Кое-что о любви к себе

Скучная рутина учителя в магическом колледже. Заполнить бессмысленную стопку документов, накидать пару отчетов по завершенным миссиям, вежливо, не подавая признаков зависти, кивать студентам, счастливо сбегающим после окончания пар. Ежедневный ворох одинаковых дел. Каждое утро, как день сурка — сигарета, кофе, омурайсу, звон в ушах, звук отодвигаемых стульев, перья скрипят по плотной бумаге. Обед — нырок в глубокий голубой океан. Непрекращающийся монолог напротив низким голосом, восторженные смешки, зару соба. Пятнадцать минут прогулки по территории. Пухлый портфель с работой на дом, белоснежные до боли в глазах листы, которые Яга со старческой упертостью зовёт «а четыре», горячая ладонь в его собственной, звон ключей с брелоком фигурки дигимонов, пар от наскоро заваренного рамена. Повторить повторить повторить Кофе, омурайсу, перо скребет по бумаге. Можно было бы сказать, что скучно. Но. Но. Между кожаной сумкой с бумагами и неторопливой прогулкой домой всегда ждёт маленькая награда. Теплые губы, так настойчиво встречающие его собственные, ловкие пальцы, тянущие резинку с пучка вместе с парочкой волосков. Сугуру точно знает, что его ждёт в конце рабочего дня. Каждый день. Ровно в пять ноль пять, после терзающего уши звонка. Он знает, что открыв дверь в аудиторию, произнесет одно и то же имя: — Сатору? Сатору, у которого тоже ежедневный виток колеса Сансары. Полный оборот колеса жизни не дает и шанса сделать неверный шаг. Последние пару лет они прочно погрязли в рутине. И это… это было хорошо. Это было успокаивающе, придавало опору под ногами. Когда каждая твоя миссия может оказаться последней, осознание того, что завтра твоя очередь чистить кофеварку, дает баллов к желанию жить. Пять ноль пять. Знакомый фантом в черной одежде на сетчатке глаза, тело само продолжает двигаться по инерции — легкий поцелуй, смятая в объятиях куртка. Пальцы цепляют плотную ткань на лице, задирая её на лоб: — Привет. Это тихое интимное привет. От него начинают приятно подрагивать руки, сердце внезапно берёт пару дополнительных смен, а голос спускается на пару тонов ниже. Обычно ответное привет сбивает с ног. Сегодня привет неуверенное и испуганное. — Сатору? — взгляд проходится по отросшим волосам, мятой униформе, которую он в последний раз видел лет десять назад, — что ты опять натворил? Легко понять, что обычный диалог сходит с рельсов будничных разговоров, когда Годжо внезапно оказывается одного с ним роста, хотя давно перегнал сантиметров на десять. — Я оставил тебя одного буквально на пять минут, что ты успел натворить? В уши льется непрерывная череда конспектов по давно забытой физике. Непонятные термины, словно матанализ — это второй язык, а Сатору — билингв с рождения. Из череды непрекращающихся апорий понятно только — блядь и хочу поссать. Какой там Ахиллес и черепаха. — Сугуру, пошли домой? Прямо за собственным плечом вырастает ещё один Годжо. Судя по росту и привычной форме — его Сатору. Который даже не удивлен своей почти что подростковой версии, восседающей на парте. — Итак, я проебался? Вопрос самому себе, который периодически звучит у каждого в голове. Но не каждый может позволить произнести себе это вслух и ждать ответа. Удивительно, но никто из двух Сатору и бровью не повёл. Виновата ли техника шести глаз или знание своей силы, когда нет шанса не напортачить, это просто вопрос времени, когда бесконечная проклятая энергия найдет момент, пока расплавленная жижа регенерирует обратно в мозг. Сугуру кажется, что он наблюдает за возбужденным волнистым попугайчиком, который впервые увидел свое отражение в зеркальце с бубенчиком, и теперь не может оторваться. Голос, растягивающий гласные, насмешливая морщинка на лбу, самодовольная интонация — даже проклятие не скопировало бы так идеально. В общих чертах, без заумных нотаций о рядах сходящихся чисел и отрицательных значений, становится ясно, что Сатору облажался, случайно сделал скачок во времени, и, попав в хрен знает какой год и какое время, предпринял поражающе логичное действие — пошел за помощью в магический колледж. До директора так и не добрался, потому