Одуванчики

Рома, задумчиво улыбнувшись, посмотрел на прячущийся за облаками полумесяц. Звезды игриво подмигивали ему с ночного неба. Холодный ветер нежно лизнул голую шею, от чего Пятифанов поёжился. Выпустив облачко дыма, он затушил сигарету, оставляя бычок в помятой баночке из-под кофе. Рома полной грудью вдохнул морозный воздух. Впервые за многие годы он был по-настоящему счастлив. Настолько, что думать не хотелось ни о чём. Казалось, стоит ему протянуть руку, и его пальцы коснутся какой-то безумно далекой галактики. Антон рассказывал ему о Туманности Андромеды. В тайне от родителей, они забрались ночью на крышу дома Петровых, ещё не успевшую остыть после невыносимо жаркого летнего дня. Тоша показывал ему картинки в книжке, светя старым фонариком, а после, взяв его руку в свою, указывал ей же куда-то в небо. Оно было невообразимо высоким, необъятным, сплошь усеянным звёздами, как осколками разбитого бриллианта. Но как Рома не старался, Андромеду он разглядел совсем не в небе. Она была гораздо ближе, всего в нескольких сантиметрах, в глазах, что смотрели на него с детским обожанием и совсем не детской любовью. – Ром, если докурил, закрой окно, пожалуйста, а то холодно. – Антон, забравшись с ногами на стул, решал какую-то задачу, на которую Пятифанов и посмотреть-то боялся. – Замерз, зайчонок? – усмехнувшись, спросил он, закрывая окно и задергивая шторы. – Давай согрею. Рома подошёл к Антону со спины, обнимая его за шею и зарываясь носом в густые светлые волосы. Его руки нежно коснулись груди Петрова, сминая тонкую ткань домашней футболки. Шумно втянув воздух, он вдохнул родной запах, напоминающий аромат полевых цветов и садовых яблок. Каждый раз, обнимая Тошу, он зажмуривал до боли глаза, а потом боялся их открыть. Боялся, что Антон растворится в воздухе, как будто его никогда и не было. А Рома снова останется один в этом забытом Богом посёлке на краю земли. Но Петров каждый раз лишь тихонько смеялся, кладя свои красивые, нежные руки на грубые и мозолистые руки Пятифанова. – Я почти закончил, Ром. Подожди еще немного, – он сплел их пальцы и, чуть наклонившись, оставил на Роминой ладони поцелуй, едва прикасаясь губами к коже. – Твои родители уже спят, и Оля тоже. А ты все сидишь над заданием этой престарелой жабы. – Эта, как ты говоришь, жаба ни в какую не хочет ставить тебе тройку в четверти. Принесёшь ей в понедельник решенную задачу, объяснишь, как ты, а вернее я, её решил, и её ледяное сердце обязательно растает. – Антон говорил вполголоса, чтобы не разбудить никого, но Рома находил этот шёпот безумно чарующим, от чего его сердце пропускало очередной удар. Когда он смотрел в серо-зелёные, как северный лес, глаза, он забывал обо всем вокруг, сходя с ума и полностью отдаваясь их светловолосому обладателю. – По-моему Антарктида растает быстрее, вот серьёзно, блять. А эту глыбу никакое глобальное потепление не возьмёт. – он задрал Антонову футболку, касаясь впалого живота. – Вот и проверим. Правда, Ром, мне нужно дорешать. Сдавшись, Пятифанов выпустил из объятий Петрова и упал на его кровать. Здесь рядом, на полу, лежал приготовленный для Ромы матрас, но они оба знали, что никто им сегодня не воспользуется. Это было нужно лишь для отвода родительских глаз. Комната Антона была образцом уюта и тепла, которого Роме иногда очень не хватало. Книги, которым не было числа. Рисунки и его, и Оли, и даже несколько Роминых. На полочке стоял букет высохших ромашек в баночке, заляпанной акварелью. Пятифанов сначала был удивлен, узнав, что его скромный подарок не собираются выбрасывать, а после чуть не заплакал от того, насколько это оказалось ценно для них обоих. Последнее время он все чаще оставался у него, сбегая от холодных стен собственного дома, где царили лишь ненависть и бесконечный алкогольный смрад. Карина и Борис тоже не были образцовыми родителями. Их постоянные скандалы уже порядком надоели даже Пятифанову, чего уж говорить о Петровых. Как только снизу снова раздавался шум, Оля прибегала к ним, и они ночевали втроём, став друг для друга настоящей семьёй. Лёжа на кровати, Рома рассматривал Антона, думая, в какой момент все так закрутилось. Скажи ему кто-нибудь ещё год назад, что он влюбится в какого-то зашуганного ботана, он бы превратил его лицо в месиво. Но сейчас он с небывалой нежностью смотрел на пряди волос, отдающих золотом в свете настольной лампы. Смотрел на чуть сутулую спину, на тонкую шею, виднеющуюся из-под растянутого воротника старой футболки. Петров развернулся, кладя руки и голову на спинку стула. Пятифанов неосознанно подался вперёд, едва заметив на себе заинтересованный хитрый взгляд, и уселся на край кровати. – Ну и на что мы так уставились, Роман? – его тёплая улыбка нежнее летнего солнца согревала сердце Пятифанова. Как будто с появлением Антона в его жизни наконец-то закончилась суровая зима. – Ангела… Увидел… – прошептал он неуверенно. Рядом с ним хулиган становился робким и стеснительным. Даже Бяша иногда смотрел на друга косым взглядом, на что тот стыдливо отворачивался, а потом, резко нахмурив густые тёмные брови, угрожающе зыркал на него. Бяша же лишь закатывал глаза, думая о чем-то, известном лишь ему одному. Щеки Антона порозовели. – Я