till tonight do us part

— А вы странная пара. Официант. Довольно милый. Минхо смотрит на него и видит приподнятую бровь, а затем губы, изогнутые в улыбке с тех самых пор, как свадебная свита Кимов и Ли собралась в банкетном зале — вдесятером, в помещении, предназначенном для сотни, где голоса отдаются эхом от стен. Включая официанта и его шутки. Минхо пытается представить, что было бы, если бы он сам столько улыбался; не потеряли бы эти улыбки со временем своё значение? И всё же, он не удерживается от соблазна, проглатывая наживку. — Странная? И почему же? — Ну… — говорит официант, выпрямляясь и балансируя на предплечье огромной стопкой тарелок. — Без обид, но вы больше смахиваете на коллег, чем на женихов. Минхо щурится. — Вам никогда не говорили, что если сказать «без обид» перед обидными словами, то от этого они не станут менее обидными? — Могу поспорить, что вы часто об этом слышите, разве нет? — Об обидных словах, или о моём уважаемом коллеге? Широкая улыбка превращается в ухмылку. — Часто, — говорит парень. — Я знал. Минхо снова опускает взгляд на стол, оценивая работу, которая им ещё предстоит — убрать стаканы и салфетки, сложить пустые корзинки из-под хлеба, спрятать цветы в тёмном, укромном месте до завтра. Он подумывает ответить что-нибудь, что поставит этого мальчика на побегушках на место: что-то вроде «Ты понятия не имеешь, о чём говоришь», или «Кажется, мы платим тебе достаточно, чтобы ты не спекулировал на наших отношениях». Но почему-то этого не делает. Они и правда странная пара — взять, например, то, что Сынмин уехал сразу же, как только репетиция банкета была объявлена оконченной, а Минхо остался, чтобы помочь команде кейтеринга привести зал в порядок. Минхо задаётся вопросом, в какой момент начинается вся эта история с «видеться-перед-свадьбой-это-плохая-примета». Возможно, Сынмин просто сделал это на пользу их совместному будущему. — Простите, — внезапно говорит официант. Он уходил, чтобы отнести тарелки в большой пластиковый таз, а теперь вернулся за пустыми стаканами — просовывает в них пальцы и поднимает пять штук в одной руке, будто надев звенящие перчатки. — Это не я за него выхожу, так что… Не моё дело. Минхо спокойно складывает салфетку. Он сам удивляется, с какой лёгкостью принимает извинения, хотя, если честно, не уверен, были ли они вообще необходимы. — В каждой избушке свои погремушки, — соглашается он, выражаясь языком, который, по его мнению, должен быть понятен официанту. Но всё же, этот парень прав. На самом деле, про них с Сынмином частенько так говорят; Минхо просто не ожидал услышать подобное в вечер перед свадьбой, вот и всё. — О, несомненно. И если вы предпочитаете иметь дело с погремушками такого парня, желаю успехов! А вот это точно было неуместно. Если абстрагироваться от извинений, Минхо следовало бы огрызнуться и напомнить, что парень на работе, но, подняв глаза и снова увидев эту улыбку, он неосознанно выпаливает: — Ну… В идеале, не в той футболке. — Слава богу, — выдыхает официант, сгибаясь от смеха практически пополам. — Я, блин, глазам не поверил, когда увидел! — Да я тоже. Кто надевает футболку с принтом смокинга на репетицию собственной свадебной церемонии? Кто вообще надевает футболку с принтом смокинга в две-тысячи-мать-его-двадцать-третьем? Кто её придумал? Когда Сынмин успел её купить? Как это может быть жизнью Минхо? Он не может перестать тихо хихикать, украдкой поглядывая на официанта, который отвечает тем же. Его щёки приподнимаются вверх от улыбки. Мило. Он милый. Минхо почти цепляется за эту мысль, но не придаёт ей значения, словно горе, маячащей вдали во время многочасовой поездки. Он лишь сворачивает очередную салфетку и проводит пальцами по ткани, делая складку более чёткой. — Вы отлично умеете держать покер-фейс, — вновь подаёт голос официант. Минхо, наверное, стоит спросить, как его зовут; он больше не может называть его в своей голове просто официантом, и надеется, что тот не называет его Жених 1 или Жених 2 в своей, — Никогда бы не догадался, что вы были не в восторге. — Спасибо, — говорит Минхо, и его улыбка становится мягче, — стараюсь. — И ещё, вам правда, серьёзно, не обязательно помогать мне с уборкой. — Я в курсе. — Нет, я серьёзно, правда. У вас что, нет, я не знаю, — он невнятно жестикулирует в воздухе мокрой рукой, — девичника, на котором