glass flower

      Внутри, Феликс — разбитая ваза грусти, и осколки уже так глубоко впились, что они практически не перестают болеть. Острые кусочки боли и страдания разбросаны по всему его сердцу и душе. Но, тем не менее, снаружи эти трещины залеплены пластырями из рисунков, синяки изрисованы пёстрыми цветами, радугами и другими яркими картинками, чтобы люди, которые заботятся о нём, ни о чём не узнали. Чтобы Чанбин не знал, с чем ему приходится сталкиваться каждый день его существования.       Когда Феликс только переехал в Сеул, чтобы осуществить свою мечту стать профессионалом в сфере искусства, он наивно радовался и предвкушал это.       Феликсу не терпелось начать жизнь с чистого листа в месте, про которое он мечтал с того самого момента, когда понял, что хочет стать художником. Он был почти вне себя от радости, что наконец-то встретится с Чанбином снова, с человеком, в которого он был влюблён последние три года.       Они познакомились через Чана, двоюродного брата Феликса, когда он приезжал навестить семью, и, хоть это и не была любовь с первого взгляда, она, наверняка, была очень близка к этому.       Их отношения никуда не угасали из-за расстояния и времени, наоборот, они только крепчали, и, если честно, Чанбин теперь единственный человек, благодаря которому Феликс чувствует, что ещё заслуживает чего-то хорошего, всё ещё заслуживает любви.       То, как Чанбин смотрит на него, как нежно держит руку Феликса и целует каждую веснушку на его теле. От этого Ли кажется, что жизнь ещё не полностью проиграна. Но только когда они вместе, Феликсу не приходится сталкиваться с жестокостью реальности.       Чанбин единственный лучик солнца для Феликса, тот, от кого он черпает солнечные улыбки и пронзительный смех, и последнее, чего он хочет, — это заставить Чанбина беспокоиться о своём состоянии больше, чем он уже беспокоится сейчас.       Поэтому Феликс до сих пор скрывает, скрывает тот факт, что всем его мечтам было суждено с треском развалиться как только он вошёл в класс и услышал, как какой-то парень ржёт над его веснушками и называет его уродливым прежде чем он даже успел представиться.       Всё начиналось довольно мирно, и поначалу Феликс надеялся, что всё в конце концов получится поменять, но вскоре эти шуточные насмешки переросли в настоящие оскорбления. А ещё некоторое время спустя они превратились в подталкивания и попытки очернить его репутацию перед преподавателями. Феликс пытался, по-настоящему пытался понять, что в нём такого, что почти все его одноклассники по каждому предмету так на него реагируют. Но единственный мрачный вывод, к которому он пришёл, это мысль о том, что он просто другой.       Феликс не привык к глупым прозвищам, к тому, как у него воруют вещи и возвращают недели спустя, к тому, что над ним смеются просто за его существование. Он и не знал, что буллинг — такая норма в обществе, надеялся, что люди более непредвзятые в сфере искусства. Он не знал, что с этим делать, верил, что если он будет игнорировать таких людей, то, в конце концов, им надоест. Он был убеждён, что они — просто травмированные дети, которые так и не выросли. Ему не хотелось реагировать на это чем-то кроме игнорирования или попытками что-то изменить.       Эти убеждения продлились до того момента, как его «случайно» толкнули с лестницы, когда он шёл в столовую. К счастью, он никак не поранился, осталась всего лишь парочка синяков, которые начали цвести фиолетовым и жёлтым у него на ногах. В тот день Феликс осознал, насколько он по-настоящему боится этих людей, понял, что не хочет их как-то менять, не хочет видеть их нигде в своей жизни, ну, кроме уроков, от этого никуда не денешься.       В то же время, он не хотел никого в это вмешивать. Не то чтобы у него было много друзей, но это могло сделать хуже. Он решил просто терпеть и пытаться быть настолько незаметным, насколько это возможно. Отчисление даже не рассматривалось, потому что Феликс действительно наслаждался своей учёбой, чувствовал, что это на все сто процентов его сфера, поэтому продолжал говорить «всё в порядке», когда звонил родителям.       