the hidden shelf

Хенджин насквозь пропитан искусством. Стоит только шагнуть ему навстречу или в толпе задеть, едва коснувшись самыми кончиками собственного сознания и в этом его душевном лабиринте, (где вместо высоких стен хранятся картины, а под ногами то и дело можно отыскать фотографии, написанные неровным почерком стихи и сломанные пластинки с авторскими песнями, чья лирика столь загадочна как наша вселенная) можно заблудиться. Хенджин – бесконечная нить, спутанная, сложная, недостижимая и кажется, очень уж колючая. Совсем как ненавистный детский свитер или дикий куст ежевики где-то глубоко в дремучем лесу. Наполненный магией, стеклянными шарами и ловцами снов, чьи пёрышки на кончиках так норовят пощекотать нос. Наивность смешанная с изяществом, с кистями рук исписанными – только вдуматься – письмами ко вселенной. Стены, кривоватые на первый взгляд, покрытые трещинами времени украшают маленькие букеты давно увядших цветов; розы расплываются остатками грации, заполняют собой пустые пространства и кое-как уживаются с веточками искрящейся лаванды, она высокомерно посматривает на алые бутоны и на зло разрастается по всему помещению. Половицы скрипя, жалуются на постоянный шум, покрываются пылью и сгребают в объятия аккуратно разложенные самодельные – и к тому же, вечно звенящие – кулоны, браслеты, обереги и кольца. Книги посапывают в стеклянном шкафу, некоторые из них, по всей видимости, страдающие бессонницей продолжают рассказывать легенды о лесных жителях, что их слушают маленькие детки – гирлянды звёздочки. По углах ютятся коты, их так много, что даже Хенджину не всегда удается сосчитать точное количество пушистых лап, тумбочки тут и там до отвала заполнены всякими разностями; тут тебе листья, шишки, сухоцветы, веточки и обломки чьей-то совести. Всё это ничто иное как пристанище скопления магического. Здесь обитает Хван Хенджин. Здесь его дом. Место, именуемое домом, а в простонародье "лавкой с безделушками" встречает каждого кто входит в его пространство настороженно, присматривается, принюхивается, касается легонько, испытывает; никогда не говорит с теми кто недоброжелателен и всегда радо приветствует тех, кто изнутри искриться лаской. Дом питается мифами, историями, чужими мечтами, он пишет собственные книги, путается в прорастающих сквозь доски цветах ромашек – кощунством будет считаться, если чья-то рука их вырвет – он всецело состоит из несуществующего, выдуманного, того чего обычный человек никогда не видел собственными глазами и каждый раз на сломанном проигрывателе звучат всё новые и новые мелодии. Творение Хенджина абсолютно и беспрекословно душевно связанно с им самим, да так, что не оторвать. Феликс из раза в раз оказываясь в столь необычно-обычном месте, предпочитал почти не разговаривать, лишь любоваться и гладить, вслушиваясь в шелест страниц, искаженное чутка звучание давно несуществующих голосов. Его не пугала эта жуткая загадочность, не пугал смех и сказки тоже не пугали, он скорее вожделел, растворялся и растворял до последнего вздоха, пока пальцы в эйфории не начнут отзываться покалыванием. Феликс смело отдавал свою жизнь в руки дома, а дом эту жизнь хранил бережно, делился ею с другими обитателями, лелеял и даже если ее задевали колючие стебли, восстанавливал несомненно. Бьющиеся друг о друга подвески и колокольчики всегда сообщали о появлении новой сущности своевременно, тихо так, что б не спугнуть случайно. Оглядывались вокруг, приветствовали и провожали с лёгкой улыбкой, а если подружиться не получалось, подавленно молчали. Когда являлся Феликс налетали с объятиями, да такими крепкими, что кости, не выдерживая такого давления трещали и разваливались; доводилось собирать осколки. – Сегодня тихо, правда? – Феликс шагает плавно, кончиками пальцев гладит белоснежные, маленькие лепестки и безмолвно приветствует всё