вроде как закончил… – прошептал он, неотрывно следя за леденисто-синим взглядом напротив. То было бездонное море, что своими волнами разбивало в пыль скалы. Безграничный космос, таивший в своей невообразимо далекой темноте тайны вселенной. Стоило Роме лишь посмотреть на него, как по спине проносился холод, но только встретив его, Антон впервые ощутил, насколько тёплыми могут быть лучи тонущего в багровом закате солнца. Сколько раз он оставался здесь, не желая размыкать их рук? Их связь была столь хрупка, что, казалось, растает как утренняя роса, стоит им лишь на мгновение отвернуться друг от друга. И оба более всего боялись этой связи лишиться. Антон медленно слез со стула, начиная шелестеть тетрадями. Однако не прошло и трех секунд, как его талию обвили крепкие руки. – Все, хватит, бросай свои учебники. – прохрипел Рома ему в самое ухо. – Какой ты нетерпеливый, Ромка… – он шумно вздохнул, чувствуя, как его уха касаются ромины зубы. Укус, а следом, словно неловкое извинение, тёплый язык. Мозолистые пальцы, пробравшись под футболку, нежно касались выступающих рёбер, пока спина Антона прижималась к широкой груди. Горячие поцелуи спускались ниже, к шее, где оставили несколько красноватых пятен, а после Рома коснулся оголенных ключиц, слегка оттянув воротник. – Ром… – старательно сдерживая стон, прошептал Петров. – Что такое, Зайчик? Антон молча развернулся в роминых объятиях, скользя пальцами по его лицу, зарываясь в темных волосах. Сознание медленно покидало его – парень растворялся от ощущения горячего дыхания на своей коже, от грубых рук, что были нежнее шёлка. Только для него, только с ним. Они всецело принадлежали друг другу. Потянувшись за поцелуем, Антон промахнулся, попадая в подбородок, покрытый едва заметной щетиной. Рома сразу же аккуратно обхватил руками его лицо, приподнимая и касаясь губ. Каждый раз, целуя Антона, он чувствовал себя птицей, впервые расправившей крылья. Чужие губы всегда были тёплыми, нежными в противовес сухих и обветренных губ Пятифанова. Их тела горели от взаимных касаний везде, куда они могли дотянуться. Рома зарывался в золотистых волосах, пока руки Антона крепко вцепились в его спину, сминая ткань затертой майки. Сердца бились, как сумасшедшие. Когда воздух в лёгких закончился, голова Петрова упала на ромино плечо. Несколько секунд, и он почувствовал, как с него стягивают футболку. Как только она упала на пол, Пятифанов нежно толкнул Антона на постель, ставя колени по бокам от него и нависая сверху. Его любимый завороженно смотрел снизу вверх на то, как Рома сам стаскивает с себя одежду, отбрасывает её в сторону, оставаясь в одних спортивных штанах. Антон не мог оторвать взгляд от Роминого тела, что в тусклом свете настольной лампы было похоже на величественную статую. Несмотря на юный возраст, он имел идеальную физическую форму, чему способствовали постоянные тренировки и занятия боксом. Мышцы переливались золотом в полумраке комнаты. Горящие глаза сейчас напоминали волка, загнавшего добычу. Глядя на своего Ромку, Антон из раза в раз терял рассудок, полностью отдаваясь его грубым и одновременно нежным, любящим рукам. – Нравится? – игриво улыбаясь спросил Рома. Как будто ему не был известен ответ, читаемый в одном лишь голодном взгляде. – Долго ещё меня мучить будешь? – Антон провел рукой по бедру, на котором все ещё были спортивки, а после, схватившись за резинку, медленно потянул её вниз. – А зайчику не стыдно руки распускать? – А зайчик тебе попался достаточно наглый, – его рука смело нырнула под резинку трусов, – чтобы сделать так. Антон улыбнулся, а Рома прикусил губу, чтобы не застонать. Наклонившись, он провел языком по тонкой шее, изредка чуть прикусывая и оставляя затем мимолётный поцелуй. Кожа Петрова напоминала белоснежный шёлк, красноватые пятна на котором распускались багровыми цветами. Пятифанов спускался все ниже, обводя языком каждый сантиметр чужого тела. Антон дрожал и извивался от чувственных ласк любимого. Дыхание прерывалось, а кровь закипала от ощущения трепетных касаний. Остановившись над впалым животом, Рома посмотрел на Петрова, встретившись с глазами, наполненными страстью и безумным желанием. Хищно улыбаясь, он сжал ладонью через ткань домашних шорт возбужденную плоть. – Ром, пожалуйста… – просипел Антон, запрокинув голову и сжав простынь. – А волшебное слово? – Пятифанов надавил сильнее, вызывая сдавленный стон. – Прошу, Ром, сделай это уже… – Сделать что, зайчонок? – Блять, Ромочка, не издевайся надо мной. – парень, двинув тазом, потерся о чужую руку. После чего Рома наконец избавил его от мешающих тряпок. Ромин язык напоминал раскалённую магму. Несколько круговых движений снизу вверх, и сознание Антона окончательно покидает. Мысли разбегаются прочь. Всё, о чем сейчас получается думать – это горячий пятифановский рот, и его руки, оглаживающие живот, бедра, ноги – все, до чего он мог достать. За время их отношений, Рома научился делать это так, что Петров буквально умирал от наслаждения, сжимая зубы и зажмуривая глаза. Он водил языком, аккуратно касался зубами, помогал рукой. Все быстрее и быстрее, пока Антон не простонал, вовремя закрыв себе рот рукой. – Как себя чувствуешь, Тошик? – с его