Хороший способ согреться

Новый год и самое время окунуться в праздничную атмосферу в семейном кругу. Но у Максима ни новогоднего настроения, ни семейного круга (Коля не в счет, у него постоянные дела). Он даже ёлку не поставил, только и успел, что заболеть. Пока у других накрыт стол, у него дома в холодильнике мышь повесилась и в лучшем случае найдётся чёрствый хлеб с парой яиц и, дай, Боже, чтобы они не были протухшими. Благо Бог все-таки немного смилостился и послал ему приглашение, хоть оно и было от Руслана, и праздник в кругу трех округов, но новогоднего настроения от этого не прибавилось.

☆☆☆

Он сидел на своем месте за большим столом. Рядом на стене почти во всю стену висели зеркала и Максим постоянно следил за собой в отражении. Следил за тем, как он выглядит со стороны: хорошо ли уложены волосы, которые он прихорашивал целый час ради того, кто на корпоратив так и не пришёл. Черная рубашка была уже слегка помята, но он успокаивал себя тем, что сейчас она ни у кого из присутствующих не осталась в первоначальном виде. А ещё был искренне благодарен себе за то, что под низ надел футболку, потому что с каждой минутой ему становилось все холоднее и холоднее. Тело ломило, а глаза будто паяльником выжигало. Разноцветный дискошар был с болезнью за одно, разбрасывая цветные круги прямо в лицо, отчего перед глазами неприятно пестрило. Музыка тоже била по ушам, но не так критично, терпеть можно. Максим столкнулся с собственным взглядом в отражении. Черт возьми, он что трое суток не спал? Радужка будто стала светлее, кожа бледнее, а синяки под глазами темнее на три тона. Ещё кажется будто плечи дрожжат. Он поспешил отвести взгляд и смотреть на присутствующих, которые его не интересовали последние тридцать минут в связи с собственным физическим состоянием. Красноярск (к удивлению многих), позвал не только сибирский округ и сам уже давно тусовался на сцене с Барнаулом, Курганом, Владивостоком и Хабаровском. Они пели караоке по очереди, Максим даже позавидовал голосу Енисейского, Дугар же сидел на аппаратуре и вся музыка этого вечера была на нем. К слову, довольно сносная. Дети, в числе Анфира, Ланзыы, Микува и, кажется, Мирона, уплетали еду за обе щеки, разговаривая друг с другом с набитыми ртами. За мелким алкоголиком – Ланзыы – никто даже не пытался следить, только если сам Анфир его порой оттягивал за рукав. Саване же строгим оценивающим взглядом за ними следила. Максиму эта картина показалась несколько забавной. Он перевёл взгляд дальше. Были все уральские, что тоже удивительно, учитывая отношения Татищева и Енисейского. Благодаря Татьяне Максим чувствовал себя не так плачевно и можно было хоть немного отвлечься, но та быстро сменила компанию, бегая от детей к парням с караоке, таская за собой, Южно-Сахалинск, но та, кажется, даже не сопротивлялась, наоборот была целиком и полностью за. Женщины всегда держутся вместе, да? Татищев показывал Айхану, Судуру, Ринчину и Климу, как правильно нужно курить кальян, пока Кузбассов, Соел и Уралов за всем наблюдали с серьёзными лицами. Но стоило "ученикам" окинуть "учителя" взглядом полного замещательства и тут же спокойно пропустить через себя пар под полное ахуевание Юры, засмеялись все трое наблюдателей, которые казалось бы смеяться не умеют совсем. Максим и сам уголок губ поднял. Матвей все время сидел рядом со спокойным выражением лица и тоже следил за происходящим вокруг, видимо чтобы никто не пацапался. Максим только успевал замечать движение руки постоянно подливавшей красное вино в бокал. Он сам выпил один, но на большее не смог, от алкоголя было тошно. После к ним за стол присоединились еще пару человек, кто-то вернулся с караоке за добавкой, кто-то просто перекусить, но Максиму уже было не до них. Ещё немного и он плюхнется головой в салат. Оливье в его кудрявых волосах вполне сойдёт за новогодние игрушки, останется только в зелёный перекраситься под цвет новогодней