная. Скрипел под его ногами снег, ухал где-то филин, да мелькал то справа, то слева худючий волчий хвост. Сколько Солдат ни силился, а не мог вспомнить — съедобны ли те волки, али не трогать животину и обойтись пока припасами. Компас направление держал строго, торопиться ему было некуда — не помнил он ограничений по сроку, Отчимом названных, да и порой все думал, когда ж тот упокоится, и подворье к Первому отойдет. Хоть Солдат и был старше намного, а наследство брату было обещано, хоть и говорили люди, что и ему доля полагается, столько он работал без продыху. Но ему многого и не надо было, и еще заработает, Короля о домике попросит, если ему подснежники эти проклятые понравятся. Решил он на ночь останавливаться. Палатку развернул, спальный мешок разложил, воды на газовой плитке согрел, чаю попил с баранками, да спать улегся. Только сон все не шел — сначала волк рыскал, подобраться никак не мог, филин тот же бухтел не переставая, потом и вовсе ворона над головой раскаркалась, так что Солдат вылез кинуть в нее чем-нибудь потяжелее, снежком хотя бы. Ворона сидела на низкой ветке, нахохлившись, косилась на него красным глазом, а голову держала повернутой, словно указывая на что-то. Посмотрел Солдат в полевой бинокль да углядел огонёк какой-то вдалеке, за деревьями и сугробами. Хотел он на него плюнуть — мало ли, что за люди зимой в лесу огонь палят, — но понял, что ворона ему поспать не даст, у той это прямо на морде написано было, хоть читать он и не был обучен. Пришлось вещи сворачивать да пробираться через бурелом к огоньку, да и стрелка компаса смотрела туда же. На просторной поляне ярко и жарко полыхал костер. Запыхавшийся Солдат, с вороной на плече, остановился на границе между светом и тьмой, настороженно осматриваясь. Вокруг костра сидели двенадцать рыжих девиц разного возраста и степени одетости, от малышки в серой распашоночке до дамы в салопе и меховой шапке, больше уже седой, чем рыжей. Ведьмин круг, понял Солдат. Заманили. Он покосился на ворону, думая, стоит ли ей в отместку свернуть шею, или птица подневольная, против приказа не пойдет, и вины за ней нет. Ссадив ворону на ветку, Солдат смело шагнул в круг, рассудив — где ведьмы, там и проклятия, а значит, и проклятый лес, и подснежники, тоже проклятые. Обычных-то на каждой прогалине полно — март как никак, уж пора им, а проклятые поди сыщи, чтоб самому Королю-то! Ведьмы молча смотрели на него пугающим единым взглядом, и казалось Солдату, что одна только смотрит, а не двенадцать. Он же переводил взгляд с лица на лицо, глазами не встречаясь, не выше рта глядя, и мнилось ему, что кого-то из ведьм он в своей жизни уже видел, дюже знакомыми некоторые казались, особенно средненькие — девочки-подростки и более зрелые женщины. Ни малышек, ни старух он не встречал, пусть и было в их чертах что-то общее. Оглянувшись на ворону да манеры вспомнив, стряхнул Солдат шапку с кудрей каштановых, поклонился да достал связку баранок, братьями ему положенную. Шагнул к костру, спросил дозволения погреться. Ведьмы наклонили головы молча, да одна вдруг словно отделилась от их массы, встала перед ним с кружкой чая. Были ее рыжие волосы в кудри навиты, без платка по плечам рассыпанные, платье черное узкое, с рукавами длинными, худобы не скрывало, браслеты серебряные в свете костра единственным пятном на ее фигуре пестрели. Посмотрела ведьма на Солдата дьявольскими зелёными глазами, но не почувствовал тот ни жара, ни холода, ни томления в чреслах, как бабы у колодца сказывали. Верь после этого россказням. Ведьма же по волосам его погладила, улыбнулась печально, чай пить велела и рассказывать, что он в ее лесу забыл. Солдат компас ей показал и про задание не скрыл, краем глаза следя за остальными. Те его будто не видели, смотрели в огонь и словно не дышали даже. Компас на ладони ведьмы закрутил стрелкой, лишь бы на нее не указывать. Ведьма фыркнула досадливо и вернула вещицу Солдату. Пошла по кругу, раздавая баранки с нитки другим ведьмам, и опять они смотрели все на него как