И даже если он плакал после каждого звонка родственникам, рисуя фиолетовые цветочки на новых синяках, желая также залечить или стереть острые порезы в своём сердце, его родителям не обязательно об этом знать. Феликс хотел, чтобы они верили, что он в порядке и в безопасности.       С Чанбином было намного сложнее скрывать свои настоящие чувства и беспокойства, потому что иногда казалось, будто Чанбин мог видеть его насквозь, но просто не хотел давить на него, чтобы тот всё рассказал. В некоторые ночи, когда они устраивали ночёвку дома у Чанбина, Феликс не мог уснуть по несколько часов, греясь в том чувстве безопасности, которым ощущались руки Чанбина на его талии. С Чанбином он всегда в безопасности от кошмаров, которые происходят днём, ведь это его уютная гавань, о которой Феликс не мог и мечтать. Ли безоговорочно любит Чанбина и знает, что его любят так же.       Феликс винил себя за то, что не рассказывал своему парню о вещах, с которыми сталкивается каждый день, потому что он знал, что Чанбин захочет как-то на это повлиять, знал, что Чанбин легко нашел бы способ помочь ему закончить эти страдания. Он стыдился самого себя, когда в очередной раз врал о рисунках на своём теле, когда он пытался не шипеть от боли, пока Чанбин по незнанию задевал их пальцами.       Феликсу было плохо, но он всё ещё считал, что лучше не втягивать в это Чанбина. Он тату-мастер, быстро набирающий популярность за его красивые работы, и попадание в эту ситуацию могло бы пошатнуть всю его карьеру. Феликс не хотел добровольно портить то, что Чанбин так глубоко любит, по крайней мере, не так, не из-за него. Не тогда, когда он сам был тем, кто настаивал скрывать их отношения.       Когда-то Феликс был полон счастья, и, несмотря на то, что сейчас его почти не осталось, он определенно будет отдавать всё Чанбину, позволяя себе тихо плакать только тогда, когда возвращается в тишину и темноту своей комнаты в общежитии.

***

      — Блять, о нет, нет-нет-нет, — Феликс еле сдерживает слёзы, когда смотрит в свой телефон и видит новое сообщение от Чанбина, — Нет-нет-нет, это не может произойти вот так…       Не само сообщение сводит его с ума, а факт, что сегодня ему скорее всего придётся рассказать правду, что стены, которые он так аккуратно строил вокруг своего секрета, сегодня обрушатся. Феликс снова читает сообщение, как будто бы надеясь, что эти чёрные буковки сотрутся, если он будет достаточно долго на них смотреть, но, как и ожидалось, оно никуда не девается. Чанбин написал, что будет ждать его на парковке после пар.       Феликс думает, что ему стоило ожидать, что Чанбин начнёт беспокоиться после того как он отказывался встретиться последние две недели. Это и правильно, что он начал подозревать что-то неладное, что дело не в утомительных занятиях и горящих дедлайнах. Правда в том, что в последнее время он получает слишком много внимания от своих обидчиков, ведь начался новый семестр, и у них появились новые возможности представить его новым учителям в плохом свете.       Обычно он никак не реагирует, уже привык, что про него говорят, что он «постоянно списывает», потому что иногда они, довольные, на этом останавливаются. И, если честно, Феликс и предпочитает, чтобы они высказывали это словесно. Тем не менее, в этом семестре на каждом предмете есть тот самый один человек, который пытается защитить Феликса, и который не знает всей ситуации. Они защищают Феликса, потому что все обвинения ложные и придуманные, и хотя он благодарен за их доброту, он также хочет, чтобы они перестали.       Эти люди очевидно очень злятся и приходят в ярость, когда что-то идёт не по их плану, и они всегда вымещают это на Феликсе. Со временем они всё меньше и меньше начинают думать о последствиях. В этом и причина, почему Ли начал избегать Чанбина в последнее время, потому что знает, что несмотря на рисунки на каждом новом синяке на его теле, одного взгляда на Феликса для Чанбина будет достаточно, чтобы пазл сложился.       По какой-то причине Феликс боится, что тот узнает, боится, что Чанбин о нём подумает, поэтому что он решил скрывать свои проблемы вместо того чтобы гордо встретиться с ними лицом к лицу. Хотя он знает, что Чанбин очень сильно о нём заботится, тяжело убедить самого себя, что делиться болью с теми, кого ты любишь — это нормально.       