губ тянулась тонкая ниточка слюны. Смотрит, не отрываясь, как дикий зверь. Грудь Антона вздымается и опадает, он медленно приходит в себя. Это ещё не конец. Они только начали. – Я в порядке. Рома отходит от кровати, на ходу снимая спортивные штаны вместе с трусами. Антон невольно засматривается на красивые ноги. – Готов? – спрашивает Пятифанов, держа в руках небольшую шайбу вазелина. – Да. – говорит Антон одними губами, почти беззвучно, но Рома его слышит. Едва Петров почувствовал Ромины пальцы, его на мгновение сковал страх. Так было и в первый раз, и во все последующие, однако Пятифанов ни разу не причинил ему боли. Один его нежный взгляд, и все проходит. Петров ему всецело доверяет. – Расслабься, зайчонок. – Рома не простит себе, если навредит. Антон старается развести ноги как можно шире. Два пальца скользнули глубже. Движения Пятифанова отзывались приятным тянущим чувством внизу живота. Близость с Ромой всегда оборачивалась бурей самых разных эмоций, которые тысячами игл впивались в тело. С каждой секундой ощущение связи с внешним миром таяло, как снег под апрельским солнцем. К двум пальцам добавился третий, Рома нависал сверху, ни на секунду не разрывая зрительного контакта. Даже если вида парень не подаст, глаза его выдадут. Едва Пятифанов заметит, что Антону больно, он непременно перестанет. Его Тоша. Его нежный лесной василёк с бело-голубыми лепестками. Его храбрый зайчонок, чьё благородство и бесконечная доброта были источником всех роминых сил. Все его стремления и желания неизменно сходились к Антону. Иногда Рома считал себя одержимым безумцем. Но какая разница, если безумны были оба? Петров выгнулся в спине, запрокидывая голову. С его губ слетел тихий стон. Пальцы уже свободно двигались внутри. Почувствовав на мгновение пустоту и лёгкий холод, пробежавший снизу вверх по позвоночнику, Антон посмотрел на Рому. – Сейчас, зайчонок. Подожди немного. – прошептал Пятифанов. Ожидание томительной волной растекалось по телу, вызывая дрожь, заставляя пальцы непроизвольно сгибаться. Несколько неуверенных движений, и голова Антона идёт кругом. Насколько Рома был нежен с ним, как он боялся навредить. Словно Петров был мотыльком, а Пятифанов – бушующим пожаром. Войдя до конца, Рома остановился, давая привыкнуть. Аккуратно коснулся впалого живота, провел пальцами до груди. Из-за того, что Антон лежал на спине, было несколько неудобно, но более всего Роме нравилось видеть лицо любимого, ловить его томный взгляд, замечать капельки влаги, стекающие со лба. Видеть, как приоткрываются его губы, беззвучно шепча ромино имя. Это заводило сильнее самого красивого тела. С каждой минутой Рома двигался все быстрее, выбивая из Антона воздух. Видя, что Петрову нравится, он сам наконец отключил сознание, полностью отдаваясь страсти, связавшей их воедино. Они видели лишь друг друга, забыв о мире вокруг. Ничто более не имело значения, пока они рядом, пока переплетены их пальцы. – Тоша… Какой же ты невероятный! – прохрипел Рома осипшим голосом. В горле пересохло, но сейчас его это не волновало. Пальцы, что блуждали по бледному животу Антона, спускались чуть ниже, двигаясь в такт движениям бёдер. Сам же он подался корпусом вперёд, почти ложась на Петрова сверху. Прикрыв глаза, он не глядя нашёл чужие искусанные губы, накрывая их своими. Тёплый язык проник в податливый рот. Антон тут же обхватил Ромину спину, оставляя на ней несколько царапин. Несильный укус – и Рома тихонько шипит. Ему нравится, когда его зайчик совсем немного груб с ним. Антон же нежно зализывает место укуса. Ещё несколько толчков, и обоих накрывает волной наслаждения. Рома, приподнявшись на руках, смотрит в глаза Петрова, пытаясь перевести дыхание. Их сердца бешено бьются. Грудь Антона часто вздымается и опускается. Он немного дрожит, как настоящий лесной зверёк. Рома никогда ранее не был так счастлив, как в минуты их единения. Когда весь остальной мир растворялся без остатка, оставляя только их двоих посреди безграничной звёздной пустоши. – Все хорошо, зайчонок? – спросил Рома, беря Петрова за руку. – А разве может быть иначе? – Антон устроил голову на груди Пятифанова, – Пока ты рядом, мне не может быть плохо. Рома посмотрел в потолок, глупо улыбаясь. Чем он заслужил такого человека, как его Тоша? Думать сейчас ни о чем не хотелось. Около часа они лежали в полной темноте, разговаривая обо всем на свете. Так проходила каждая их совместная ночь. Антон утыкался носом в Ромину шею, а Пятифанов нежно гладил его по волосам. За окном медленно кружил снег. Все село погрузилось в сон, и только двое влюблённых парней не спали, наслаждаясь мгновениями, когда никто их не трогал, и можно было не бояться того, что их тайна всплывёт. Что их хрупкое счастье разобьётся на миллион осколков, потому что другие считали его противоестественным. Рома сам так когда-то считал, и знал что с ними сделают, если узнают. Не узнают. Он не допустит. Никому не позволит обидеть его любимого зайчонка. – Что? – задумавшись, Пятифанов не услышал что ему говорил Антон. Состроив смущённое лицо, он виновато посмотрел на Петрова. – Я говорю, что по лесу скучаю. По нашей поляне с одуванчиками. – парень мечтательно прикрыл глаза, выводя пальцем узоры