одна. — Путь твой через лес и через горы лежит, Весенний Солдат, идти будешь — ноги до крови стопчешь, силу в руках растеряешь, разума последнего лишишься. Подснежники проклятые найдешь — в них же и сгинешь, Королю не донесешь. Но баранки твой брат от сердца тебе пёк, ты мне их добровольно отдал, а значит, повезет тебя слуга мой. Солдат покосился на чахлую ворону, прятавшую голову под крыло. Ворона даже пером не шевельнула. Рассмеялась ведьма всеми двенадцатью ртами, хлопнула в ладоши, и шагнул из леса в круг волк, за ним шедший. И с каждым шагом становился он все больше и толще, пока не подошёл к Солдату, и не оказался выше теленка. Положила Ведьма руку на волка и сказала Солдату: — Ты его в лесу на сгубил, не зарубил, он теперь тебе пригодится. Помчится он по лесам и горам аки птица, и не тронут ноги твои земли проклятой, и сумеешь ты приказ Отчима выполнить — привезешь ему подснежников проклятых для Короля. Поклонился Солдат ведьме, запрыгнул на Серого волка и помчались они через лес, взметая снежную пыль вокруг. Стремительной стрелой летел волк, перепрыгивая через овраги и буераки, через черные ручьи и белые поляны. Три дня и три ночи бежал он без устали, а Солдат сидел на нем как влитой и иногда доставал из котомки баранку-другую, да с волком делился. И остановились они, когда Серый волк одолел две горы и еще половину. Не было склоне ни елок, ни сосен, ни кустиков никаких, только остовы горелые кренились, словно лесным пожаром али драконом их пожгло. Огляделся Солдат, помня наказ не ступать на проклятую землю. Стояли они посреди поляны, и белой дорожкой с нее вверх и вниз тянулись подснежники, маленькие, хрупенькие, чуть покачивавшие головками, хоть и ветра тут не было. Сколько их Отчиму надо было? Что он из них делать планировал? Не венок же венчальный плести королевской невесте? Не на еду же ядовитые цветы пускать? Не в эликсиры колдовские вваривать? Не было у Солдата ответа, с памятью у него вечно беды были. Посмотрел он на Серого волка, но тот, отойдя в сторону от поляны, свернулся в грязный клубок и заснул, спрятав нос под хвостом. Решил Солдат дать волшебному зверю отдохнуть перед возвращением домой и пошел осторожно вдоль тропинки, поросшей проклятыми подснежниками. Вилась она высоко в гору, до входа в пещеру и вглубь словно заглядывала, как будто цветы тянулись в темноту и никак не могли достать. Чувствовал Солдат, что много лет они по лепестку, по травинке сюда забирались. И вспомнил вдруг, как Отчим велел срезать их все — все до единого, и все Королю принести, сколько бы их ни было. Не оспаривал никогда Солдат приказы — не обучен был, но взыграло в нем любопытство — шагнул он в пещеру, посмотреть — куда так цветы попасть стремятся. Вдруг и правда там дракон жил, или хотя бы сокровищницу хранил? Зажег Солдат походный фонарь и двинулся под своды пещеры, и чудилось ему, что проклятые подснежники еще сильнее качаются за спиной его, перешептываются, словно сказать что-то пытаются, но, как ни прислушивался — не мог разобрать ни слова. Через тысячу и еще сто шагов тьма рассеиваться начала — стены засверкали хрусталем, отражая свет фонаря. Приободрился Солдат, заскучавший уже — тяготила его мысль, что подснежникам ни в жизнь, ни до скончания веков вглубь пещеры не забраться. Зашагал веселее, да вскоре остановился резко: вышел он под своды просторной залы, да не хрусталем, а льдом залитой, а в самом центре как на постаменте — огромная глыба, и в ней тело замурованное. И не дракон там был, а богатырь, могучий, беловолосый, юный на лицо. Закололо у Солдата в боку, где никогда не болело. Подошел он ближе, пытаясь рассмотреть богатыря получше, но мешал ему и лед, и дробящийся им свет. Решил он, что ждал Король свои подснежники — и еще подождет, а богатыря достать надобно и похоронить по-человечески, не зря к нему цветы мать сыру землю донести пытались. Достал он из котомки ледоруб и принялся глыбу с богатырем вытесывать, чтоб на свет белый вынести проще было. Сколько уж он им махал — Солдат и сам счет потерял, но