что, почувствовав проклятую энергию Сугуру, сразу махнул к нему. Это даже предсказуемо. Масамичи смотрит на две одинаково белые бедовые головы. Выражение лица под повязкой не видно, а вот два нервно бегающих глаза под черными линзами, сразу показывают какие царят настроения. А ведь Яга надеялся, что Сатору повзрослел, и теперь проблем будет меньше. Ох, бля. Теперь у него проблем в два раза больше. Но если ты большой начальник, у тебя есть подчиненные. А если ты умный босс — ты умеешь делегировать. — Гето, под твою ответственность. Я потом спрошу. Не то чтобы у них куча вариантов по решению небольшой проблемки. Долговязой проблемки, которая незаметно держится за край кимоно Сугуру. — Думаю, мы можем посмотреть записи клана? Занудные старики точно делали заметки о каждом чихе по наследственной технике. Хотя вряд ли там будет что-то полезное. Все подозрительно быстро соглашаются с предложением. Сатору закатывает глаза. Проебалась его мелкая версия, а разгребать ему. Вернее проебался он. Но. Бля. — Можем поехать завтра с утра, — Гето открывает календарь на телефоне, листает даты, — в ближайшие пару дней у нас нет миссий, так что отправим тебя… эм, в твое время? Он неловко разглядывает девятнадцатилетнего Годжо, который буквально пожирает его глазами. — Отлично, решено, мелочь остается в колледже до завтра. — Ты это серьезно? Черт, и что Сугуру делать с двумя самыми безбашенными людьми в его жизни, которые увидев друг друга превращают пространство вокруг в бурлящую энтропию. — Сатору, — сразу две безбожно голубые пары глаз прибивают Гето к полу, — он переночует у нас, я не хочу оставлять вас обоих без присмотра. Серьезно. Оставлять сильнейшего шамана одного — охренительно плохая идея. — Чтооо? Мы живем вместе? Представляли ли вы в душе, намыливая голову, как сидя в костюме, даете интервью крутому ведущему, пытаясь не потеть под светом софитов? Ну, Сатору выглядел так, как будто прямой эфир происходил прямо в коридоре техникума. — Пф, конечно мы живем вместе, что за глупый вопрос? — он явно наслаждался завистью в глазах. Эм, в собственных глазах напротив. То, как Годжо хвастался Сугуру сам перед собой, было настолько смешно и нелепо, что Гето пришлось отвернуться, лишь бы не засмеяться в полный голос, глядя на потерянное лицо его версии из прошлого. Они ужинают всё тем же раменом, потому что вкусы не меняются. Готовит конечно же Гето, равно как раздает тарелки и палочки. Сатору сидит напротив, так и не спуская глаз с Сугуру. Смотрит жадно и голодно. И тот не может его осуждать. Сколько ему, девятнадцать? Значит и его Гето столько же. Да уж. Не самый приятный период их отношений. Вернее, пока ещё и отношений-то нет. Есть только одна большая апатия Сугуру, который тонеттонет в ней, захлебываетсязахлебывается в своей беспомощности, глотает мутную воду осознания ущербности мира шаманов, запивая ей тошнотворные проклятия. Гето в девятнадцать — ужасный лузер, который избегает Сатору, ранит его пренебрежением, отдергивает пальцы, не давая себе коснуться даже его плеча. Гето в девятнадцать очень хуево. Самому Годжо, наверное, не лучше. Он теряет друга. Прорывается через чужое уныние, стирает затхлые простыни с его кровати и собирает мусор по комнате. Сугуру на все это — закатывает глаза и просит выйти нахуй за дверь и закрыть её за собой. Сатору разрывается между заданиями особого уровня и заботой о человеке, от которого и не пахнет взаимностью. Но пахнет дешевыми сигаретами и ядовитыми насмешками, мол, стараешься там ради обезьян? До обретения друг друга осталась пара темных лет, но не факт, что они выдержат. И Сугуру в свои двадцать восемь ненавидит себя настоящего и себя прошлого, когда Сатору, улучив момент, осторожно, почти что с надрывом шепчет, опасливо заглядывая ему в лицо: — Сугуру, как ты себя чувствуешь? Гето знает, что всё, что сейчас есть у Сатору из прошлого — это колкости на завтрак, сарказм на обед вместо моти, и расплескивающаяся желчь на ужин. Иногда, если повезет, если Сугуру отсыпается и не хочет блевать после миссии, так и быть, чуть ли не с барского плеча перепадает насмешка, тычок в бок и быстрый секс, потому что нужно