живое, без исключений. – День не самый лучший, вот и не пускает никого – Хенджин почти что вываливается из прохода; тянет за собой нити, длинные такие, разноцветные и минералами звенит, безветренный – Но тебя видимо ждал – Я тоже его ждал. А день и вправду плохой – Соглашается. – Выглядишь как клубок спутанных нитей – Сочту за комплимент – Хенджин, с головы до ног закутанный в безделушки перемещается к старому – безнадёжно захламленному! – столу и на свободные несколько сантиметров бережно укладывает камушки, засматривается – Ещё немного и ты ничем не будешь отличаться. Хенджин улыбается сдержанно, когда взгляд его падает на Феликса, чьи щиколотки бесстыдно, и очевидно, с радостью обвивали ростки одуванчиков, неспешно так, плавно что бы едва ощутимо. Нельзя что б их заметили, но Хенджин как постоянный обитатель заметит. Всегда замечал. А Феликс решает ничего не предпринимать, уж если ему суждено стать частью чего-то такого волшебного, то он даже не станет пытаться что-то изменить, наоборот примет искренне смеясь и позволит забрать его, утопить, привязать, закрыть на все замки. Он не воспротивиться, не станет звать на помощь, не попробует вырваться, нет. Возьмёт за руку и покорно последует в зазеркалье. Ёнбок сердцем чувствует, что никто не обидит. Не посмеет. Не подумает. Здесь было лучше чем в самых прекрасных садах, где нет места ноге человека, лучше чем на краю земли, где с высоты не разглядеть берегов океана. Здесь выстроены невидимые за́мки, старинные, таинственные и очень-очень хрупкие, здесь на полочках спали книги с пожелтевшими страницами, нити путались под ногами, фото хранились прямо на плохо закрепленном подоконнике, а в вазах без воды – чудо чудесное – росли самые настоящие букеты! Здесь царила жизнь, в пустоте не было места даже самому маленькому, незначительному. Здесь тебя принимали любым, с твоей душой делились конфетами, не выпускали на улицу без теплого шарфа или зонтика, если в окна настойчиво стучался дождь. Тебя всегда ждут и никогда не хотят отпускать. Дом мягкотелый, удивительно внимательный, немного ленивый и безмолвно осторожный. Он хранит в себе тайны, о которых никому не расскажет. Он заостряет внимание на самом важном, забывает о том, что не имеет смысла, он превращает обычное в волшебное и от того мир здесь воспринимается иначе. Ёнбок пригрел под сердцем кошку. Хенджин пригрел проволоки-блестяшки в ладонях. Дом пригрел этих двоих. Обезопасил. Приютил на це́лую вечность. Разговорам места не нашлось, его в уголке заняли уютная тишина и сопение дымчатого, мягкого создания, иногда прерывающееся на бархатное мурлыканье. Всему виной прикосновения Феликса, бережные, он словно ими пытался успокоить, убаюкать вместо колыбельной. И – совсем неудивительно – получалось. Хенджин же убаюкивал в руках маленькое, но важное, проволоки не переставали звенеть сплетаясь с тонкими золотистыми цепями, а те в свою очередь всё не переставали путаться, играясь, но успокаивались стоило Хенджину недовольно взглянуть. Он их усмирял. Терпеливо. Молчаливо. Они часто проводили время вдали от всех и всего. Оба воспринимали эту ничем непримечательная лавку как собственный уголок, где можно остаться в случае чего, куда можно придти в любое время суток и тебе всегда откроют дверь, а если попросишь напоят какао с мягоньким маршмэллоу, перед этим на всякий случай предложат чай или кофе, конечно же. Хенджин находил частичку себя в создании прекрасного из самых будничных вещей, которым в повседневности не уделяют особого внимания, они обычные, но в руках Хенджина даже маленькая кислая ягода становилась частью чего-то такого всемирного. Феликс заглядывал в лавку не так часто, но как только выдавалась такая возможность его светлейший силуэт и белая макушка мгновенно мелькали меж бесконечных полочек, безнадёжно заполненных подвесками. Их количество