на роминой груди. – Помнишь, как я тебе там одуванчик в рот засунул? И не только одуванчик… – тычок в бок, заставивший Рому недовольно ойкнуть. – Дурак, блин. Я потом полчаса отплевывался от него. – От одуванчика или… Молчу. – Пятифанов даже в темноте заметил, как блеснули чужие глаза. Антон засмеялся, прикрывшись ладонью. Рядом с Ромой было так легко, что все происходящее казалось сном. Моргни – и он снова окажется на пути в школу, будучи новеньким «6В» класса. Один, посреди густого и жуткого леса. – Ром? – Что, зайчонок? – Мы ведь не расстанемся? – Петров сам не знал, зачем это спросил. Будущее было неясно им обоим. Но услышать обещание Ромы всегда быть вместе было необходимо. Иначе его съедал ни с чем не сравнимый страх. Вместо ответа Антон почувствовал, как широкие ладони касаются его тела. Рома резко приподнялся и принялся щекотать парня, который тут же начал изворачиваться. – Ром, прекрати! Мы же разбудим всех! – изо всех сил сдерживая смех, прохрипел он. В следующую секунду Рома уже трепетно целовал его. Это был совсем другой поцелуй. Без страсти, без переплетения языков. Почти невинный. Таким же был их самый первый. На той самой поляне, в вихре летящих вдаль одуванчиков. Отстранившись, Рома провел носом по щеке Антона, склоняясь к уху. – Я вас люблю, — хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, – смущённо прятал глаза, борясь с чувством непонятного стыда. Он впервые учил стихотворение. Только потому что не умел красиво говорить сам, но более всего хотел рассказать Антону, как сильно он его любит. – И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь! Мне не к лицу и не по летам… Пора, пора мне быть умней! Антон удивлённо смотрел на Рому, красноту щёк которого видно было даже в темноте. С каждым словом он говорил все увереннее, неотрывно следя за взглядом зелёных глаз. – Но узнаю по всем приметам Болезнь любви в душе моей: Без вас мне скучно, — я зеваю; При вас мне грустно, — я терплю; И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как я вас люблю! Несколько раз Пятифанов запнулся, но быстро вспомнив текст, продолжал. На последних словах он невесомо коснулся пряди светлых волос, отводя её в сторону. Антон улыбался самой чистой и невинной улыбкой из всех, что доводилось видеть Роме. Он не может её потерять. – Красиво… Неужели сам написал? – В книжке прочитал, у Полины. Это Пушкин вроде. – Пятифанов снова лёг рядом, обнимая Антона. – Я так не умею. Рома несколько дней рвал из тетради листы, сплошь исписанные неудавшимися словами. Все было не то, сколько бы он не пытался. Антон зевнул, устраиваясь на широкой груди и переплетая пальцы. Слушая, как бьётся Ромино сердце, он закрыл глаза. У обоих было тепло на душе, где долгое время бушевали ветра, занося все колючим снегом. – Спокойной ночи, Ром. – Спокойной ночи, Зайчонок. **** Рома смотрел, как тучи быстро наползали на едва начавшее розоветь небо. Школу они прогуляли, сбежав в лес. Но если утром Пятифанов был весел и беззаботен, то чем ниже опускалось солнце, тем тревожнее ему становилось. В спину прилетел снежок, а сразу после раздался заливистый смех Антона. – Тош, давай быстрее вернемся. – сказал Рома, нахмурив брови. – Что-то случилось? Ты как-то резко помрачнел. Пятифанов задумчиво посмотрел куда-то в чащу. – Нет, ничего, я просто устал. Давай, резче. Минут пятнадцать, что они шли, никто не сказал ни слова. Антон пытался понять, что послужило причиной резкой смены настроения Ромы, а он сам встревоженно вглядывался в даль. На душе было неспокойно, а интуиции Пятифанов привык доверять. Тишину разрезал крик взлетевшего ворона, а следом за ним раздался протяжный свист. Рома резко посмотрел в сторону звука. Сначала он никого не заметил, но через несколько секунд из-за дерева вышла громоздкая фигура. Антон хотел было отпрянуть от Пятифанова, но тот лишь сильнее прижал его к себе, неотрывно следя за бывшим членом его банды. – Так, так, так… – растягивая слова промычал Семён, – а кто это тут гуляет в такое время? – Уебывай, куда шёл, – сквозь зубы сказал Рома. Бабурин выглядел слишком самоуверенным, что не могло не настораживать. Хотелось верить, что он просто обезумел от злости. – Не ожидал, Ромыч, что ты у нас в пидоры подашься. – Семён хищно усмехнулся, обнажая пожелтевшие зубы. Он медленно вышел на дорогу и встал перед ними в нескольких метрах. Даже сейчас он боялся подойти ближе. – А тебя это ебать не должно, свинья! – Пятифанов сжал кулаки. Возможно, начни он все отрицать, ему бы и удалось убедить тупоголового одноклассника, что между ним и Антоном не было ничего, что выходило бы за рамки дружбы. Однако, дрожащий, как осиновый лист, Петров выдавал их с потрохами. – Даже не верится… Сам Пятифан ебётся с парнем. А может ты ещё и снизу, а? Расскажи, он ебал тебя? – Иди нахуй, Сёма, пока я тебе ноги не сломал. – Рома старался говорить ровно, но мерзкий червячок страха уже зашевелился в желудке. – Не советую мне дерзить, педик. А то о вас всё село заговорит. – из его глотки вырвался мерзкий хрюкающий звук, после чего он харкнул Роме под ноги, едва не попав тому на ботинок. Антон стоял рядом, не понимая, что делать. Ощущать свою беспомощность было отвратительно. – Только попробуй, и я