вас ждут? — Мой мальчишник, — резко поправляет Минхо, — был несколько месяцев назад. Вы думаете, их устраивают в ночь перед свадьбой? Тогда бы все женились с похмелья. Официант фыркает в ответ. — Ну, я думал, должна быть хоть какая-то причина тому, что люди женятся с похмелья. Кажется, многое повидал. Минхо рассматривает его пару секунд. — Как вас зовут? В ответ быстрый взгляд — под маской постоянной улыбки мелькает что-то настороженное и живое. — А что, хотите пожаловаться моему боссу? — Нет, — улыбается Минхо. Официант вскидывает брови, очевидно ожидая объяснений, но, когда их не получает, лишь пожимает плечами, будто признавая поражение. — Джисон, — говорит он, а затем отворачивается и щурится на табличку во главе стола. — А вы… нет, стойте, дайте угадаю… Хотя их имена во время репетиции были произнесены раз так миллион, Джисон, видимо, наблюдателен, только когда ему это удобно — а в те моменты был слишком занят, в шутку флиртуя с двоюродной бабушкой Сынмина, чтобы услышать что-то ещё. У Минхо в голове возникает странная мысль: если Джисон предположит, что он Сынмин, то это будет оскорбительно. (Почему, кстати, оскорбительно? Он, вроде как, любит Сынмина). Джисон поджимает губы из стороны в сторону, тщательно взвешивая свои предположения, и, наконец, заявляет: — Минхо. Однако, за этим не следует облегчение. Напротив, возникает новая проблема: Джисон как будто кого-то напоминает Минхо. Был ли это кто-то, кто его раздражал, или кто-то, кто ему нравился? Размышляя над этим, Минхо слегка кивает, чтобы подтвердить догадку Джисона, и быстро отводит взгляд, когда тот триумфально трясёт кулаками в воздухе. Он не хочет, чтобы Джисон подумал, будто Минхо смеётся над ним (хотя так и есть). — Что будет со всем этим? — внезапно спрашивает Минхо, показывая на нетронутые канапе, оставленные в центре стола. — Будет обидно, если они пропадут. — Тогда надо было побольше съесть, — говорит Джисон, хлопая глазами со всей искренностью. — Да ладно, шучу. Скорее всего, просто заберу домой. Минхо моргает, слегка хмурясь. — А так разве можно? Джисон преувеличенно по-мультяшному оглядывается, будто высматривая невидимых врагов. Очевидно никого не найдя, отвечает: — Да, если вы меня не спалите. Где они вообще нашли этого парня?! Когда Минхо тщательно продумывал каждый аспект свадьбы и сократил список с пяти кейтеринговых компаний до одной, разве не должно было быть какого-нибудь предупреждения на сайте или хотя бы звёздочки в форме бронирования? В стиле «Осторожно: официанты могут оказаться одновременно нелепыми и очаровательными». Не спалите… Как будто они какие-то непослушные дети, которые пакостничают в школе, ей богу. — Я бы никогда, — говорит Минхо. — Просто не хотел, чтобы у вас были проблемы. — Проблемы? — усмехается Джисон. — У меня-то? — Дайте угадаю, проблемы — ваше второе имя? — Схер-… нет, вообще-то Питер. Стоит поменять? Минхо, во второй раз за этот напряженный изнуряющий вечер, не сдерживается и разражается смехом. Джисон оставляет его у стола в одиночестве, ретируясь в подсобку, но почти тут же возвращается — резко посерьёзневший и с главой кейтеринговой компании, следующей за ним по пятам. Проходя мимо Минхо, он показательно закатывает глаза, якобы говоря «нет, ну разве мыслимо?», и Минхо чувствует себя так, будто едва на чём-то не попался. Но на чём? — Мистер Ли. Как всё прошло? — спрашивает Тэмзин из Общества Чистых Тарелок, ненавязчиво отводя Минхо от стола, чтобы Джисон закончил уборку в одиночестве. Выражение его лица нейтрально и сдержанно; он больше не смотрит на Минхо, молча смахивая крошки со скатерти щетинистой щёткой. Из соседнего помещения слышатся звон и шуршание, тихие разговоры, музыка. Минхо оглядывает огромный пустой зал, представляя, что завтра он будет полон. Куча народу соберётся здесь ради него и Сынмина — не только их друзья и семья, но и все эти незнакомцы, работающие не покладая рук, чтобы превратить их фантазии в реальность. Возможно, поэтому он и задержался, чтобы помочь, хотя, по сути, отдаёт деньги из собственного кармана — чтобы напомнить себе, что за этими фантазиями, как и за многими другими, стоит тяжкий труд. — Замечательно, — отвечает Минхо, улыбаясь. Где-то сзади отдалённо слышится мягкий шорох щётки Джисона. — Если завтра всё пройдёт хотя бы в половину так же хорошо, я буду очень счастлив.