ёлки, как раз дома своей нет. – Я пойду, – он встал со стула и оперся руками об его холодную спинку, удерживая равновесие. В глазах потемнело. Его окинули взглядом полного недопонимания. – Плохо себя чувствую, – тут же оправдался и, не дождавшись, пока перед глазами все обретёт четкость, отошел к выходу. – Поправляйся, дорогой, – Матвей поднял бокал вина и улыбнулся. Максим давно заметил, что тот далек от трезвого состояния, как и все присутствующие в этом зале, все-таки не второй час сидят. – За твоё здоровье, – его поддержали, а у Иртышского уже все звуки и яркие вспышки от подсветки били по вискам, а в руках чувствовалась дрожь. – С новым годом ещё раз, – произнёс он тихо и вышел из зала. Коридор был длинный и темный, но стоило появиться первому яркому источнику света, Максим тут же глаза зажмурил от неожиданной яркости. Он прикоснулся пальцами к щекам. Горячие. Он забрал свою горнолыжку из гардеробной и, застегнув её под горло дрожжащими пальцами, надел шапку, которая не особо хорошо на нем сидела, и уши обычно грели его же волосы. Покинув здание, Максим быстро зашагал в сторону отеля, в котором остановился. Снег бил по лицу, снежинки тут же таяли на щеках. Иртышский в мыслях путался. Почему-то на душе была обида от того, что Сибиряков так и не пришёл. "Нузня былё пледуплездать зя неськолько месяцёв до. То есть одного ему было мало", – Руслан спародировал ответ Коли на отсутствие. У Коли плотный график, а он даже не столица. Нет, столица конечно, но не как Михаил Юрьевич. И почему-то все уверены, что Москва успевает пожить личной жизнью. "У него всего лишь другие приоритеты" – сказал тогда Матвей, но Максиму от этого легче не стало. Потому что выходит, что он не в приоритете. Ноги тонули в сугробах, а голова в мутных мыслях. Он не помнил, как точно дошёл до отеля. Видимо помогла любимая теплая горнолыжка. Вот кто всегда с ним начиная с двухтысячи восьмого года. И в мороз, и в жару, в дождь, и в снег. Получше людей будет, которые уходят из жизни Максима бесследно, как только ему нужна поддержка или просто компания в лице приятного собеседника. Омск старался не тратить свои силы по напрасну, поэтому по приходу в номер лишь повешал горнолыжку на крючок, снял обувь и куда-то закинул шапку, а после сразу же, не включая нигде свет, направился к кровати, плюхаясь в нее, загребая к себе холодное, но мягкое одеяло, чтобы укутаться в нем, словно в коконе. Холодно. Очень холодно. В тяжелой голове появлялись плохо различимые образы людей, которые пытались Иртышского куда-то тащить, в то время как ему самому хотелось, чтобы и в бреду от него все отстали. Чтобы глаза не болели, так адски сильно, что их хотелось выколоть. Чтобы голова не болела так, словно по ней бьют, как по наковальне. Макс лишь с головой залез в свой кокон и, стараясь совсем не думать, насколько ему позволяло его состояние, вскоре уснул. Время шло незаметно только для спящего Максима. Сон был беспокойным и не вызывал того ощущения лёгкости, какое бывает после продуктивного дня. За окном давно включились фонари, освещая вечерний город и номер Максима. Свет линией падал на пол, край кровати и стену, освещая тем самым почти всю комнату, кроме дальних тёмных углов. Редкие люди сновали туда-сюда, пока на их зимние шапки падали снежинки. Иртышский пробудился ото сна и с трудом открыл глаза. Чувствовалось легкое тепло, однако тело все ещё ломило, а желудок заявил о себе, напоминая Максиму, что за день он ничего почти не ел, только выпил половину бокала вина и попробовал пару закусок. Стало любопытно который сейчас час. Глаза пробежали по номеру и не нашли ничего напоминавшего часы. Пришлось вытаскивать руку из под теплого одеяла и прошаривать всю поверхность кровати и тумбы, чтобы найти хоть что-то похожее на телефон. Ничего не найдя, Максим смирился. Видимо тот остался в горнолыжке. Остаётся только пойти спать дальше. Как там говорят: сон лечит? Только он прикрыл