Он не может перестать бояться, что Чанбин будет обвинять его в том, как он нездорово со всем этим справляется, ведь он должен был рассказать хотя бы учителям или родителям. Хоть Феликс и понимает, что ничего из этого не произойдёт, эти мысли просто отравляют.       Всё ещё сидя на земле, Феликс пытается сформулировать убедительное оправдание за своё поведение в последнее время, но, больше ему стоит извиниться за то, что Чанбин увидит в ближайшие несколько минут.       Сегодня они узнали, что он гей. Феликс, конечно, хоть и не прям скрывал этот факт, он никогда не признавал это открыто и даже не намекал. Ему в целом и без разницы, как они про это узнали. Его больше волнует его кровоточащая нижняя губа и горящая боль на его левой щеке. Они словили его не для того чтобы сильно избить и поранить, они же всё ещё ебанные студенты-художники, они оказались отвратительно милы и всего лишь разукрасили его лицо парочкой пятен его собственной крови.       Место удара не так сильно болит, но его никогда до этого не били в лицо, поэтому ему понадобилась пара секунд, чтобы прийти в себя, когда они ушли. Он думает, что они придумают на следующий раз, и за что его снова изобьют. Резко идея взять годовой отпуск и в это время делать эскизы для татуировок Чанбина не звучит настолько глупо. Произошедшее сегодня практически оказалось последней каплей для Феликса, он вкладывает все силы, чтобы не зарыдать прямо там, заставляя себя подняться, отряхнуть штаны от грязи, глубоко вздохнуть и пойти к парковке.       Его мозг прокручивает кучу разных оправданий, чтобы скрыть правду, одно тупее другого, и он бездумно вытирает кровь рукавом футболки. Его губа снова начала кровоточить, окончательно уничтожая футболку. Он чувствует себя таким же испорченным, как эта футболка.       Он медленно перебирает свои ноги через море машин, Чанбин замечает его и выходит из своей старой чёрной машины, но улыбка пропадает с его лица в тот момент, когда Феликс подходит ближе, глядя себе под ноги, вместо того чтобы поднять взгляд на Чанбина.       Они молчат, пока Чанбин не поднимает его подбородок, медленно, нежно и аккуратно. Феликс задерживает дыхание, страх трясёт его с головы до ног. Мысленно он снова подготавливается к чему-то плохому. Все хорошие вещи в его жизни кажутся просто иллюзией, хорошим сном, который непременно сменится яркими и болезненными кошмарами.       Он не знает, чего ожидать, крепко зажмуривая глаза, боясь увидеть отвращение или что-то похожее на это на лице Чанбина, и пропускает выражения беспокойства и боли на лице старшего. Феликс хочет стать маленьким и незаметным снова, потому что это единственное, что он может сделать здесь, всё ещё в университете, но ничего из того, чего он боится, не происходит.       Вместо этого, Чанбин, ничего не говоря, смотрит на капельку крови, стекающую по его подбородку, нежно вытирая её своим большим пальцем, затем придвигая Феликса к себе, зарывая его лицо к себе в грудь. Чанбин пахнет тёплой ванилью, Феликс как будто бы может видеть чёрного волка, набитого у него на груди, пока он слушает сердцебиение Чанбина, безопасно качаясь в объятиях.       Они не длятся долго, Чанбин ждёт пару секунд, пока тот успокоиться, а затем медленно отстраняется, смотря Феликсу в глаза, и на секунду сердце Феликса сжимается от нервозности.       — Кто сделал это с тобой? — голос Чанбина низкий и тихий, он едва сдерживает гнев.       — Мы можем просто пойти домой? — Феликс выпаливает.       Возможно, это его умоляющий взгляд или факт, что у него всё ещё идёт кровь, и её нужно остановить, или, может, Чанбин понимает, что младший не хочет здесь больше оставаться.       Неважно, почему Чанбин согласился. Феликс получает короткий кивок в ответ, и Чанбин открывает ему дверь, чем заслуживает слабую улыбку и тихое «спасибо», когда Феликс залазит в машину и пристёгивает ремень.       Чанбин уважает его желание посидеть в тишине и не говорить ничего сейчас, но Феликс видит, как костяшки пальцев старшего побелели от слишком крепкой хватки на руле, видит, насколько Чанбин злиться, как он сжимает зубы в попытке успокоиться, и поэтому всё-таки решает заговорить.       — Извини, — он бормочет, но он не успевает продолжить свой поток извинений.       — Не надо, — Чанбин немедленно обрывает его, — Не надо извиняться за то, что не сказал мне раньше.       — Я не хотел тебя вмешивать, — Феликс признает, смотря на свои руки, разрисованные маленькими картинками, — Я знаю, что ты бы захотел меня защитить, но я ещё и боялся, что всё станет хуже, если ты поучаствуешь. И я не хотел, чтобы ты за меня беспокоился, у тебя есть свои проблемы.       — Послушай, солнышко, — Чанбин на секунду поворачивается к нему, и Феликс видит мириады искорок обожания в его глазах, — Я не говорю, что твоё решение хорошее, потому что мы оба понимаем, что это нездорово скрывать такое от всех. Но ты выбрал это, у тебя были причины, так что у меня нет права тебя винить или расстраиваться, что ты не смог поделиться раньше. Не извиняйся.       — Я знаю, но…       — Ликс, — в этот раз Чанбин смотрит на дорогу и ведёт машину по улице, на которой он живёт, но его голос суровый, — Мы приедем домой, я позабочусь о твоих ранах, а потом ты расскажешь мне что случилось, и мы это обсудим. Хорошо?       — Хорошо, — Феликс отвечает со вздохом.       Глубоко внутри, все эти острые осколки того, что когда-то было стеклянной коробкой радости, начали двигаться, карабкаясь выше, пока они не доходят до его сердца и не окружают его, как забор, покалывая каждые несколько секунд. Феликс пытается понять причину этой боли, но только приходит к выводу, что цветы надежды пытаются вырасти вновь из разбитого стекла. Они борются и ранят в процессе, но они всё равно пытаются.       Когда Чанбин паркует машину и кладёт свою руку на руку Феликса, он понимает, что у него впервые за пару лет появляется надежда.       Квартира Чанбина небольшая, но уютная, и каждая малюсенькая деталь практически кричит о своём владельце. Хоть Феликс предпочитает яркие и пастельные цвета, ему всегда комфортно у Чанбина, где чёрный — основной цвет.       Единственная очень яркая и нетёмная вещь, которую можно там найти, это рамка с фотографией, где они вместе счастливо едят сахарную вату во время одного из их свиданий в парке развлечений. Эта фотография всегда стоит на столе у Чанбина, и один её вид заставляет Феликса улыбаться. Чанбин подмечает это и берёт его руку, ведя на кухню.       Кухня тоже окрашена в тёмные цвета, но там есть огромное окно, которое запускает много света, комната выглядит более просторной и живой. Чанбин практически не использует кухню, ну, только если у него не остаётся Феликс, и они не пекут что-то сладкое вместе. Феликс делает основную часть работы, а Чанбин просто там как моральная поддержка, потому что у него плохо получается даже разбить пару яиц, но он хорош во многих других вещах, так что Феликс не против печь больше для него, чем с ним.       Пока он бездумно оглядывается по сторонам, замечая несколько пятен, которые Чанбин забыл убрать, упомянутый владелец квартиры возвращается на кухню с аптечкой в руках. Он ставит её на пол, а затем встаёт на одно колено, роясь в ней, и в любой другой ситуации Феликс бы посмеялся над этой позой, но сейчас он напряжён. Каким-то образом, Чанбину даже не нужно поднимать взгляд, чтобы понять это. Он чувствует нервозность Феликса и протягивает Феликсу свою руку.       Феликс никогда не произносил это вслух, но Чанбин знает, что ему легче успокоиться, держась за руки, поэтому он разрешает Феликсу играться со своими пальцами, пока он достаёт нужные вещи и подготавливает их, даже несмотря на то, что это немного неудобно делать одной рукой.       Чанбин серьёзный, когда оглядывает его травмы, прежде чем начать их дезинфицировать. Хоть Феликс пару раз и шипит от боли, настоящая боль, которую он чувствует, всё ещё внутри. Эти цветы надежды резко заменяют сломанное стекло, вылезая из своей скорлупы. Он не обращает внимания, что Чанбин делает и не дёргается, когда что-то жжёт или болит, наверное потому что он бы доверил Чанбину свою жизнь. А ещё он слишком занят, рассматривая татуировки, которые покрывали руку Чанбина.       