***

Сынмин сейчас в отеле, который Минхо для него забронировал. Минхо пару раз обновляет страницу в приложении с трекером локаций — просто чтобы убедиться, что оно не заглючило, — а затем закрывает его и в последний раз проверяет, ничего ли не забыл. Свадебный планер, пальто, штатив для камеры. Вроде всё. Все уже ушли, думает он. Когда он рассказал свите о планах на эту неделю, несколько человек выразили удивление по поводу ночи перед главным событием: «И ты будешь совсем один?» Как кажется Минхо, все они должны знать его достаточно хорошо, чтобы не удивляться. Пусть с этого момента он и проведёт всю жизнь рядом с кем-то — с этим он давно смирился — по натуре он всё ещё одиночка. Он подготовил вечеринку, репетицию, ужин; завтра ему предстоит церемония, потом будет медовый месяц, а потом и всё остальное. Ему не обязательно быть постоянно окружённым тёплым морем из любящих его людей, чтобы почувствовать значимость этого момента. Напротив — в одиночестве она давит ещё сильнее. Взяв штатив под мышку и планер в руки, он направляется на парковку. Там темно и холодно, а машин осталось всего две. Минхо уже собирается подойти к своей, но, услышав внезапное тихое покашливание, неосознанно поворачивается на звук. Джисон стоит под мерцающим фонарём парковки, прислонившись к кирпичной стене с полуприкрытыми глазами. Или они полуоткрыты? Теперь точно больше открыты — Джисон замечает, что Минхо смотрит на него, и лениво машет рукой, поднося сигарету ко рту. Если бы он попытался, то смог бы сойти за типичного сутенёра из фильмов. Возможно, он и пытается. Минхо, словно зачарованный новым вольером в зоопарке, не удерживается от соблазна и подходит к нему — хотя бы для того, чтобы поблагодарить за работу, поскольку не успел сделать этого, прежде чем их прервала Тэмзин. — Приветики, — говорит Джисон, выпуская дым, когда Минхо подходит достаточно близко, чтобы оказаться в свете того же фонаря. — Ага, — озадаченно говорит Минхо. — Вы ещё здесь. — После ваших слов у меня паранойя, что я попаду в неприятности, если попытаюсь забрать остатки еды домой, — усмехаясь, объясняет Джисон, — Вот решил подождать, пока все уйдут, и потом спокойно упаковать всю свою дрянь. — Вы хотели сказать, всю мою дрянь, — улыбается Минхо, рассматривая Джисона. Он наблюдает за тем, как сигарета поднимается вверх и опускается обратно, как изо рта Джисона вырывается вежливо направленная в сторону струя дыма. Когда-то Минхо мог узнать марку по одному запаху, но это уже далеко в прошлом — он даже не сможет вспомнить, когда в последний раз держал сигарету в руках. До него с запозданием доходит, что всё это время он смотрел, не моргая, и теперь Джисон смеётся над ним. — Заткнитесь, — говорит Минхо, чувствуя неожиданное тепло, прилившее к щекам. — Лучше дайте мне. — О? — удивляется Джисон, но послушно протягивает сигарету. Минхо приходится отдать ему свадебный планер, чтобы освободить руку. Пока Джисон открывает заламинированную обложку, чтобы просмотреть содержимое, Минхо подносит сигарету к губам, на секунду медля. Это всего лишь одна; прошло уже столько времени; это никак не навредит; у него завтра свадьба, а мальчишник не был чем-то выдающимся — просто ужин в театре-ресторане; неужели ему нельзя хоть немного расслабиться? Он затягивается, чувствуя, как горечь мгновенно заполняет лёгкие. Джисон, возможно, снова смеётся над ним, но Минхо, уже пребывающему где-то в раю, откровенно всё равно. Он запрокидывает голову и медленно выдыхает, чувствуя успокаивающий, пьянящий поток никотина, разливающийся по венам, пока дым плавно растекается по нёбу. Одна затяжка — затем ещё одна — ладно, ещё одна, последняя, — и Минхо наконец передаёт сигарету обратно Джисону, который тем временем уже на тринадцатой странице планера под названием «цветовые решения». Минхо немного неловко за то, что он лишил Джисона большей части сигареты, но тот невозмутимо принимает её обратно и зажимает между ровными зубами, продолжая пролистывать папку одной рукой. — Это всё я составил, — Минхо мог бы этого и не говорить, потому что это, наверное, очевидно — но, опять же, до этого Джисон даже не знал, кто из женихов кто, поэтому нет никаких оснований предполагать, что для него это будет очевидно тоже. — Я так и