тебя живьём закопаю. – Нет, ну ты вот скажи, чем он лучше баб? Сосёт пиздато? Или дырка уже? – Бабурин полностью игнорировал любые угрозы, чувствуя себя хозяином ситуации. Больше Пятифанов с его крысой ему ничего не сделают. – Иди нахуй. – повторил парень, сжимая кулаки. Злость закипала в голове. А вместе с ней растекался и страх, в большей степени за Тошу, нежели за себя. – Я не по хуям, Ромочка, в отличии от тебя. Своей улыбкой Бабурин напоминал шакала, который впервые почувствовал превосходство. Его глаза горели желанием отомстить за все унижения, ну и, само собой, просто поиздеваться. – Ну ты, уёбок, напросился! – выплюнул Рома и двинулся в сторону Семёна, однако взглянув тому за спину, резко затормозил. Из-за деревьев на дорогу вышли ещё пятеро парней. Антон их видел впервые, а вот по глазам Пятифанова было ясно, что он узнал в них старых знакомых. – А я не верил… – протянул один из них. – Да никто не верил, блять. Надо же, главный борец с пидорасами сам им и оказался, походу Полина была просто прикрытием. – Точно, ебать. Теперь Антон стоял в настоящем ужасе, неосознанно прячась за спиной Ромы. Чего они хотели? Почему их так много? Неужели это бывшие Ромины друзья? – Хуле вам всем надо? – прошипел Пятифанов. – Ну как же, Ромыч? Ты ведь сам учил нас, что петушков надо наказывать, помнишь? Вот мы и хотим наказать. – самый высокий из пятерых, с кудрявыми рыжими волосами, что торчали из под ушанки. Его мерзкий голос напоминал скрип пенопласта по стеклу. Глаза горели, как у хищника, загнавшего добычу. На лес все сильнее опускался полумрак. Начинался едва заметный редкий снегопад. Было тихо. Антон, бледный, как мраморная статуя, наблюдал, как хулиганы во главе с Семёном, медленно двинулись по сторонам, окружая их. Как дикие животные на охоте. Он должен защитить Рому. Внезапная мысль пронеслась в голове. Свои силы Петров полностью осознавал, против такой толпы он ничто, но если придётся, он закроет Пятифанова собой, как живым щитом. Нужно было собраться. Без увечий их точно не отпустят, это было ясно. Остаётся лишь не растерять остатки чести. А один из парней тем временем резко дернулся в сторону Ромы, нанося первый удар тому в живот, но Пятифанов легко от него ушёл. Бить в ответ он не спешил, все ещё надеясь уйти с меньшими потерями. Тоша. В голове был только его нежный смех. Только его родные глаза, с любовью смотрящие на него. Нельзя допустить того, чтобы Зайчик пострадал. Если потребуется, Пятифанов будет бить до последнего, но пока была возможность этого избежать. Второй удар пришелся со спины, от чего Рома зашипел и покосился, кое-как устояв на ногах. Тут же по лицу прилетел чей-то кулак. – Рома! – крикнул Антон, подавшись вперёд, но двое, что стояли рядом с ним, тут же схватили его за руки, потянув назад. Петров начать брыкаться, но крепкий хват поперёк груди не давал сдвинуться с места. Его самого пока не били, заставляя смотреть на то, как Рому держат уже трое, пока Семён лично наносит удары тому в живот. Услышав Тошин крик, Пятифанов изворачивается, отталкивает Бабурина ногой. Резко откидывает голову назад, затылком разбивая нос держащему его парню. Освободив одну руку, он легко сбрасывает второго, параллельно нанося удар коленом между ног третьему. Нечестно, но сейчас это было неважно. Подбежав к Антону, Рома кинулся на одного из парней, вырывая Тошу и отбрасывая его назад. Поваленный на снег противник едва успевает закрыть лицо руками, как на него обрушивается Ромин кулак. Прижав его коленями к земле, Рома несколько раз ударил в голову, впечатывая её в снег. Все знали, что Пятифанов в ярости страшнее бешеной собаки. Но их было шестеро. – Рома, обернись! – крикнул Антон, видя, как вся толпа кидается на него сзади. Отточенным движением Пятифанов вытаскивает из кармана нож, замахиваясь на подбежавших. Но стоило только ему развернуться, как лежащий на земле парень хватает его за шею, сжимая изо всех сил. Рома замахал руками. – Держи его, блять! – Семен подбежал и ногой выпнул нож из Роминых пальцев. Тот лишь зашелся кашлем, все ещё пытаясь оторвать от себя тяжёлую руку держащего его хулигана. Воздуха стало не хватать. Перед глазами поплыло, и только голос Антона не давал сознанию покинуть его. Кое-как извернувшись, Пятифанов вырвался и откатился вбок, где лежала его бабочка, но там уже стояли двое. Несколько ударов тяжёлыми ботинками, и Рома обмяк. – Заканчивайте с ним! – Семен смотрел, как победитель, наконец отомстивший за все, – Щас будет самое интересное. Рома стоял на коленях, поддерживаемый под руки с двух сторон. Из носа и рта вытекала кровь. Все лицо было в ссадинах, а вокруг глаза расплывалось фиолетовое пятно. – Отпустите его, суки! – Петров попытался ударить того, кто его держал, но его быстро развернули и всадили колено в живот. Выплюнув на снег сгусток крови, Антон крикнул снова. Рома попытался дернуться, но безуспешно. Они проиграли. Их было слишком много. Бабурин подобрал бабочку, аккуратно вытирая с неё снег своими уродливыми жирными пальцами. – Ну вот и все, Ромыч. – лезвие скользнуло по горлу, оставляя там красную борозду. Не до крови, то был скорее жест унижения, метка победителя. – Убери от него руки, свинья! – Антон вырывался, как