Теперь он задается вопросом, сделал ли это Чанбин, чтобы скрыть что-то и забыть, как он делает каждый раз, когда рисует новый цветок на повреждённой коже. Феликс никогда не спрашивал про истории за этими татуировками, но не потому что ему было неинтересно. На самом деле, каждый раз, когда он осыпал поцелуями татуировку волка на груди Чанбина, он задумывался, почему Чанбин выбрал это место на его теле, это животное и цвет.       Он никогда не осмеливался спросить, это казалось слишком личным, потому что он сам никогда не рассказывал правды про рисунки на своём теле, поэтому он не думает, что у него есть право спросить про это и у Чанбина тоже.       — Вот, вроде всё, — Чанбин объявляет некоторое время спустя, что возвращает Феликса обратно в реальность, с которой всё-таки приходится сталкиваться.       Он только замечает, как его нижняя губа больше не болит, и горящее чувство на его щеке тоже исчезло благодаря холодной мази, которую Чанбин нанёс на его кожу. Феликс хочет что-то сказать, хочет поблагодарить Чанбина за помощь, но он не мог произнести ни слова, даже когда открыл рот, всё, что у него получилось, это подавленный всхлип. Чанбин немедленно отодвинул чашки с чаем на стойку и сел на стул рядом с окном.       Затем он нежно пододвигает Феликса ближе, держа его руку, в конце концов, Ли забирается к нему на колени. Чанбин помогает Феликсу осознать, что нет ничего плохого в том, чтобы выпустить всё, что висит тяжёлым грузом в груди. Это боль от тех хрупких цветов, которые пытаются распуститься в его сердце, смешенная со страхом возвращаться обратно в университет, это комфортный запах Чанбина и глухая боль от всего, через что ему пришлось пройти. Эта комбинация заставляет Феликса рыдать Чанбину в плечо, между всхлипами выкрикивая бессвязные фразы вместе с предложениями, как он ненавидит всё вокруг, включая себя.       Чанбин не прерывает его вихрь эмоций, даёт Феликсу выплакаться прежде чем пытаться распутать этот клубок, за что Феликс безмерно благодарен. Он также благодарен за всю любовь и терпение, которое даёт ему Чанбин каждый день на протяжении последних лет. Если бы не Чанбин, который постоянно помогал ему, напоминал ему каждое утро, насколько он красив изнутри, насколько заслуживает любви и счастья, Феликс знает, что он бы просто не выдержал.       В некоторые ночи, Феликс не спал по несколько часов, бездумно смотря в потолок маленькой комнаты общежития, спрашивая небеса, что такого он сделал в прошлой жизни, что заслужил любовь Чанбина. В те же ночи он часто плакал, жалея, что не может подарить Чанбину хотя бы один процент того счастья и комфорта, который сам получает. Чанбину очень тяжело, когда Феликс цепляется за него, как за единственный оставшийся спасательный круг.       Ли чувствует это, чувствует, как напрягаются мышцы его рук, когда он крепко обнимает Феликса, замечает тяжёлые вздохи, срывающиеся с его губ. Однако Чанбину всё ещё удается сдерживаться ради спокойствия Феликса, а сильная воля — это то, чего Феликс всегда стремится достичь.       — Мои одногруппники буллили меня с самого первого дня обучения, — в конце концов говорит Феликс шёпотом, глубоко вздыхая, прежде чем погрузиться в бескрайнюю тёмную пучину воспоминаний.       — Это всегда было… Вот так? — Чанбин аккуратно спрашивает, неясно показывая на лицо Феликса. Понятно, что он шокирован узнать, что это длится так долго, но Феликс очень благодарен, что он не сорвался из-за этого.       — Нет, — он произносит, качая головой. — Поначалу они просто смеялись надо мной, называли меня уродом и так далее, но когда поняли, что я никак не реагирую, начали по-настоящему оскорблять меня, всегда пытались меня подставить.       — Но когда…?       — Когда начался второй семестр, они начали немного меня толкать и задевать, прикидываясь, что нет места, чтобы обойти меня. Однажды меня даже столкнули со ступенек, и это был первый раз, когда я по-настоящему их испугался.       Погружаться в те воспоминания ужасно больно, но Феликс прекрасно понимает, что либо сейчас, либо никогда, сейчас ему нельзя прекращать, он уже начал рассказывать свою невесёлую историю, поэтому он продолжает говорить.       Каждое слово возвращает его в те моменты, он проживает события снова, и когда его рассказ подходит к событиям сегодняшнего дня, его снова трясёт. Он успокаивается минутку, голова зарыта в грудь Чанбина, и когда к нему возвращается возможность разговаривать, Феликс осознаёт, что он не может смотреть Чанбину в глаза, когда говорит следующую вещь.       