сбросить накопившиеся эмоции. Они всегда трахаются исключительно в комнате Годжо, потому что Сугуру не хочет менять постельное белье после того, как они испачкают его спермой. Не целуются, потому что угадайте кто, не видит в этом никакого ебаного смысла. Он берет Сатору грубо, вжимая лицом в подушку, потому что не хочет слышать его лихорадочные бормотания, в которых слова любви перемежаются с мольбами любить его в ответ. Гето был эпичным мудаком. Сатору не видел со стороны, как он выглядит, когда смотрит на своего парня. Но впервые осознает, как невыносимо ему было лет девять назад. Слишком хорошо отпечаталось в памяти то время, когда они вдвоем пытались пережить смерть сосуда и, ну. Он просто не хочет называть вещи своими именами, так что они пережили «тот самый период Сугуру». Поэтому Годжо не возражает, когда его мелкий вариант (ладно, он просто придирается) садится рядом с Гето на диван и неуверенно кладет ему голову на плечо. Тот не задумываясь прижимает его к себе, проходится пальцами по шее, зарывается в волосы. — Сугурууу, — смех с другого конца комнаты, — ты собираешься мне изменить со мной же? — Вы одинаковые, я вас путаю, — руку однако не убирает, продолжая нежить легкими прикосновениями, сверкает хитрецой в глазах — иди сюда, я тебя тоже приласкаю. Гето знает, что тактильность — это язык любви Годжо Сатору независимо от возраста. Он с легкостью откажется от пакета любимых сладостей, если взамен предложить десятиминутные непрекращающиеся объятия. Но хватит ли его на двух Годжо. Хороший вопрос на самом деле. Так. Это не тот вопрос, который нужно задавать себе за просмотром фильма, когда тебя с двух сторон зажимают твои парни? Нет. Блядь. Парень у него один, а второй это… пиздец, нужно было и правда оставить того ночевать в колледже. Сугуру выбирает обнимать обоих. Он словно сидит между лабрадорами и треплет пушистые макушки. Ничего такого. Как будто не замечает, как они одинаково реагируют на его пальцы, выучившие за последние пару лет все чувствительные точки Сатору. Огладить внутреннюю сторону бедра, залезть под шорты, сжать ляжку, получить на это судорожный вздох с обеих сторон. Ладонью пройтись вдоль позвоночника сверху вниз, запуская пальцы под резинку трусов и скользя по самой кромке ближе к паху. Его Сатору, не стесняясь лезет с поцелуем, сразу и без лишних расшаркиваний запуская язык в рот и довольно выдыхая с коротким стоном — до сих пор заводится как подросток, быстро и сильно, и Гето знает, что у него конечно же крепко стоит. — Сугуру, не обделяй меня вниманием. Годжо подталкивает его к своей девятнадцатилетней версии, и внимательно смотрит на их поцелуй, на то, как нежно и аккуратно Сугуру касается губами лица напротив, как деликатно ведут руки по чужому, но изученному телу, словно сомневаясь в праве на свои действия. И получая несмелый, робкий ответ, будто в любой момент это может закончиться, Гето хочет вернуться назад лет на десять и собственноручно сделать себе внушение по лицу тяжелым кулаком, а после оставить этого хрупкого и чудесного мальчика себе. А потом Сатору встречается глазами сам с собой. И нет, телепатии не существует в той концепции, где можно обмениваться или читать мысли. Но вообще-то, он не два разных человека, а один, и слишком хорошо знает себя и свои желания. И сейчас его помыслы прозрачнее, чем дрейфующие льды в темных водах океана. Сатору целует… Сатору. Так как умеет только он — путаясь пальцами в волосах, кусая губы, пуская слюну, и чуть ли не трахая языком рот. Ему даже не нужен алкоголь, чтобы пьяно смеяться и двумя шальными парами глаз смотреть на Сугуру, явно подначивая так и будешь смотреть? Господибоже Прямо на коленях у Гето — шоу, он даже не в первых рядах, а в блядском иммерсивном театре, и актеры уже тянут его за белоснежные манжеты парадной рубашки к себе на сцену, чтобы прилюдно раздеть, вывернув все его мысли и желания на публику. И когда Сатору развязно и мокро просто, блядь, сосётся сам с собой, это апофеоз его любви к себе. Когда два Сатору по очереди целуют Сугуру, делая перерыв, чтобы ещё раз попробовать губы друг друга на вкус — это начало личного катарсиса