мог, игнорируя удары. – Заткните его, блять! – рот Петрова зажала широкая ладонь, от чего тот отчаянно замычал. – Заебал уже, крысеныш. Холодный ветер все яростнее метался среди голых деревьев. Снег под ногами хрустел, как чьи-то кости в мясорубке. Когтистые ветви тянулись к ним, норовя разорвать на куски. Чёрные фигуры, как восставшие мертвецы стояли на лесной дороге в ожидании приказа Лича. А Семён упивался властью. Его заклятый враг стоит перед ним на коленях, а тот, кого он больше всего любит, за этим наблюдает. – Ну так что, Ромыч? Чем твоя шлюшка лучше? Нам всем интересно. Пятифанов молчал, с ненавистью смотря на Бабурина. Если бы он мог убить его одним лишь взглядом, свинья бы уже хрюкала, захлебываясь собственной кровью. – Отвечай мне, урод, блять! – снова кулак в челюсть. Рома услышал, как хрустнул его зуб. Он бросил взгляд на Тошу. Того пока не трогали, лишь держали, зажав ему рот. А Семён пусть хоть руки сломает об его ебальник, ни криков боли, ни мольбы, ни ответов на его ебучие вопросы Бабурин не дождется. Вместе с осколками зуба, Рома сплюнул кровавую слюну Семену на ботинок, от чего тот закипел, как чайник на плите. – Ах ты сука, блять! Я тебя это языком слизывать заставлю, уёбок! – Рома на это лишь криво усмехнулся, на что Семён с силой пнул его в живот, заставляя согнуться, а к спине сразу же прижалась подошва тяжёлого армейского ботинка, впечатывая Пятифанова лицом в собственный плевок. – Ты думал, я шутить с тобой буду, хуесос?! Давай, чтобы блестел, блять! Один из парней схватил Рому за волосы, сильнее вжимая в потертую влажную кожу. – Да, Пятифанов, не ожидали мы, что ты так опустишься. – Семён вырвал ногу, от чего Рома ткнулся лицом в снег, и отошел назад. – Может отсосешь мне, а? Ты же это любишь наверно. – Откуда ты узнал? – говорил Рома твердо, как бы сложно ему не давалось. Никто не увидит его сломленным. Особенно Бабурин. – Птички напели, Ром, птички. Точнее одна конкретная птичка. Весьма, как оказалось, наблюдательная. – И кто же это? – А вот это, Ромочка, самое интересное. – Семен наклонился к нему почти вплотную, обдав его вонью из своей пасти. От дерева за его спиной отделилась ещё одна тень, до этого момента лишь наблюдавшая за действием на дороге. Рома вгляделся в вечерний полумрак, и стоило ему различить черты лица вышедшего к ним человека, как сердце болезненно укололо. Что-то в нем разбилось на миллион осколков в одно несчастное мгновение. – Бяша? Бурят молча вышел на дорогу, остановившись перед Пятифановым. Он смотрел на друга стеклянным взглядом. А считал ли Бяша его другом? Рома знал его с шести лет, но никогда не видел в таком состоянии. Игорь никогда не смотрел на него так. Равнодушно, отстраненно, с едва заметной ноткой презрения. Подул ледяной ветер, заставляя кости внутри покрыться коркой колючего инея. – Нахуя, Бях? – прошептал он одними губами. Бяша молчал. Он переводил взгляд с Ромы на Антона секунд тридцать, которые Пятифанову показались обратным отсчётом до его расстрела. – Не по-пацански, Ромыч… – выдавил он из себя наконец, отворачиваясь в сторону. Не хотел смотреть на него. Или же ему было стыдно. Рома не понимал. – Мы, блять, из одной тарелки жрали! От ментов вместе убегали! Я твою шкуру спасал столько раз, до скольки ты досчитать не сможешь, Бяша, блять! – в глазах стало мокро, только уже не от крови. Рома ударил кулаком в землю, оставляя на снегу багряные разводы. Голос предательски срывался. Предательски… – Извиняй, Ром… Мне с пидорами не по пути. – он отошел в сторону, больше не желая видеть человека, которому доверял когда-то больше, чем самому себе. – Я тебя братом считал, сука! – крикнул Рома, прежде чем рухнуть на снег, покорно склоняя голову. Бяша лишь развернулся и молча ушёл. Сбоку послышался тихий крик и следом за ним отборный мат. – Рома! – Антон вырвался и подбежал к Семену, врезаясь в него всем своим весом. От неожиданности тот покосился, но на ногах устоял. Петров же упал на колени рядом с Ромой, рукавом вытирая кровь вперемешку со слезами с его лица. Он смотрел на любимого, вглядываясь в пустоту его глаз. Пятифанов не двигался, лишь тихо всхлипывал, прижимаясь к Антону. – Какого хуя, Женёк?! Хуле он нам драму срывает? – Этот заглотыш меня укусил! – парень потирал руку, тихо шепча ругательства. – Так выломай ему зубы нахуй! Антона снова схватили за руку, на что Пятифанов дернулся, пытаясь его удержать. – Не смей его трогать… Шакал! – прохрипел Рома, снова сплёвывая кровь. Семён посмотрел на Антона несколько секунд, а после, казалось, даже небо еще сильнее потемнело от его безумной желтозубой улыбки. – Этот стойкий дохуя, его мы можем пиздить хоть до утра. Тащите сюда белобрысого. – Не смейте! – закричал Рома. Но отчаянно вырывающегося Петрова уже тащили к Семену. – Крепче его держите, пусть смотрит. Рома как будто бы с новыми силами пытался освободиться. Словно обезумев, он не обращал никакого внимания на удары, что сыпались один за другим. Он должен спасти Тошу! Больше у него никого не осталось. Четверо парней изо всех сил удерживали его, пока пятый вместе с Семеном рвали на Антоне куртку. Тот кричал и брыкался, но сил ему не хватало. Сталь ножа коснулась обнажённой кожи, оставляя горячий