росло в геометрической прогрессии. Как и картин на стенах, как звёзд на потолке, и даже старенькую лампу Хенджин заменил моделью Солнца. Феликс тогда пришёл в восторг, а последующие вечера провёл за рассматриванием мини солнца, оно если верить рассказам Хвана, умеет согревать. И не соврал ведь. Оно действительно умело. – Как твоя рана? – Ёнбок оставил дымчатое создание сопеть чуть поодаль, вынырнул с темноты и почти что бесцеремонно вторгся в пространство Хенджина – Залечил – Говорит хриплым шёпотом, отрывается от маленькой копии Меркурия и кажется, сияет в темноте – Все уже хорошо, спасибо Ёнбок – заинтересованный кот, тянет руку к запястью Хенджина, спрятанному за парой плетеных браслетов, касается нежно, поглаживает и рассматривает внимательно. Залечил. Оставил только маленький шрам, в качестве напоминания о собственной невнимательности и о том, что с озорными огоньками свечей стоит быть куда осторожнее, они оказывается, могут очень больно кусаться. – А вот и не за что, в следующий раз остерегайся доверять огонькам – Замолкает ненадолго – Ещё одна маленькая солнечная система? Слишком много вселенных на одну лавку, ещё немного и взорвется – Не взорвется, тут ещё таких сотни поместятся – Хенджин выхватывает тонкие цепочки пальцами, направляет на свет рассматривая готовое изделие, а оно в свою очередь отбрасывает тысячи солнечных зайчиков, на стенах вырисовывает расплывчатые пейзажи – vous l'aimez? – Очень – Феликс щеками ловит отблески планет и становится похожим на фейерверки, темные глаза напоминают калейдоскоп, веснушки сливаются с созвездиями и новые создают, необычные, неизведанные – Не хочешь на продажу выставить? Думаю, это дитё ко многим в сердце отправится Хенджин мотает головой. Отрицает. – Она не для продажи – Хван бережно укладывает подвеску в ладонь, не сжимает в кулаке, нет, он словно укачивает перед тем как уложить спать, мысленно напевает колыбельные, такой трепетный в своих действиях – Это подарок для тебя. Феликс смотрит растерянно, превращается неосознанно в мирское, необузданное и судорожно напоминает себе о необходимости вовремя дышать. Пока стрелки на часах замедляют ход, подстраиваются под момент, растягивают на подольше. Хенджин воспользовавшись моментом, подвигается по ближе и если бы Ёнбок в случаем не отправился в другие измерения, то наверняка бы почувствовал чужое дыхание на своей шее, тогда бы он заметил, что пальцы Хвана отпечатываются на нём так отчётливо, почти что замирают и остаются отпечатками. – Теперь у тебя есть свой собственный космос, incroyable, n'est-ce pas? – Хенджин неразличимо щелкает застёжкой, расправляет космос на чужой шее и улыбается неустанно. Ему впервые хочется, чтобы его работу видели как частичку кого-то другого, такого же необъятного и не исключено, что любимого, как дополнение, что способно лишь указать на особенности, подчеркнуть ещё больше и заставить восхищённо вздыхать стоит только взглянуть. Феликс его личный млечный путь. А книги на полках кажется, засмущались, покраснели и корешки спрятали, пока одуванчики лишь тихонько посмеивались не скрывая улыбок, не со зла, никак нет. Скорее, картина что перед ними предстала уж слишком мягкая, пушистая. Погладить захотелось. – Спасибо. Большего от Феликса и не требовалось. Он спасибо произнёс с нежностью, засыпал Хенджина трепетом и растворил в алом жемчуге, оставив переливаться на солнышке словно сокровище. Забренчали украшения. Подвески спутались, браслеты удерживаемые сухоцветами разлетелись бусинками по скрипящему полу и больше не смогли собраться воедино. Но чуть позже Хенджин обязательно им поможет. Ближе к утру, когда Феликс затеряется в снах, закутается в старый, но огромный теплый плед, когда сонный позволит лучам забавляться с кофейными следами на носу. Хенджин обязательно соберёт всё снова. Десятки, а может быть и сотни раз.