понял, — говорит Джисон. В тусклом освещении сложно сказать, выглядит ли он впечатлённым или осуждающим. — Очень внушительно. Не доверяете организаторам свадеб, да? Минхо качает головой. Отдавать бразды правления самым важным днём в его жизни какому-то незнакомцу? Да он скорее в могилу ляжет. На самом деле, помощь кейтеринговой компании — это единственное постороннее вмешательство, которое он согласился допустить, и то только потому, что Сынмин долго его уговаривал: «Слушай, я знаю, что ты компетентен абсолютно во всём, но даже тебе не под силу приготовить ужин из трёх блюд на сотню человек». Минхо должен признать, что сегодня было даже немного приятно иметь на одну заботу меньше — хотя, конечно же, если бы он отвечал за еду, он бы подал салями по-другому. Было ли бы так лучше? Этого он никогда не узнает. Минхо протягивает руку, чтобы взять планер, но вместо этого Джисон вкладывает ему в ладонь новую, целую сигарету. Несколько затяжек не причинят никакого вреда, но целая сигарета — это уже совсем другое дело. Минхо хмурится, глядя на неё в раздумьях. Что он вообще делает, стреляя сигареты у официантов на парковке после репетиции собственной свадьбы? Разве он не должен поехать домой, наклеить под глаза бесполезные патчи и убедиться в том, что его костюм безупречно отпарен? Он вспоминает, когда курил в последний раз. Это была ночь выпускного после колледжа, и тогда, выбрасывая истлевший окурок, он чётко осознал для себя: сегодня что-то закончится. Да плевать. Выпускной, свадьба… всё это просто этапы жизни. Нет ничего плохого в том, чтобы отметить переход из одного в другой. Он зажимает сигарету меж губ и наклоняется к Джисону, чтобы прикурить — тот как будто достал зажигалку из ниоткуда, пока Минхо вёл дебаты с самим собой. Эта сигарета ощущается не так, как первая, но это и не важно — ему всё ещё хорошо. Минхо чувствует, как плечи и мышцы шеи понемногу расслабляются. Он даже улыбается Джисону более легко. — Без обид, но вы плохо на меня влияете. — Оу, — вздыхает Джисон, уже докуривший первоначальную сигарету, выбрасывая её на асфальт и туша носом ботинка. — Что сегодня говорил мне один мудрый человек насчёт фразы «без обид»? Дайте-ка вспомню… Минхо сознательно не отвечает. — Тем более… Мне показалось, что вам это было нужно. Минхо поражённо замирает, переводя на него взгляд. — Просто прошло уже много времени, — оправдывается он, — я успел забыть, как это может быть хорошо. — Не так уж и хорошо. Это же Мэверик. — Фу, — решительно говорит Минхо, но снова затягивается. Джисон наблюдает за ним несколько секунд, а затем смеётся себе под нос, качая головой. — Помогает хотя бы? — С чем? — Ну, знаете, — Джисон пожимает плечами. В свете фонаря его скулы отбрасывают более острую тень, пряча мальчишеские щёки и придавая ему более измождённый, усталый вид. Что ему не идёт. — Вы завтра вступаете в брак. Наверное, та ещё нервотрёпка, разве нет? Минхо уклончиво мычит. Это забавно — уклончиво говорить об обязательствах, от которых, по сути, нельзя уклониться. — Лучше спросите меня об этом завтра. — Договорились. Джисон достаёт из кармана связку ключей и крутит её на пальце, брякая брелками и щурясь на парковку. Уже поздно — наверное, ему есть к кому возвращаться домой. Минхо всё ещё наслаждается каждой затяжкой, медленно подбираясь к концу сигареты, но он не хочет заставлять Джисона ждать; тот уже достаточно поразвлекал его этим вечером, а ведь ему за это даже не платят. — Спасибо, — говорит Минхо, туша окурок о землю. — И за помощь с кейтерингом, и за это. — О, да всё в порядке. Могу поблагодарить вас за то же самое, — говорит Джисон, но в его улыбке появляется лёгкий оттенок удивления. Он снова смотрит на свою машину. — Я уже чувствую, что эти канапе мне дадут жару. Наверняка, придётся раза по три сбегать туда-сюда, чтобы сгрузить всё в машину, а потом занести домой. Минхо склоняет голову, следя за взглядом Джисона и находя глазами его машину. Сквозь стекло он замечает слабый блеск полиэтиленовой плёнки на заднем сидении. Сколько там было подносов? Три? Четыре? Определённо слишком много, чтобы Джисон сумел унести их в одиночку. Всем бы такие проблемы, конечно. Наверное, это и есть реальная цена бесплатного ужина. Но… — Не нужны лишние руки?