след, что на декабрьском морозе вгрызался в тело ещё сильнее. Петров сжал зубы. Главное не кричать. Нельзя дать Семену то, что он хочет. Нож вошёл чуть глубже возле ключицы. Кровь потекла вниз, пропитывая остатки одежды. Резкий удар в живот, и Антон сам насаживается на лезвие, издав болезненный крик. – Тоха! – прорычал Пятифанов, едва не вырываясь. На нем уже не было живого места. Десятки ударов со всех сторон, разбитое лицо, содранные пальцы. Но он был обязан выстоять ради Тоши. Он должен его спасти! Нож врезался в тело, оставляя за собой паутину глубоких порезов. Вся грудь, плечи, живот были алыми от холода и крови, что уже медленно капала в снег. Крики Антона эхом гуляли в голове Пятифанова. Своих собственных криков он не слышал, ударов не чувствовал. Все смешалось, и только Антон маячил перед глазами, изредка заслоняемый тушей Семена. – Интересно, а в постели он так же стонет, а, Ромка? – Бабурин издал булькающий смех. Рома замер, смотря на свинью. Чёрная ненависть застилала глаза. – Чтоб ты сдох в канаве, сука… Чтобы сгнил в своём же говне… – Тоша упал в снег рядом. Больше его никто не держал. – Давай, Ромочка, говори. Я с удовольствием тебя выслушаю. – скалился, как бродячая собака. – Ты нихуя не способен сделать самостоятельно, можешь только прятаться за чужими спинами! Ты в жизни бы не вышел против меня один на один, обоссался бы. – глаза Пятифанова наливались безумием, страхом за жизнь Тоши, ненавистью к Семену, к этим уродам, что столпились вокруг посмотреть, как свергли их главаря. – Ты самое жалкое ничтожество, из всех, кого я знаю. – Чо ты сказал, сука?! Я ничтожество? Это ты сейчас стоишь передо мной на коленях, размазывая сопли. А я теперь займу твоё место, теперь уважать и бояться будут меня! – Тебя никогда не будут уважать, тупица, блять! Уважение нужно выгрызать годами. Думаешь, ты отпиздил меня вместе с кучкой тупоголовых сошек, и твоё имя будет что-то значить? Да нихуя. Ты свиньёй был, свиньёй и сдохнешь. Каждый так думает, будь уверен. – Заткни пасть, пидор! – Ты тупой, жалкий, ничтожный слизняк, Семён. И нихуя этого не изменит! – Ах ты… – Бабурин выставил перед собой нож и полетел на Рому. Тот лишь неотрывно смотрел на тяжёлую тушу, считая секунды до своего конца. Он не смог защитить Антона. Прости меня, Тоша. Все случилось невообразимо быстро. Никто не успел ничего сказать, не успел схватить обезумевшего Семена. Лезвие по самую рукоять вошло куда-то чуть ниже рёбер. На землю полилась тёплая кровь. Рома, замерев, смотрел, как тело Тоши опускается перед ним. В последний момент он смог подняться и прыгнуть между Семеном и Пятифановым. Руки задрожали. – Э, Сема, ты чо, ебанулся? Ты же завалил его нахуй! – Съебываем к хуям отсюда! – Нас же как соучастников искать будут, блять! Дорога вмиг загудела. Кто-то пытался оттащить Семена, который стоял над двумя брошенными в снег телами, тяжело дыша, как загнанный кабан. Кто-то уже в панике бежал с поляны , не желая быть причастным к убийству. – Сема, ебаный рот, очнись, нахуй! Валим отсюда! – Семен посмотрел на товарища потерянным взглядом, откуда в одно мгновение ушла вся злоба и бравада. Теперь там застыл страх за свою собственную жизнь. Несколько минут – и вокруг стало пусто. Тишину нарушал лишь тоскливый вой ветра. Пятифанов лежал на боку, смотря, как закат сливается с окровавленным снегом. Боли он не ощущал, мыслями находясь очень далеко от своего тела. – Ром… – тихий голос Антона вернул его в реальность. Пятифанов попытался встать, но ноги подкосились, и он рухнул обратно. Вмиг нахлынула смертельная усталость, разом заныли все раны. Они не смогут уйти отсюда. Собрав последние силы, он подполз к Тоше. Петров лежал, поджав под себя ноги. Рукой он пытался заткнуть рану, из которой медленно вытекала его жизнь. Рома аккуратно обнял его, прижимая к себе. Антон сразу же уткнулся ему в грудь, тихо всхлипнув. Пятифанов провел носом по волосам, вдыхая любимый запах, перемешанный с запахом крови. – Прости меня, Тош… – Рома не узнал свой собственный голос. – Тебе не за что… – Тише, малыш. – он нежно поцеловал его лоб. – Я обещал, что смогу защитить тебя от всего зла в этом мире. Прости, что не смог. – Мы умрём? – Нет, зайчик, конечно нет. Сейчас я совсем немного отдохну, и отнесу тебя в больницу. Тебе там помогут, и мы всегда будем вместе. Антон посмотрел в небо, солнце закатилось, послав свой последний лучик. Что-то прохрипев, он зашелся кашлем, от чего лицо его скривилось от боли. – Почему все так закончилось? – прошептал Петров, с трудом переведя дыхание. Рома не знал. В глубине души он понимал, что подобное когда-нибудь случится. Не в их посёлке, где все друг друга знали, вести двойную жизнь. Понимал, потому что сам был таким же совсем недавно. – Почему люди так жестоки? Почему так уперты в своей ненависти? – снова кашель. – Потерпи, любовь моя, мы обязательно спасемся. Ещё немного, хорошо? – Пятифанов не мог ответить. Он сам часто думал о том, что им двигало в прошлом. Осознать, что это было простое удовольствие – невыносимо сложно. Охотник всегда уверен, что останется им навсегда. – Я обещал Оле нарисовать динозавра. – его тихий голос слабел с каждой минутой. – Нарисуешь, Тоша, обязательно