застонал, захрустел лед наконец, накренилась глыба, наклонилась, прямо в руки Солдату. Обнял тот ее как младенца и понес к выходу. Чем ближе к выходу подходил Солдат, тем тяжелее становилась его ноша, тянула руки непосильным грузом. Опустил он богатыря во льду на пол и толкать вперед стал, не было сил уже нести. Сто шагов оставалось ему, солнце в небе уже засветилось, когда почувствовал он, что больше не сдвинется с места. Опустился он на глыбу сверху дух перевести, прикрыл глаза и померещилось ему от усталости, будто плывет он куда-то медленно-медленно, как на облаке. Приоткрыл он глаза и обнаружил, что донес богатыря до подснежников, и цветочки по лепесткам передают их обоих на выход, на воздух, на солнышко. Выдохнул Солдат с облегчением, дождался, когда покинут они пещеру, и стек на землю — в буквальном смысле стек: таял лед под ним. Занервничал он, что тело разрушится и похоронить его не удастся, но потом подумал: не зря к нему проклятые подснежники стремились, они его и укроют, и упокоят. Начал он ладони прикладывать ко льду и богатыря оттаивать, глядя как цветы вокруг них скапливаются, подтягиваются, словно все разом собираются, обрадовался даже: срезать их все вместе по приказу Отчима проще так будет. Гладил он вокруг головы, да вдруг почувствовал, как ресницы под ладонью дрогнули, да дыхание кожу защекотало. Понял он, что богатырь во льду живой — и принялся всем телом его отогревать. Скинул и тулуп, и штаны ватные, и рубаху, братьями подаренную, и подштанники — как есть нагим прижался и грел, грел, пока две сильные руки не обхватили его и нос холодный в шею не уткнулся. — Баки, — выдохнул богатырь под Солдатом, и тот погладил его живой рукой по мокрым волосам, чтоб не напугать. Вторая рука у него мертвая была, королевским магом сотворенная, но когда — даже он уже не помнил. Многие ее пугались. — Баки-Баки-Баки, — продолжил звать его на разные лады богатырь, стискивая так, что уже ребра трещать начали. Солдат был не против побыть для него Баки, только у него было задание. Высвободившись из рук богатыря, он потянулся за одеждой, срам прикрыть, но вдруг понял, что и богатырь нагой лежит в облаке подснежников, и так шли они ему невероятно, что Солдат бы имя свое забыл от восхищения, но он его и так не помнил. — Кто такой Баки? — спросил он, продолжив всё-таки одеваться. Богатырю он решил штаны отдать, а сам рубахой обойтись. — И ты кто такой? Богатырь нахмурился, разглядывая брошенные ему штаны и осматриваясь вокруг. Свел брови еще суровее, словно вспоминая что-то нехорошее. Солдат выпрямился перед ним, протянул левую руку по привычке и отдернулся от тяжелого взгляда — не ту руку показал. Богатырь все равно за него ухватился и встал, не отпуская. И штанов не надевая. Солдат смотрел в сторону, думая об Отчиме, а не о сводных братьях, чтоб не опозориться. Богатырь сорвал цветок подснежника и вложил ему за ухо. — Что у тебя за задание? — спросил он. Солдат обвел рукой подснежники и рассказал об Отчиме, Короле и Ведьмах. Достал компас и на богатыря наставил. Стрелка показала в другую сторону. Богатырь задумчиво помычал. Заглянул в пещеру. Отдал Солдату штаны, наклонился, сверкнув солнцем на идеальных розовых полушариях зада, сделал руками загребущее движение, и проклятые подснежники словно клумбой в руках у него поднялись. Махнув головой Солдату, богатырь молча зашагал по тропе в сторону, откуда пришли цветы — вниз, по склону, далеко-далеко, в глубь ущелья, через которое Солдата Серый волк перенес. Богатырь шагал босиком, а подснежники словно залезали сами к нему в руки, собираясь огромным необъятным белым облаком. Солдат шагал за ним, потому что ему нужны были эти подснежники, нужно было вернуться к Отчиму, нужно было напроситься к Королю, чтобы тот наградил его — Солдат столько лет служил Отчиму, но тот его никогда не награждал, даже братьев наказывал, если ловил их. А Солдату совсем мелочь была нужна, он просто хотел, чтобы его отпустили на свободу, он хотел перестать служить, он хотел найти свое имя и