***

У Джисона небольшая бюджетная машина — что совсем не объясняет, какого чёрта Минхо в ней забыл. Разговор за уборкой столов? Проявление вежливости. Раскуренная пополам сигарета на парковке? Отголоски ностальгии. Но это? Убирая стопку старых журналов National Geographics из-под ног, легонько тыкая резинового бульдога, болтающегося болванчиком на приборной панели, и наблюдая за мерцанием цепочек из бисера, свисающих с зеркала заднего вида, пока Джисон выруливает со своего места на парковке, Минхо не может так просто придумать очередную отговорку. В его оправдание, Джисон особо не раздумывал над предложением: отнёсся к нему так спокойно, что со стороны можно было бы подумать, будто Минхо всего лишь помогает старому другу. Из еле живых динамиков шипит совершенно убогая дребезжащая музыка, но Минхо уверен, что даже если бы динамики были в идеальном состоянии, это бы её всё равно не спасло. Если бы они с Джисоном и правда были друзьями, которые помогают друг другу, то у Минхо было бы хоть какое-никакое право попытаться выключить эту чёртову дрянь, но… что есть, то есть — поэтому он просто молчит, балансируя овальным подносом с заветренным Капрезе на коленях и позволяя 100 gecs истерично орать себе в ухо. У Джисона в машине пахнет ладаном. Возможно, он хиппи. Вывернув на дорогу, он подпевает песне с таким чувством, будто слушает душещипательную поп-балладу, а не грохот и визги умалишенных. Может, Минхо спит? Он незаметно щипает себя за запястье левой рукой и косится на Джисона, чтобы проверить, смотрит ли он — чёрт, и правда смотрит. Минхо таращит на него глаза, мол, «ну давай, скажи что-нибудь, если посмеешь». Но Джисон ничего не говорит — лишь возвращает взгляд на дорогу и улыбается. В его машине Минхо чувствует себя моложе на пять лет, если не на десять. Он вдруг задаётся вопросом, сколько самому Джисону. На вид он мог бы быть ровесником Минхо — а может, только выпустился из школы или вообще на десяток лет старше. Нет. Точно не старше. Он ведёт себя со всей уверенностью человека, который ещё не успел вкусить настоящее разочарование в жизни, и Минхо постепенно заражается этим состоянием: он приспускает окно, вдыхая свежий ночной воздух, но затем чувствует, как ветром спутываются волосы — у Джисона ещё хуже — и ловит себя на мысли, что уже скучает по благоухающему ладану. Он поднимает окно обратно и устраивается поудобнее. Минхо уже давно ни с кем не знакомился. Прошло много времени с тех пор, когда это было ему нужно. Он давно забыл, как вести светские беседы — но, учитывая, что Джисон уже успел подразнить его насчёт погремушек Сынмина, разве они уже не прошли этот этап? Минхо приоткрывает рот, чтобы что-нибудь спросить, но, прежде чем он успевает сформулировать какой-нибудь бессмысленный вопрос, Джисон его опережает. — Если бы ты сейчас мог поехать куда угодно, где бы ты хотел оказаться? — спрашивает он, видимо, решив, что пришло время опустить формальности. — А ты таксист-волшебник, который подрабатывает официантом? — спрашивает Минхо, вскидывая брови. — Я-то думал, что ты просто везёшь меня к себе домой. Джисон поворачивается к нему. Конечно же, ухмыляясь. Минхо уже успел привыкнуть, так что этого ожидал — поразительно, учитывая, что он знает Джисона («знает» Джисона) всего час. Возможно три, если считать весь ужин. — Чувак, я же для тебя незнакомец. Я мог бы отвезти тебя куда угодно… и убить, например. — Не такой уж и незнакомец, — спокойно отвечает Минхо, пожимая плечами. — Я знаю твоё второе имя. Джисон коротко усмехается. — Справедливо. А у тебя какое? — Вообще, у меня его нет. А какое бы подошло? — Ну, «проблема», вероятно подошло бы тебе больше чем-… Так, не-не-не, подожди, ты не ответил на мой вопрос! Зубы мне не заговаривай! — Боже, — говорит Минхо и с маниакальным удовольствием тянется вперёд, убавляя громкость стереосистемы, чтобы услышать свои же мысли и получить хоть немного мнимого контроля над ситуацией. Прямо как в тот момент, когда попросил у Джисона сигарету. Джисон и в этот раз не реагирует — лишь снова улыбается, явно забавляясь. — Ладно. Какие лимиты? В каких размерах мне дозволено мечтать? — Размерах? Справлюсь даже с самым большим. Минхо фыркает. Джисон забавный даже когда просто ухмыляется, но когда с невозмутимым лицом отмачивает подобное, это ещё хлеще. Возможно, Минхо показалась знакомой именно эта юношеская простота Джисона — и напомнил он Минхо его самого, пять-десять лет назад, когда шутки про члены были для него ещё смешными. — Я о том… Типа, сколько мы можем проехать — в пределах города, страны, или- — Я спрашивал скорее гипотетически, — признаёт Джисон, включая поворотник, а затем оглядывается по сторонам и перестраивается в другой ряд. — Не планировал сегодня ехать дальше своего дома. Тем более, что эта колымага не проедет больше пятидесяти миль за раз. Так что… да. Мечтай в тех масштабах, в которых захочется, потому что это просто… концептуально. Какой же дурак. — На Луне, — на пробу говорит Минхо. Джисон тут же