Произносится тихо, пробормотано прямо в сердце Чанбина и служит как последняя капля, чтобы Чанбин разозлился.       — Они никогда открыто меня не били, потому что на этом легко спалиться, и тебя могут исключить, но сегодня они узнали, что я гей, так что…       Феликс обрывает фразу, потому что знает, что Чанбин поймёт всё, что он хочет добавить, и ему необязательно говорить это вслух.       Он вздрагивает и всхлипывает от осознания, что эти слова вырвались наружу. Это один из стеклянных цветков увядает, рассыпается на миллионы осколков, прежде чем снова зацвести.       Очень много людей называют надежду прекрасным чувством и опираются на неё, когда всё остальное разваливается, но Феликс не может с ними согласиться.       Если надежда магически прекрасна, почему настолько больно надеяться?       — Я не хочу туда возвращаться, — он признаёт, в страхе от своих собственных слов.       Конечно, необязательно сразу отчисляться, потому что он пролетел этот огромный путь из Австралии в Корею не для того чтобы дружить со своими одногруппниками, а для учёбы. Но взять год отдыха также пугает, как и уход из университета.       Феликс даже не хочет думать, как ему придётся объяснять всю ситуацию родителям, Чану, он не хочет представлять сложности переезда и всю бумажную волокиту, с которой придётся столкнуться, если он это выберет.       В то же время идея, что он увидит этих людей снова заставляет его вздрогнуть, потому что он не уверен, что то, что они сделали сегодня — худшее, что они могут вытворить.       Феликс моргает, заставляя ужасные изображения, всплывшие у него в воображении, уйти, вцепляясь всеми силами в реальность, вместо того чтобы упасть в вездесущие кошмары дня.       Он думает об иронии, что в современном обществе всё зависит от того, любят тебя люди или просто боятся.       Один его одногруппник, наверное, единственный хороший человек, который не задумываясь вступился за Феликса на прошлой неделе, когда его ложно обвинили в списывании на проверочной по английскому, открыто встречается с парнем, тоже из университета, но никто даже не смел кидать на него косые взгляды.       Все его любят, потому что он и выглядит как модель, и может легко подергать за разные ниточки, чтобы обидчика выгнали из университета, ведь у него достаточно влияния и сил, чтобы это сделать.       Феликс же, наоборот, ничего из этого не имеет. Он не подходит под стандарты красоты, солнце поцеловало мальчика со слишком милым лицом для его низкого голоса, и он ничего не может сделать в самозащиту, потому что в глазах других он всё ещё иностранец.       Никто не будет его слушать, и единственное, что он может сделать — вмешать Чана и Чанбина, но, хотя он и знает, что они смогут ему помочь, не хочется впускать их в этот беспорядок.       Даже сейчас Феликс сидит на коленях Чанбина, вдыхая комфортный запах ванили, как будто бы он пьянит, и греясь о Чанбина, ему всё ещё очень тяжело от того, что нужно рассказать.       Это смешно, потому что Чанбин уже пробрался через все стены, которые Ли пытался построить вокруг себя, но ведь разбитое сердце не будет по-настоящему болеть, если зарыть его глубоко, верно?       Феликс чувствует, как внутри разбивается ещё один стеклянный цветок, и внезапно понимает, что это он разрушает их один за другим, желая остаться пустым, убеждённый, что он ничего не достоин.       Чанбин снова подтверждает, что он не прав, в этот раз тоже он ловит сердце Феликса, прежде чем оно упадёт ещё ниже в темноту, он показывает Феликсу, что его есть за что любить, даже если жестокий мир говорит обратное. В эти неожиданные моменты ободряющего шепота и лёгких, как пёрышко, поцелуев в волосы, Феликс всегда узнает о себе что-то новое и хорошее — и сегодняшний день не стал исключением.       — Ты такой смелый и выносливый, что держался так долго, — Чанбин говорит ему, Феликс хотел отстраниться, чтобы посмотреть на него широко открытыми глазами, но вместо этого просто мычит, не веря.       