глаза, как в дверь номера постучали. Он напрягся, и нахмурил брови. Стук повторится, а Иртышский уже злобно пилил дверь взглядом и пытался вспомнить, говорил ли кому-нибудь адрес своего отеля. Незванного гостя видимо сюда тянуло, раз он мало того, что не сдался, так ещё и спросил на наличие Максима. Последний тем временем хныкнул и зажал уши прохладной подушкой. Она приятно холодила горячие щеки. Ему даже показалось, что становится легче... – Максим? – голос знакомый до боли, но это не значит, что Максим прямо так вот просто выйдет из оков своей холодной подушки, которая уже становится теплой. Гость прошёл дальше, а Иртышский ещё сильнее кутается в одеяло, надеясь, что его здесь не заметят, но к сожалению или к счастью (он ещё не решил хочет ли он чужой жалости) его находят. – Привет. Ты не отвечал на звонки и я забеспокоился. Решил приехать лично. Максим медленно поворачивается к пришедшему парню, стоящему в проходе. Скользит взглядом по его пуховику и рюкзаку в руке, останавливается на лице, вглядываясь, как фонарный свет очерчивает красные от мороза щеки и нос, и длинные ресницы, слипшиеся от снега. Брови свелись домиком, а в синих глазах что-то промелькнуло. Дейсвительно беспокоился. – Разделся бы хоть, – голос Максима звучит сипло. Он вновь прикрывает тяжёлые веки и зарывается обратно в одеяло, из которого вылез по вине Николая, а тот молча отходит, оставив свой рюкзак около кровати. Максим чувствует его присутствие, когда холодные пальцы смахивают прядь волос, чтобы аккуратно залезть под спортивную повязку и коснуться горячего лба. – Ты весь горишь, – черты лица Коли вновь были мутноваты из-за сонной пелены перед глазами, Иртышский лишь замечает, что тот сидит на полу и его брови нахмурились, как они обычно хмурятся, когда он чем-то недоволен. – Как ты вошел? – произнёс он закрыв глаза обратно. – Ты дверь не запер, – Максим на это чуть хмыкнул, – Матвей сказал, что тебе не здоровится. Ах, Матвей. Точно, как же Максим мог забыть, что Тумов точно передаст Сибирякову. А до двери Иртышскому наверное не было дела, когда его единственной целью было прикоснуться головой мягкой поверхности подушки, а не твёрдой пола. Максим ничего больше не говорит. Желание напрягать связки отсутствует, а вот спать очень даже хочется. Общее недомогание тому виной или просто боль, не дающая открыть глаза, разбираться не особо хочется, особенно когда на лбу держат руку. Такую холодную, только с улицы. Хочется чтобы эта рука была по всему лицу и уняла жар. Коля хочет убрать ладонь со лба, но её слабо перехватывают и прикладывают к щеке. Он на это молчит и поджимает губы, продолжая охлаждать горящие щеки, только помещает руку удобнее. У Максима нет сил слушать, только желание унять боль и дрожь в теле. Свободной рукой Сибиряков тянется к рюкзаку и достает небольшую пластиковую таблетницу, которую всегда носит с собой. Одной рукой открыть и достать нужное не так легко, поэтому руку он убирает, на что Иртышский тяжело вздыхает. Найдя белую капсулу имбупрофена, он принимает попытки встать со своего места, чтобы принести воды, но его останавливают, схватив за край кофты, как за спасительную соломинку: – Коль, – так болезненно и жалостливо, – пожалуйста, не уходи. У Коли почему-то внутри все непривычно сжимается, появляется желание обнять, приласкать и шептать, что все будет хорошо. Что он, Максим,  совсем скоро поправится ведь это обычное недомогание вызванное плохой погодой в Омске. Но разум побеждает чувства. Он напоминает, что обычной тактильностью и словами болезнь не вылечить. Еще больше понимает, что здоровье Максима сейчас в его руках, а от того ответственность вновь берет над ним верх. – Я не надолго. Возвращается он уже со стаканом воды в руке, и Макс встаёт сам. Берет таблетку с руки и запивает протянутой ему водой, не позволяя горечи долго оставаться на языке. Во рту приятно греет и он выпивает до дна. Будто бы становится легче, но