качает головой. — Попса. Слишком предсказуемо. Подумай ещё. — Тогда, на Марсе. — Минхо, — с притворным ужасом вздыхает Джисон. — Я же щас разверну эту чёртову машину и- — О, так Марс в той стороне? Джисон резко замахивается, и Минхо уклоняется, но на всякий случай хватает его за предплечье, чтобы не допустить удара. Кости на запястье Джисона кажутся хрупкими; в то же время он проворный и тёплый. Минхо приходится быстро его отпустить — он не горит желанием спровоцировать аварию, в шутку дерясь из-за какой-то воображаемой поездки. Минхо снова ставит под вопрос систему найма этой кейтеринговой компании. Сложно представить, как кто-то вроде Джисона — или сам Джисон в частности — вообще прошёл традиционный процесс от подачи заявления и собеседования до приёма на работу, не говоря уже о том, что умудрился не раскрыть истинную природу своей личности. Конечно, эта конкретная ситуация выходит за рамки привычных обязанностей официанта, но всё же: Джисон, вроде как, у Минхо в подчинении, и Минхо имеет прямой контакт с его начальницей. А Джисон задаёт ему дурацкие вопросы и пытается ударить, когда ему не нравятся такие же дурацкие ответы. Это уж точно не приемлемый способ поведения в рамках деловых отношений — но всё же, как и тогда, когда Джисон, можно сказать, познакомился с ним через глубоко личное оскорбление, Минхо ловит себя на мысли, что почему-то не возражает. Внушительная часть Минхо отчаянно и даже немного болезненно завидует открытому бесстыдству Джисона. Не то чтобы Минхо чего-то сильно стыдился — это скорее не стыд, а… он точно не знает, как это назвать. То чувство, которое сидит в нём, словно зуб мудрости: постоянно напоминающее о себе, свербящее и болезненное. Джисон явно вырезал его из себя много лет назад — если, конечно, вообще когда-то испытывал — и теперь в нём осталась только голая честность. Минхо слишком много думает. Это просто миленький официант, ездящий на древней колымаге, вызывающей желание чихнуть при одном её виде. — В моём доме детства, — говорит он, отталкивая руку Джисона и даже (на всякий случай) оборачивая его пальцы вокруг руля. Вместо того, чтобы взглянуть ему в лицо и увидеть реакцию на свой ответ, он наблюдает за тонкими пальцами, обхватывающими кожу. — Он очень маленький. И очень чистый. В моей комнате на окнах были синие ставни. С начала старшей школы я переехал и начал жить один. Тогда ситуация была… сложной. Я был доволен тем, где оказался, но иногда мне снился родной дом, и я время от времени просыпался, ожидая оказаться в нём. К тому времени, когда «сложная ситуация» стала менее сложной, и у меня появилась возможность вернуться домой — метафорически — мои родители уже его продали. Я всегда был уверен, что этот дом будет ждать меня вечно — либо затем, чтобы я туда приезжал, либо затем, чтобы когда-то завладел им сам. Но этого не случилось — оказалось, что всё то время, пока он мне снился, в нём уже жила другая семья. Наверное, мораль сей басни в том, что я не могу вернуться в прошлое. Никогда не мог. Но, раз уж ты сказал, что спрашиваешь гипотетически, то да. Если бы я мог, я бы вернулся. Туда. В ответ — звенящая глубокая тишина. Минхо внезапно начинает скучать по стрёмному гиперпопу и пытается расслышать его малейшее позвякивание из динамиков. Перед глазами плывёт так, будто он ударился головой; он чувствует рваную рану от наконец вырванного зуба мудрости. Минхо отворачивается и расфокусирует взгляд, чтобы не видеть отражение Джисона в окне. Каким бы сейчас ни было его выражение лица, оно явно понравится Минхо меньше, чем то, что было тридцать секунд назад. Каким бы оно ни было, оно явно идёт ему меньше, чем дерзкая ухмылка. Минхо даже не хочет на него смотреть. — Прости, — медленно говорит он. — Не знаю, зачем я… Прости. Я обычно о таком не говорю. — Спасибо, что рассказал, — тихо отвечает Джисон. — Я рад, что узнал. Его голос звучит так, будто он улыбается. Минхо оборачивается — так и есть. Лёгкая улыбка, граничащая с тоской. И никакой жалости. — Ну слушай, теперь мой ответ прозвучит реально убого. — Правда? — настороженно спрашивает Минхо. Джисон кивает. Сейчас он ведёт машину одной рукой; вторая пробегается по волосам, откидывая их назад. — Мне нравится ходить в зоомагазин и смотреть на рыб. — Чт… — Минхо, чёрт возьми, снова смеётся. Если честно, это впечатляет — то, как легко Джисону удаётся его развеселить. — И ты думал, что это не прозвучит убого, даже до моей слезливой истории? — Я не договорил! Я собирался сказать, что хотел бы съездить в аквапарк! Чтобы я сам смог побывать рыбой! — Это ещё хуже, — продолжает хихикать Минхо. — Ты считаешь аквапарки убогими только потому, что не был там со мной, — фыркает Джисон. — Ты просто неправильно их использовал. Минхо решает не рассказывать о том, что не был в аквапарке в принципе — потому что для него это сродни тому, чтобы пройти личный девятый круг ада. Он откидывается на сидение и улыбается, не сводя глаз с Джисона. — Как скажешь. Что именно ты подразумеваешь под «неправильно», и как «правильно» в твоём понимании нужно их «использовать»? Джисон отвечает молниеносно, будто весь вечер ждал этого вопроса. Время прибытия, одежда, выбор компании, приём пищи в нужное время, чтобы исключить риск тошноты или ещё чего похуже… Боже, любой бы подумал, что этот план придумал Минхо — настолько он дотошен, без единой упущенной детали. Минхо, если честно, впечатлён. Джисон рассказывает эмоционально, повышает и понижает интонацию — прямо как на водных горках, которые описывает. От этого перспектива похода в аквапарк даже начинает казаться привлекательной — конечно же, только если с Джисоном, и только если чётко придерживаться его программы. (— Название ещё в стадии разработки. — О, правда? Есть претенденты? — Влажный Денёк с Джисоном! — отрывая обе ладони от руля на долю секунды и триумфально вскидывая руки. — Хм. Знаешь, нет. Не бросай свою дневную работу. — А что насчёт ночной? — И её тоже.) К тому моменту, когда он близится к концу рассказа, больше смахивающего на защиту магистерской диссертации — хотя Минхо не удивится, если Джисон с таким же трепетом относится вообще ко всем бессмысленным вещам — они сворачивают с шоссе. Переулки становятся всё более узкими и ухабистыми. — В заключение хочу сказать, — подытоживает Джисон, — что как только придумаю название, вполне смогу продавать это как путеводитель, да же? Подниму гору бабла. — Я вижу в этом потенциал, — искренне признаёт Минхо. — Уверен, большинство людей сами бы не додумались надеть махровую рубашку в аквапарк. Джисон сияет от гордости. И улыбается — какой-то новой улыбкой, которую Минхо ещё не видел. — А я о чём! Спасибо! И да, мне определённо понадобятся добровольцы, чтобы устроить этой программе тест-драйв, так что… — Стоп, что? Ты всего этого никогда не делал? — Не-а. — Влажный Денёк существует только в теории? Не на практике? Джисон вздыхает, уныло кивая. — Ты удивишься, насколько сложно может быть затащить разменявших третий десяток среднестатистических пролетариев в аквапарк. Осенью. В девять утра буднего дня. Разменявших третий десяток. Он и правда младше. Минхо пытается не умиляться; разве это бы не было похоже на то, что он смотрит на Джисона свысока? На самом деле, разница не такая уж и большая — что немного за двадцать, что немного под тридцать. Минхо задумчиво кивает; с трудом верится, что Джисон так быстро его убедил, но… он вообще сам по себе очень убедительный. — Тогда ладно, — говорит он. — Сочту за честь стать первопроходцем. — Да! Есс! — говорит Джисон, — Забивай осенний будний день. Минхо хлопает по карманам в поисках телефона, будто собираясь проверить календарь, но… разве они оба не знают, что этого не произойдёт? Послезавтра у Минхо начинается медовый месяц. Даже когда они вернутся, Сынмин, точно так же как и Минхо, скорее удавится, чем ступит в аквапарк; в этом они идеально сходятся, и отчасти поэтому Минхо бы даже заволновался, если бы оказался там по собственной воле. Идти же с Джисоном вдвоём, наверное, было бы странно. Плюс, если мыслить реалистично, после завтрашней церемонии он больше никогда и не увидит Джисона — у Минхо нет ни его номера, ни любых других контактов, не считая кейтеринговой компании. И как бы он сформулировал просьбу, чтобы не втянуть Джисона в неприятности из-за его идиотских выходок? Между ними неловко растягивается тишина — словно начинающий студент на курсах йоги — и рука Минхо замирает. — Ну… — тихо прокашливается он. — Да я не тороплю, просто дашь знать, — говорит Джисон. Его тон по-прежнему беззаботен, но уже чуть более серьёзен; скорее всего, он подумал о том же, поэтому позволяет Минхо легко уйти от ответа. Им ни к чему вступать в конфронтации. Теория никому не навредит, а вот практика… Совсем другое дело. Джисон поворачивается к нему и растягивается в лёгкой самодовольной ухмылке. — И, эй, я не забуду тебя, когда стану знаменитым. — Ура, — с облегчением говорит Минхо. Свести всё в шутку намного проще, чем говорить искренне. Джисон явно тоже это понимает; Минхо ценит эту способность читать между строк даже больше, чем его честность. — Могу сказать, что сижу рядом с будущим Риком Стивсом. — С кем? А неважно. Да, это я! — щебечет Джисон. Минхо резко заваливается вперёд, изо всех сил вцепляясь в поднос с Капрезе — Джисон вгоняет машину в парковочное место намного резче, чем позволяет её предполагаемый возраст и общая подвижность. Как только они выпрямляются обратно, остановившись полностью, Минхо, чудом не рассыпавший помидоры черри по салону, смотрит в окно и обнаруживает перед собой невысокий, очаровательно потрёпанный многоквартирный дом. Он никогда не был в этой части города. Странно думать о том, что Джисон находится здесь постоянно — в месте, настолько чуждом и незнакомом для Минхо. Он внезапно понимает, что снова слишком зацикливается на этом, как и тогда, с Мэверикс. Это просто убогая квартирка, с каких обычно начинают. Минхо тоже в таких жил, и внутри они, конечно же, выглядели лучше, чем снаружи. В