жить им, а не быть чьим-то Солдатом. Вот оно — его последнее задание — он возьмёт эти проклятые подснежники и отнесет в королевский дворец, и Отчим скажет Королю, что он один справился, с ним не было ни братьев, ни дружины, и тогда Король ему поможет. Ведь Король добрый, а Солдат хороший. А Отчим — Злой Отчим. Солдат едва не врезался носом в золотую спину богатыря, замечтавшись. Они стояли на дне ущелья. Было ужасно сыро и холодно, и Солдат не понимал, как он не замечал этого, и как этого не замечал богатырь — из всей одежды на том было только белое облако цветов. Они стояли в начале тропы проклятых подснежников, все они были в руках богатыря, кроме самого последнего, росшего меж пальцев давно истлевшего обрубка руки. И рука, и подснежники тянулись в одном направлении — вверх, к пещере, где был замурован богатырь. Солдату стало неуютно. Он смотрел, как богатырь опускается на колени перед останками. Руку следовало похоронить. Неправильно было, что она так лежит, брошенная. И где ее остальное тело? Солдат огляделся. Ущелье было знакомым, как некоторые лица ведьм. Он не хотел знать почему. Он хотел свои подснежники. Ему нужны были его чертовы подснежники. Он нервно дернул руками, то ли пытаясь забрать облако у богатыря, то ли просто пытаясь как-то жестом выразить свое недовольство. Кости на земле шевельнулись. Солдат в ужасе отшатнулся — что если рука принадлежала умертвию, и всё оно сидело под землей, ожидая удобного момента напасть?! Он схватил богатыря за шею и дернул к себе, спасая от нападения. Они рухнули в облаке взметнувшихся в воздух цветов и прокатились пару метров до ближайшего камня. Солдат настороженно смотрел на подозрительную руку, выставив в ее сторону арбалет. Богатырь под ним мелко трясся. Он только растаял, вдруг вспомнил Солдат, нужно было с ним поласковее. Рука больше не шевелилась, и он рискнул отвести от нее взгляд. Богатырь беззвучно смеялся, распахнув алый рот, из его глаз катились слезы. Он лежал, одной рукой сжав рубашку Солдата в кулаке, а второй цеплялся за рассыпавшиеся цветы. — Ты точно Баки, — просмеявшись, сказал богатырь. — А я — Стив. — Почему? — растерянно спросил Солдат. — Только Баки будет спасать Стива. Богатырь Стив фыркнул и медленно выпрямился, превращаясь в огромного горного льва с золотой гривой. Он был выше Серого волка раза в два. Солдат согласился, что такой сам спасет кого угодно. Однако и ему понадобилась помощь — без солнца в пещере даже Золотой лев оказался беспомощен. Солдат оглянулся на подснежники. Тот, кому принадлежала мертвая рука, знал об этом. И много лет стремился подняться вверх по склону и добраться до вросшего в лед богатыря. Он посмотрел на свою руку. Когда он сорвался со скалы, Стив остался один. А без Стива и Баки остался один. По одному у них ничего путного никогда не выходило. А Отчим приказал ему вырубить проклятые подснежники. Потому что их проклятие было направлено на него. Солдат Баки ласково погладил кости своей старой руки, собрал подснежники, сел на Золотого льва Стива, и они полетели в королевский дворец — и домчались они так быстро, что ни один цветок завять не успел. И пусть Король о подснежниках слыхать не слыхивал и Солдату собирать их не приказывал, он все равно наградил его за добрую службу, подарив свободу от власти Отчима, который бросил один взгляд на Золотого льва у себя на пороге и тут же упал замертво. Заботы о хозяйстве приняли на себя сводные братья Первый и Второй, а Солдат Баки, отгуляв на их свадьбе, ушел на долгожданную пенсию. Они с Золотым львом поставили домик на краю леса и выращивали самые разные цветы, потому что Баки был вовсе не солдатом, а горной нимфой, а ведьмы из леса были всего одной ведьмой, а волк и ворона были просто волком и вороной, и все они не любили метившего на королевский трон снежного тролля, который отобрал Баки у руки и превратил в Солдата. Но теперь, когда его не стало, больше никто не мешал им всем пить цветочный чай с баранками, слушать уханье филинов, считать звезды и жить. Долго и счастливо.