Как можно быть одновременно жалким и смелым? Феликс уверен, что он точно не храбрый, ведь тогда он бы уже исправил ситуацию или хотя бы осветил её людям, которые его любят, и не медля бы попросил помощи. Феликс не считает, что у него есть право звать себя смелым, но Чанбин это знает, конечно знает, и не торопясь объясняет своё мнение.       — Ты шёл по этой тропе один, но несмотря на всю опасность и боль, ты никогда не убегал, каждый день выбирал бороться. Знаю, что тебе так не кажется, но это просто адская битва.       — Ну если так сформулировать…       — И я знаю, что я прав, — Чанбин говорит почти мягко, — Теперь нам надо убедиться, что ты никогда с этим снова не столкнёшься.       — Как? — Феликс грустно посмеивается.       Феликс не видит никакого выхода, который не служил бы просто временным спасением. Он всегда будет чужд здесь, далеко от дома. Но а что такое дом? Феликс часто желает присоединится к холодным, недостижимым звёздам там, в небе, потому что они ничего не чувствуют, никто не может им навредить наверху. Дом? Он полностью потерял значение этого слова, как уехал из Австралии, а сейчас кажется, что его вообще нет, он будет чувствовать себя инопланетянином, куда бы он не пошёл.       Что можно из этой ситуации сделать хорошего?       — Если ты скажешь мне их имена, и если есть хотя бы один человек, который мог бы подтвердить словесные нападки на тебя, я верю, что смогу кое-что с этим сделать, — Чанбин предлагает, и он звучит так уверенно, что Феликс знает, что тот уверен в своей идее.       Тем не менее, ему всё-таки не хочется портить карьеру Чанбина или даже подвергать его опасности или что-то подобное, поэтому он не отвечает. Чанбин спокойно принимает его молчание, как и всегда; может, Чанбин просто ещё один пришелец, единственный человек на Земле, который его понимает?       — Это не значит, что я пойду их избивать, хотя очень хочется, — Чанбин объясняет, — Я до сих пор верен своим принципам.       Это вызывает у Феликса восхищённую улыбку: Чанбин всегда придерживается своих принципов и без колебаний отстаивает то, что считает правильным. Он защитит это всеми силами, пока он уверен в том, что прав, и Феликс обожает его за это.       — Насилие — это выбор, да? — Ли спрашивает, на что Чанбин тихо мычит.       — Нет нужды отвечать на насилие ещё большим насилием, это приведёт мир к разрушению. Нет, но я подергаю пару ниточек, чтобы этих уродов наказали, надеюсь, они получат то, чего заслужили за свои проделки.       — Но-       — Помнишь Минхо? — Чанбин неожиданно спрашивает, и Феликс просто кивает, ничего не понимая.       Минхо это один из старых друзей Чана и всё ещё дружит с Чанбином, но Феликс не понимает, к чему ведёт Чанбин. Как он знает, Минхо работает учителем танцев теперь, и, хоть он и был частью студенческого совета несколько лет назад, этого не хватит, чтобы предпринять какие-то законные действия против этих обидчиков. С чего бы ему вообще помогать Феликсу?       — Так вот, у него есть парень, который недавно начал работать в полиции, и, позволь сказать, уже приобрел несколько полезных связей. Мы не можем много чего сделать со словесными оскорблениями, но если у тебя есть человек, который сможет подтвердить, что они делали большее, у нас получится довести это всё до дела. И, да, на парковке же тоже полно камер.       Эта идея имеет смысл, она рассеивает туман страха в голове Феликса, постепенно начинает распутывать ядовитую паутину, которой опутано его сердце, но тут ещё один стеклянный цветок падает и разбивается вдребезги сразу после того, как начал распускаться. Ни один из его одноклассников не захочет в это ввязываться, никто не захочет иметь дело с полицией, подвергать себя опасности, потому что нет гарантий, что всё сработает, как надо.       Или…       — У меня есть новый одногруппник по одному предмету, его зовут Хёнджин, и он уже пытался защитить меня пару раз, поэтому, может он сможет мне помочь… Мы вместе только на одном предмете, поэтому он не знает про меня много, но он кажется добрым.       — Хорошо, — Чанбин кивает, — Я думаю, тебе лучше не появляться в университете, пока со всем не разберутся.       