Гето. Три пары рук, действуя как одно целое, стягивают одежду, тут уже и не поймешь кто, где и зачем. Какой из Годжо, осоловело щурясь, развязывает шнурок на домашних штанах? С какого из Сатору, сугуровы руки поспешно дергают боксеры вниз, а затем оставляют рдеющий отпечаток ладони на ягодице. И снова не сговариваясь, оба Годжо уже стоят на коленях перед Гето, словно собираясь молиться, но единственное божество под этим небом — сам Сатору, и молится он исключительно на две вещи — себя и покачивающийся член Сугуру перед своим лицом. Всегда жадный и не умеющий делиться Годжо, наверное впервые в жизни так легко договаривается, ах да, сам с собой. И если Сатору из настоящего даже не сморгнув слезинки заглатывает так глубоко, что Гето ахает и видит перед глазами архипелаги умирающих галактик и радуется, что сидит на диване, а не стоит, то неискушенный в минете Сатору из прошлого, неумело сосет головку, слизывая выделяющийся прозрачными каплями предэякулят. Сугуру в любом случае охуенно настолько, что ему кажется, он все-таки бездарно умер на очередном задании, распотрошенный мерзким проклятием, а происходящее — его награда за старания. Годжо берет его член в рот, смотрит блудливо и преданно, смеется морщинками возле глаз, в которых собирается влага, стоит двинуть тазом навстречу его горячей глотке. — Бляяя, — взгляд бегает с одного лица на другое. Одинаково пошлого, с похабной улыбочкой, — и что мы будем с этим делать? Они снова по очереди целуются, и Гето приходится едва ли не оттаскивать Сатору друг от друга, потому что очевидно, что в порыве самолюбования, он может трахнуть сам себя, а это вообще-то работа Сугуру. Годжо приносит из спальни лубрикант, щелкает крышкой: — Сугуруу, — он мелодично тянет имя, глядя как его двойник усаживается на бедра Гето, — потянуло на малолеток? Тот лишь ухмыляется на колкость, подставляет руку под бутылёк, сразу же растирая смазку в пальцах. — Будешь много болтать, будешь сам себя растягивать, понял меня? Он вводит палец под громкий вздох, успокаивающее проходясь ладонью свободной руки по пояснице. Неспешно скользит по тугим стенкам. Рядом притирается Сатору, с явным удовольствием разглядывая процесс: — А я и правда красивый, когда ты меня трахаешь. Гето добавляет второй палец, Годжо в его руках стонет, пока точно такой же хитрый инкуб рядом, не переставая болтать пошлые словечки прямо ему на ухо, настойчиво облизывает шею и оставляет собственнические пятна засосов. — Давай, займись делом, — Гето кивает на лубрикант, намекая, что кое-кто за свой несдержанный язык останется теперь без сугуровых пальцев, и будет довольствоваться своими. — Тогда смотри внимательнее. Вконец распоясавшийся Сатору откидывается на подлокотник, бесстыдно раздвигая ноги. Его мало чем (на самом деле вообще ничем) можно смутить, а посторонние наблюдатели только разжигают интерес. Получается публичная мастурбация на горячее порно в реальном времени со своим отражением в главной роли. И пока он бездумно заталкивает фаланги и лубрикант в свою задницу, Гето толкается уже третьим пальцем, и блядь, Боже, это лучшие пальцы в мире. Уверенно массируют сжимающиеся стенки, раскрывают кромку мышц, а после дразнят лишь легкими кружащими движениями снаружи, заставляя всхлипывать и просить вернуть их назад. Пальцы Сугуру меняет на член, он знает нужный темп и то, что сидя — это любимая поза Годжо, хотя он пока сам об этом не догадывается, но отдается без лишних сомнений, принимая всю длину и стараясь не зажиматься. Сатору в девятнадцать — тонкий и легкий (ничего, успеет обрасти мясом и цинизмом, даром еще девять лет впереди), пальцы цепляют изящные косточки под сатиновой кожей. Звонкие стоны останутся и через несколько лет, и это то, что так любит сдержанный Сугуру, который не позволяет себе ничего откровеннее низкого рыка перед особенно разъебывающим оргазмом. Неловко перед Годжо, который увидит его тело, испещрённое множеством шрамов от проклятий и сражений. А он видит, скитается своими драгоценными глазами по белым рубцам и хмурит брови. Но Гето отвлекает, толкается сильнее, проезжаясь по простате и заполняя комнату пошлыми хлюпающими