drunk

      алкоголь толкает на импульсивные поступки, о которых рюджин наверняка пожалеет, но сейчас это неважно. бокал виски с колой давно опустошен и не один раз, а потому соображать становится с каждой минутой всё сложнее. перед глазами всё плывёт, а к горлу подступает тошнота, но, кажется, она готова влить в себя ещё парочку бокалов, чтоб ничего не вспомнить на следующий день.       шин оглядывается по сторонам, наблюдая за толпой незнакомых людей, которые наверняка совершенно не парятся ни о чем, отрываются как в последний раз, и в её голове не укладывается, как можно так легко ко всему относиться. но сама-то она чем лучше? постоянные выдуманные сложности, предлоги, оправдания, отговорки, метания, словно она подросток в пубертате.       но она уже давно выросла. и тем более уж она не ребёнок. похоже, взрослые проблемы решаются именно так. градус повышен, и вроде бы становится не так тошно, будто бы сносно.       а дальше что? накрывает. слёзы, сопли, истерики из-за возросшей чувствительности, которую рюджин (не)умело травит в себе, и вот она выползает наружу, словно гадюка. жалит её, не даёт вздохнуть. её мысли заполнены лишь одним, а кожу неприятно жжёт от собственных желаний, и она еле держится, чтоб не взять в руки телефон и набрать знакомый номер.       так эгоистично.       йеджи трезвой смотреть в глаза вообще невозможно. это испытание, которое заранее обречено на провал, и шин это знает. иначе бы она не сидела в этом душном баре, подзывая бармена в который раз со фразой «обнови», лишь бы рассеять перед собой образ этой неописуемо прекрасной девушки, которая так тихо крадется по закоулкам её сердца, вызывая мгновенную дрожь.       кто бы, чёрт возьми, ей помог? вот бы кто-нибудь вселил в неё столько уверенности, чтоб она наконец пришла к хван и сказала ей обо всём, честно бы призналась, что уже столько месяцев она одна — не даёт рюджин покоя; она одна — в её мыслях постоянно.       но все попытки тщетны.       если только она пыталась.       сколько раз она писала йеджи пьяный бред? и сколько раз она делала вид, что ничего не произошло? и сколько чёртовых раз она шла к другим, желая заменить только её одну очередным телом, очередной пустышкой, которая вызывает только отвращение к самой себе. ведь на то и одна, эта йеджи, — единственная. шин бы хотелось опомниться, сказать себе «хватит», но всё идет снова по кругу. всё снова крутится, как юла. только хван отнюдь не игрушка, с которой можно вот так поступать.       она даже не понимает, почему так ведет себя. она красивая, обаятельная, даже горячая девушка, сама зарабатывает, легка на диалог, заботливая, боже, да она идеальная девушка, в чем её проблема?       и всё же проблема есть. и это хван йеджи, которая сводит её с ума. шин просто в один момент не может связать и предложения, когда речь заходит о чувствах, она не может подойти и наконец просто поцеловать старшую, потому что ноги немеют, а язык упрямо прячется за зубами. она становится перед хван глупой девчонкой, которая стыдится своих чувств, от которых её будет поташнивать; бежит от них куда подальше, лишь бы они не нашли её, не наплели ей верёвку на шею. разве она создана для любви? разве она вообще может любить, будучи такой? глупее вопросов не придумаешь. более дурацкого оправдания нет.       и всё же рюджин, чуть не попадая по клавишам, открывает профиль йеджи, рассматривая её фотографию. что в ней такого? почему она просто в один момент взяла и перевернула в шин всё вверх дном? её глаза как два леденца, а губы — оттенка клубники, её убийственно милые ямочки только и созданы для того, чтобы заставлять хван улыбаться, и шин всегда хотела быть причиной её улыбок.       — привет, ты чего звонишь? — младшая слышит на том конце провода сладкий голос, от которого снова хочется разрыдаться в ладонь, коря себя за все легкомысленные поступки. несправедливо так обходиться с тем, кого на самом деле любишь. так не должно быть.       — ты… ты не занята? — хрипит она.       — нет, хотела уже спать ложиться. ты чего такая унылая?       — йеджи, я… — шин останавливает себя, дабы не натворить глупостей, но на неё словно груда камней летит, и она бежит, что только есть сил, — я очень тебя люблю.       и хван тут же замирает, не зная, что сказать.       — ты опять пьяная… сколько можно, рюджин? прошу тебя, просто поезжай домой и ложись спать.       — йеджи, я очень тебя люблю, я… — повторяет она, игнорируя старшую.       — молчи. просто замолчи. мы обе прекрасно знаем, чем это заканчивается.       — можно я приеду? прямо сейчас. дай мне только пятнадцать минут. мне очень нужно.       — хватит говорить эти глупости, — надламывается голос йеджи. такая шин всегда была её слабостью. она просто не в состоянии ей отказать, но пускать её снова к себе в душу? это безумие, мазохизм, зависимость.       — я вызываю такси.       — чёрт возьми, шин! почему ты так делаешь каждый раз?       — как «так»?       — почему ты звонишь мне, только когда пьяна?       — потому что… знаешь, так проще. так проще, йеджи. — язык заплетается, но младшая кое-как выговаривает слова, наплевав на все последствия, решив наконец быть откровенной.       — кому? тебе? ты хоть раз подумала, как буду чувствовать себя я?       хван ответа не получает — рюджин тут же сбрасывает, прижимая телефон к груди. она чувствует, как свежий воздух обволакивает её тело, и тогда ощущения мешаются. девушка еле стоит на ногах, рискуя приземлиться прямо на асфальт. дура. просто жалкое существо.       и она падает на этот гребаный асфальт через пару секунд, теряя координацию, скользя по земле ладонями. шин почти уверена — её рыдания и оры слышны за километр, пока она бьёт себя по голове и материт. она ненавидит себя, ненавидит тот факт, что боится открыться, боится боли, боится того, что если однажды она полюбит, то это убьёт её, разобьёт. она как отшельница, но только её тянет заглянуть в чужие окна.       йеджи трясёт. она каждый раз ведётся на её слова, думая, что рюджин говорит всё на полном серьёзе. но хван знает, что та ни за что не позвонит ей трезвой. обидно ли ей? — да нет, просто паршиво. паршиво знать, что все слова шин — как одна большая сказка, в которую верят только самые глупые, паршиво, что она думает только о себе, а ведь йеджи любит.       любит до слёз ночью, любит до кротких поцелуев, любит до простого «доброй ночи» перед сном, но что толку, если рюджин на всё плевать? когда она протягивает в который раз руку, та отворачивается, заламывает её, обжигает пальцы до покалываний, но йеджи всё так же тянет, как глупую собаку к прохожему, как голодного кота к хозяину.       йеджи слышит стук в дверь, но открывать не спешит. чего-то ждёт, но совсем не знает, чего именно. только бы не её голос. шин начинает барабанить по двери, крича что-то невнятное, отчего старшей становится страшно, страшно, что она снова впустит её, позволит обнять себя, чувствуя, как ядовитые шипы будут вонзаться во всё её тело в наказание, чувствуя, как своим холодным — рюджин наверняка оставит ожог такому хрупкому, но сильному сердцу хван.       — йеджи, любовь моя, впусти меня, — мямлит рюджин, вытирая запястьем слёзы и слюни. — мне очень нужно с тобой поговорить. и поцеловать.       шин стоит в коридоре, прижимаясь к двери ухом, чуть ли не в раскорячку.       — я не открою, рюджин, — хван подходит вплотную к двери, надеясь, что та услышит. и младшая слышит, только до неё не сразу доходит. она сползает вниз, присаживаясь на пол, осознавая всю свою ничтожность, девушка лишь утирает нос от слез, почти засыпая. — поезжай домой, прошу тебя, — отчаянно шепчет йеджи, прижимаясь к двери.       — мне нужно… мне очень нужно поговорить с тобой… — повторяет шин в полубреду, чувствуя, что до новой истерики недалеко, но что она может сделать? как она может предотвратить это? как она может исправить всё, что натворила?       — мне больно, мне больно, когда ты даришь мне иллюзию того, что я важна для тебя. я ведь люблю тебя. если б ты только знала, насколько это больно.       — но я люблю тебя. правда.       — тогда почему твоя любовь делает мне больно?       — йеджи, впусти меня.       — я не могу. давай просто прекратим это всё.       — что мне сделать, чтоб ты впустила меня?       — просто уходи, рюджин.       она еле держится, чтобы не сорваться, чтоб не открыть дверь, чтоб не прижать шин к себе и не запустить свои пальцы в её растрёпанные волосы, успокоить её, поцеловать и нашептать влюблённый бред, на который её всегда прорывало, будь она в таком состоянии. рюджин для неё как чертов наркотик, от которого секундная эйфория превращается в сущий ад разбитых ожиданий; от которого хочется лезть на стенку и выть, как умалишённая, лишь бы всё снова встало на свои места, чтоб шин подарила ей сладкие признания и поцелуи, от которых бы глотку жгло.       но стоит ли это всё хоть чего-то? стоит ли вновь поддаваться этой животной слабости, чтобы потом снова страдать? подсознательно она и так знает, все их отношения будут крутиться, как детская карусель, пока они вовсе не слетят с неё, ловя на своё сердце смертельные удары.       хван больше этого не хочет.