Вокруг сердца Феликса рой бабочек смелости, бьют своими крыльями, вбивая идею о годе отпуска. Эта идея всё ещё хрупкая и новая, но она становится сильнее с каждой минутой, уничтожает другие мысли своей силой, потому что это дитя страха. Феликс зажмуривает глаза, опасаясь своей реакции на слова, боится снова не выдержать, но улыбка расплывается на его лице, когда Чанбин и в этом его поддерживает.       — Если тебе станет от этого лучше, то вперёд, я сделаю всё что смогу, чтобы помочь тебе. Ты можешь на меня положиться, Ликс.       Чанбин всегда такой серьёзный, такой зрелый, и было бы ложью сказать, что Феликс никогда не думал, что Чанбин просто родился таким — мудрым и мужественным. Они никогда не ссорились, никогда не было разговоров на эмоциях и битых тарелок, и Феликс почти убедился, что если Чанбину пришлось бы пройти сквозь огонь, чтобы выполнить свои обещания, он даже не поморщился бы от пламени — а может, и вовсе не почувствовал бы его.       Когда Чанбин что-то обещает, он по-настоящему имеет это в виду, прямо как и сейчас, Феликс это знает. Поэтому он разрешает своему телу расслабиться, удивляясь, насколько оно было напряжено всё это время. Почему-то в момент он не чувствует себя как незнакомец в своей собственной коже, — может, потому что его тело болит также, как и душа, а может просто потому что он находится в тёплых объятиях единственного человека, с которым он чувствует себя живым.       Для Феликса чувствуется правильным, что сейчас он здесь, а не плачет изо всех сил на полу в своей комнате в общежитии, и резко он жалеет, что у него не хватало сил, чтобы положить конец этому порочному кругу страданий раньше.       Убегать от жестокой реальности и слепо искать опоры в руках Чанбина никогда не было его привычкой, но только потому что он верил, что достаточно силён, чтобы справиться со всем самому. Он всё ещё бежал и искал укрытие, но это только делало его более незащищённым перед бесконечной каруселью боли, поджидающей его за каждым углом. Феликс чувствовал, что всегда обязан снова и снова садиться на эту карусель, даже если каждая поездка приносила ему ещё большее чувство опустошённости и разбитости чем раньше, но теперь он наконец понял, что он может спокойно лечь на кого-то и просто отдохнуть.       — Можешь переезжать ко мне, если решишь остаться здесь, — Чанбин продолжает, — И работай со мной, потому что моё предложение всё ещё в силе. Я не смогу тебе много платить, но будет достаточно, а ещё тебе не придётся платить за аренду.       — Можешь пожалуйста не говорить об этом Чану? — голос Феликса слегка дрожит, когда он шепчет своё пожелание. — Я сам поделюсь, когда буду готов.       — Конечно, — Чанбин отвечает также тихо, — Это ты должен рассказать эту историю, а не я. Но я благодарен, что ты поделился ей со мной, спасибо за то, что доверяешь мне в этом.       Вместо того, чтобы что-то сказать, Феликс тянется и оставляет нежный поцелуй на шее Чанбина, где-то под его подбородком, из-за чего Чанбин улыбается.       Они не возвращаются к этой теме после, потому что Чанбин понял, что Феликсу становится некомфортно и страшно, но они исполняют очень спонтанное желание Чанбина испечь шоколадный торт.       Хотя Феликс и понимает, что Чанбин это предложил исключительно ради того, чтобы отвлечь его от боли и страха, он очень радуется, когда начинает делать одну из своих любимых вещей с человеком которого так сильно любит рядом       Из-за плохих попыток Чанбина помочь (которые, по мнению Феликса, и привели к беспорядку) кухня превратилась в огромную катастрофу к тому времени как они поставили торт в духовку, но усталый вздох, который выпускает Феликс, шутливо хлопая Чанбина по плечу, тоже удовлетворённый.       Когда Чанбин притягивает его за талию и начинает целовать каждую веснушку на его лице, которые он мило зовёт созвездием, Феликс решается спросить у него про значение его татуировок позже вечером.       Глядя на фиолетовый цветок на правом предплечье, Феликс начинает задаваться вопросом, захочет ли Чанбин помочь ему сделать эту татуировку как вечное напоминание о том, что иногда свет можно найти даже в полной темноте.       Боль не уйдёт так просто, но первые шаги к принятию себя всегда самые сложные, и теперь Феликс понимает, что это значит.       Стеклянные цветы оживают.