звуками, лишь бы Сатору продолжал жмуриться и скулить его имя. Продолжал так же отчаянно насаживаться на член в рваном быстром темпе, выгибать спину до хруста позвонков, лишь бы—лишь бы успеть получить всё то, что ему сейчас даётся, подобно божьей благодати. Приходится сдерживать его за жилистые бедра и сухие бока, шептать, малыш, все хорошо, не торопись, я рядом и никуда не ухожу. И у Годжо, у обоих, да? Определенно кинк на похвалу и ласку, потому что стоит успокаивающе пробормотать на ухо: — Ты молодец, так хорошо справляешься, мой чудесный мальчик. И остается только внимательно смотреть, как Сатору кончает, шумно и несдержанно, трепеща в его ладонях крупной дрожью и задыхаясь запахом пота и одеколона Сугуру. К плечу ластится его Годжо, которому до этого пришлось обходиться своей рукой и видом трахающегося Гето. Нет, это было бесспорно охуенно, но хотелось бы тоже ощутить как его член будет вдалбливаться до основания с такой силой, что выбьет воздух из легких. — Детка, надеюсь, тебя хватит ещё и на меня? Сатору сгребает под себя своего двойника, разморенного оргазмом и ничуть не сопротивляющегося, ложится на него грудью, приподнимая бедра и по-блядски глядя на Сугуру из-за плеча: — Я уже подготовился, — голубые глаза следят, как Гето встает с дивана и подходит к нему сзади. И, блядь, смотрит алчно и вожделеющи. — Уверен, что справился? — Сатору нетерпеливый и любит сразу переходить к сладкому, даже если придется морщиться и шипеть. Гето вставляет сразу три пальца, чувствуя, как туго сжимает его неподатливая дырочка, — опять обманываешь, так никуда не годится. Он проходится руками по широкой спине, и да, Сатору в свои двадцать восемь огрубевший и закаленный, как снаружи так и внутри — ни единого шрамчика или изъяна на кипенной коже, ни тени сомнений в душе. Его света в один момент хватило и Сугуру, чтобы тот смог вынырнуть из оплота густой неотпускающей пустоты. И прямо сейчас он находится между двумя версиями, перед одной хочется бесконечно извиняться, а другую благодарить. И может быть, происходящее ощущалось бы как акт искупления, но пальцы, растрахивающие задницу его благодетеля не создают нужной атмосферы. Нетерпеливо ерзающий и клянчащий Сатору, тоже мало похож на идола для почитания (ещё как похож). Стоны пропадают в собственных губах напротив. Гето всегда умел правильно угадывать настроение. Сейчас Годжо хочется чтобы было мокро, сильно, чтобы смазка влажно хлюпала при каждом движении, а глаза закатывались от того, как точно и безжалостно головка упирается в комок нервов при особо грубых толчках. И Сугуру дает ему это, притягивает к себе за острые тазобедренные косточки, качает бедрами, раз за разом, и раздвигая ягодицы, чтобы видеть припухшую дырочку, которую растягивает его член. Сатору дрочит себе уткнувшись лицом в изгиб шеи себя, такого твердого и юного. Чувствует, как руки, принадлежавшие ему лет девять назад, теперь же — успокаивающе поглаживают по голове, переплетаются пальцами с Гето, который наклоняется, чтобы по очереди сцеловать сначала стоны, а затем тихий смущенный шепот. И очень жаль, что Сугуру не видит лицо Годжо, когда он со всхлипами и грязными ругательствами кончает, не в силах противостоять долгому накатывающему оргазму, который вышибает последние мысли из головы. — Сатору… Держаться весь вечер, пока Годжо в два раза больше и в два раза старательнее то сосёт ему, то елозит задницей на члене, тяжело, подводит к черте слишком быстро. Он ждёт, пока Сатору придвинется к нему, сожмет ствол и в пару быстрых движений, доведет до истомы, дешево и порнушно всасывая головку в рот, чтобы до последней капли поймать белесые потеки семени, а затем, не переводя дыхание, сразу же впиться в губы своей копии, давая тому тоже почувствовать на языке горько-соленый вкус Сугуру. Несколько минут требуется, чтобы прийти в себя. Первым конечно же начинает болтать и одеваться Сатору, который и заварил кашу. Он роется в куче одежды, пытаясь найти хотя бы трусы. Натянув на себя футболку, смеряет взглядом нежащегося в объятиях Гето, хм, себя. На что только фыркает, внезапно предлагая: — А мне он нравится, может, оставим себе?