боль все ещё бьёт по вискам и он падает обратно на подушки и закрывает глаза, делая глубокий вдох. Коля ставит пустой стакан на тумбу и осторожно, будто боясь, что он потревожит Максима, садится на край кровати. Следит сначала за тем как фонарь освещает медленно летящий снег за окном, а затем взгляд опускается на лицо старшего, на светлые ресницы, сухие губы и острый нос, осыпанный слабо заметными веснушками. Мимо глаз не проходит, как Иртышский вновь ежится от холода и зарывается в одеяло. Сибиряков не долго думает прежде чем озвучить давно засевшую в голове мысль: – Знаешь, – осторожно привлекает внимание, – есть один хороший способ согреться. Максим чуть поворачивает голову, чтобы посмотреть в синие глаза, и прикидывает в больной голове пару вариантов, что там Новосибирску могло прийти в голову. – Какой? – Объятия, – Сибиряков чуть смутился со своих же слов и сразу же решил оправдаться, – физический контакт способствует улучшению кровообращения и циркуляции крови по всему организму. Это поможет тебе поддерживать нормальную температуру тела. – Сделай уже что-нибудь, – тихо, сквозь сон и боль проговорил Максим, давая зелёный свет на все действия с ним. Лишь бы полегчало. Коля поджал губы. Казалось, что все он делает не правильно и он мог бы закончить ещё на стакане воды, но вспоминая, как к его руке прижимались, хотелось облегчить страдания. Правда способ он выбрал не самый правильный даже для себя, но интуиция подсказывала, что так и надо. Он молча снял с себя белоснежный свитшот, аккуратно свернул и положил на тумбочку поближе к стене. Максим за этим лишь наблюдал и теперь задавался вопросом: точно ли он болезни его щеки так пылают? – Раздеться, чтобы было теплее, так? – взгляд скользнул по гладкой спине Коли. Он сразу же повернулся к нему лицом, пока пальцы находились на ремне, готовые в любой момент вытащить его из шлевки. – Да. Так согреть тебя будет легче, потому что произойдёт прямой контакт тел. Максим кивнул и отвел взгляд на окно. Странное конечно заявление, особенно от Сибирякова. Он лёжа на спине попытался стянуть с себя рубашку, но не вышло. Она была застегнута по горло маленькими пуговицами, а пальцы не слушались, чтобы растегнуть хотя-бы одну. Сибиряков уже сидел в одном нижнем белье на краю кровати. – Постой, – он склонился над ним, отчего ситуация показалась Максиму слишком интимной. Стало душно. Николай ловкими движениями растегнул первые пять пуговиц на рубашке и помог стянуть её с тела. Перед ним открылся вид на серую футболку с принтом напоминающим чей-то мерч. Он не стал вчитываться, лишь снял и её тоже и аккуратно убрал все к своим вещам. – Джинсы тоже, да? – Угу, – Максим на это вздохнул и растегнул пряжку ремня и пуговицы, приподнял нижнюю часть тела, руками спустил штаны, а ногами снял их полностью. Он пихнул их подальше и они упали на пол. – Мне теперь ещё холоднее, – шепотом проговорил Максим, смотря в темно-синие глаза, которые смотрели на него с тревогой, будто сомневаясь в чем-то. – Сейчас. Сибиряков лег на кровать, уже местами согретую, и укрылся одеялом. Теплые руки коснулись горящего тела Иртышского. Он притянул Максима к себе и обнял, помещая руки на спину и проводя пальцами по ровной линии позвоночника. Максим сначала со смущением положил свою голову рядом с чужим плечом, но почувствовав какая комфортная температура исходит от младшего, он уже без стеснения лег на плечо, обнимая рукой, а кудрявой макушкой щекотя подбородок Сибирякова. У Коли внутри все сжалось от переизбытка собственных чувств и чужой близости. Он начал водить по прохладной спине, согревая, а носом утыкаясь в волосы и вдыхая сохранившийся аромат. Максима хотелось защитить и неотпускать. Лёгкие поглаживания быстро погрузили Иртышского в сон, а от тела Сибирякова исходило тепло, греющее лучше одеяла, как снаружи, так и изнутри. Казалось, что становится легче и тело болит уже не так сильно. Наконец-то стало тепло.