нарисуешь. – слишком поздно понять все, чтобы лишиться последнего в жизни смысла. Он это заслужил, но ведь Тоша... Был ли хоть один человек светлее его зайчика? – Поцелуй меня, Ром. Рома, придерживая Антона, наклонился к нему, касаясь его губ. На языке осел металлический привкус. Пятифанов хотел запомнить каждую деталь любимых губ. Если ад существует, он будет вспоминать их, и ему будет не так больно. Тёплый язык Петрова нежно коснулся его собственного. Дрожащие пальцы, которыми Антон едва мог шевелить, нащупали Ромину руку. Пока он рядом, в душе всегда будет весна. Пусть сейчас они оба дрожат от холода. Пусть их обнимает сумрак глухого леса. Их сердца всегда будут биться на поляне с одуванчиками. Отстранившись, Рома почувствовал, как его веки тяжелеют. Он крепко держал Тошу за руку и слушал, как бьется его хрупкое сердце. – Мне холодно, Ром. – прошептал Антон, как можно теснее прижимаясь к нему. – Закрой глаза, Тош. Когда откроешь их, мы уже будем дома. Нам будет тепло, и мы будем вместе. – Я люблю тебя, Ром. – И я тебя, зайчонок. Рома слушал прерывистое дыхание, медленно закрывая глаза. Кости промерзали. С неба на них медленно сыпал снег. На душе стало спокойно, как никогда. Открыв глаза, Пятифанов увидел лишь черноту беззвездной ночи. – Тош? – замерзшие губы едва разомкнулись. Вязкую тишину нарушал лишь звук его собственного дыхания. Прижимая к себе неподвижное тело, он в последний раз поцеловал холодный лоб, прежде чем закрыть глаза и провалиться в пустоту. А снег все кружил, неторопливо оседая на влажных ресницах. **** Рома резко сел, широко распахнув глаза, по которым сразу же его ударил невообразимо яркий солнечный свет. Зажмурившись, он оперся рукой о землю, но вместо колючего снега под пальцами была мягкая, чуть прохладная трава. Пытаясь понять, где он находится, Пятифанов завертел головой, едва глаза привыкли к свету. Ветер шелестел кроной раскидистого дерева, чьи ветви изумрудным водопадом струились к низу. Солнечные лучи весело играли среди сверкающей листвы. Возле его ног, среди одуванчиков, лежал Тошин блокнот, с вставленным в спираль карандашом. Через ясное голубое небо белесой полосой пробегало пушистое облако, напоминавшее случайный взмах кисти неаккуратного художника. Все было настолько ярким, что казалось нереальным. Пение птиц звонко разлеталось голосами сотен колокольчиков. Где-то рядом булькал лесной родник, завершая эту неземную симфонию. Это тот самый Рай, о котором все мечтают? Рома сел, поджав одну ногу. На колено ему медленно опустилась белая бабочка. Пятифанов никак не мог понять, что происходит, и где он оказался. Аккуратно протянув руку, он коснулся нежного крыла, от чего насекомое, испугавшись, тут же улетело. – Ром, ты проснулся? – сбоку раздался голос Тоши, а сразу после из-за дерева выглянул и он сам. Широко улыбаясь, он подбежал к Роме, садясь с ним рядом. – Ты так крепко спал, что я решил тебя не будить. – Тоша? – Рома смотрел на него потерянным взглядом. – Что-то случилось, Ром? – взволнованно спросил Антон. Это был сон. Пятифанов глубоко вздохнул, полностью приходя в себя. Они вместе уже полтора года. Это их последнее лето в посёлке, а после они вместе уедут в Москву учиться. Родители Антона помогли ему найти хороший университет по силам, а Тоша помог подготовиться к экзаменам, которые он успешно сдал. Не было никакого Семена. Днем ранее они с Бяшей играли в приставку. Они были счастливы. – Да, зайчонок, все хорошо. Просто хуйня приснилась. Антон прислонился спиной к стволу дерева, а Рома улегся рядом, положив голову ему на колени и устремив взгляд в небо. Тошины пальцы нежно зарывались в его волосах. Гоня из головы все дурные мысли, он начал потихоньку насвистывать какой-то мотив, к которому сразу же подключился и Петров. – Тош? – Что такое, Ром? – Все ведь будет хорошо? – К чему ты это, любимый? – Антон взял Рому за руку. Что-то его тревожило, и Петров никак не мог понять, что именно. – Ни к чему, просто… Не знаю. Волнительно как-то все. Я ведь за пределы посёлка уезжал только когда у отца суд был, я тогда пиздюком совсем был. А тут мы едем непонятно куда. – Мы едем вместе, Ром. Вместе. Я всегда буду рядом с тобой. Не бойся ничего, слышишь? Пока мы есть друг у друга, нам никто не страшен. Поступим, отучимся, квартиру снимать будем. – И троих котов заведём, да? – Рома приподнялся, зависая напротив лица Антона, робко касаясь его носа своим. Тоша прикрыл глаза, а Пятифанов не мог отвести взгляд от его пушистых ресниц. – Обязательно. – прошептал Петров, прежде чем неумолимо лизнуть нужную губу Ромы. Тот же, не раздумывая, утянул его в долгий поцелуй, повалив на землю. Они лежали в траве, над ними ветер гнал голубовато-серебристые зонтики одуванчиков, коих этим летом было бесчисленное множество. Солнце согревало покалеченные в прошлом сердца, которые сейчас были самыми счастливыми в мире. Впереди их ожидали перемены, но на их стороне всегда будет ветер, что несёт аромат одуванчиков. Ветер свободы и счастливых дней вдали от зла. – Пойдем ко мне или хочешь зайти домой? – Тоша ласково улыбнулся. – Мой дом там, где ты, зайчонок. – Тогда пошли, Оля про тебя спрашивала. – Веди меня, солнце. Веди меня к лучшей жизни и счастливому будущему.