любом случае, не ему судить. — Итак, — говорит Джисон, щурясь на заднее сидение, — тебе этот, а я возьму… э-э… как думаешь, донесёшь ещё один? Минхо оборачивается, чтобы посмотреть, сколько подносов осталось. Четыре. Кажется, им придётся спуститься ещё раз. — Думаю, да. У меня нет грации официанта, но… Джисон смеётся, глушит машину и открывает дверь. — Есть некоторые хитрости. Я тебя научу. Кто бы мог подумать, что этот вечер будет таким познавательным? Минхо выходит из машины следом и перекладывает тарелку с салатом в одну руку. Джисон суетится рядом, ловко доставая подносы с заднего сидения, и протягивает самый большой Минхо. Они обмениваются взглядами — Джисон смотрит терпеливо и ободряюще, укладывая поднос на его раскрытую ладонь. Минхо почти успевает подумать, что это мило с его стороны, но затем чувствует себя идиотом, наверное, уже в пятисотый раз за вечер — конечно, он сможет донести две долбаных вещи одновременно; Джисону не надо носиться с ним как с первокурсником медуниверситета, который делает операцию на мозг — но когда Джисон отходит, поднос на ладони тут же начинает шататься, и Минхо с криком «блять!» тут же наклоняется вперёд, чтобы Джисон смог уберечь его от падения. — Вот так, — бормочет Джисон, задвигая поднос выше, на его предплечье. Одной рукой он сжимает плечо Минхо, регулируя угол локтя, чтобы край подноса был плотно зафиксирован, а другой помогает ему правильно расположить пальцы на дне. — Лучше? Это потрясающе надёжное положение. Минхо на пробу наклоняет поднос вправо-влево и чувствует себя так, будто теперь сможет донести, всё что угодно. — Намного. Джисон чуть сжимает его руку в районе бицепса, прежде чем отпустить. — Мы ещё сделаем из тебя официанта, — заявляет он, а затем забирает свои три подноса и даже умудряется оставить вторую руку свободной, чтобы заблокировать машину. Впечатляюще. Но опять же, Минхо не стоит забывать, что несмотря на свою NSFW-личность, Джисон всё ещё профессионал. — Идём, нам сюда. Лифта нет, но я живу всего на втором этаже. Ты сможешь! Джисон без малейших колебаний направляется к лестнице подъезда, в то время как Минхо приходится идти помедленнее, сосредоточив взгляд на тарелке и подносе, чтобы ничего не уронить. Почему-то ничто никогда не казалось ему более важным, чем сохранить баланс этих чёртовых канапе. Было бы крайне позорно сейчас что-нибудь уронить — как минимум потому, что Джисон так в него верит. Они огибают угол машины; пока Минхо пристально смотрит на поднос, Капрезе начинает скатываться с тарелки. — Чёрт, — шипит он, но быстро выравнивается. — Ты отлично справляешься, — бросает Джисон через плечо. — Сосредоточься, но не зацикливайся. — А что насчёт… ты сказал, второй этаж? — Мы пойдём помедленнее. Просто смотри на меня. Они доходят до подножия лестницы. Ступеньки здесь кажутся по-идиотски высокими. — А, да. Если всё же что-нибудь уронишь, постарайся не кричать — соседи бесятся, когда от нас исходят звуки громче мышиного писка. — Вы ещё и пищите? — бубнит Минхо. Но Джисон, уже на полпути к первому лестничному пролёту, не отвечает, так что Минхо остаётся лишь послушаться совета: идти медленно, смотреть только на него. Он фиксирует взгляд на спине Джисона, залипая на одной из складок ткани. Тело действует на автомате. Страх понемногу улетучивается. Минхо упрямый и сильный — и вообще, теперь, когда он понял, что к чему, это не так уж и сложно. Он даже переступает последние две ступеньки одним махом, и когда Джисон лучезарно улыбается ему, вскидывая большой палец, Минхо борется с желанием выпятить грудь от гордости. Это похоже на волшебство — то, как Джисон пользуется руками, даже неся на них несколько подносов: ключи всё это время свисали с его пальца, и он без труда открывает дверь под номером 26, а затем проходит внутрь, комично сгорбившись — будто персонажи из мультиков, которые куда-то крадутся. Он сказал «наши соседи» и «мы» — наверное, там, внутри, его друзья, которых он не хочет будить. А может, его парень или девушка? Минхо осторожно шагает за ним, ожидая войти в тёмную, тихую квартиру, но… — Смотрите-ка, что принесли! — доносятся два голоса в идеальный унисон, будто уже сто раз отрепетированный. — И всё не для вас, — объявляет Джисон. — Я пахал как чёрт за эти… что это вообще? Минхо, поражённый психоделической атмосферой квартиры, больше смахивающей на фургон для раскуривания травки, на секунду теряется, прежде чем понять, что спрашивают его. — А… Французские пельмени с луковым бульоном, — отвечает он. — Хера себе! Дай попробовать, — кричит один из парней, сидящих за сомнительно перекошенным столом. Его чёрные как смоль волосы зачёсаны назад, а улыбка — будто приклеенная — может посоперничать по хитрости даже с улыбкой Джисона. Когда Джисон с Минхо вошли в квартиру, парень мешал карты, но, увидев их, тут же бросил колоду на шероховатую поверхность стола (сами что ли его сделали на уроках труда?) и теперь подбегает, чтобы посмотреть, что там такого принесли. Он почти не обращает внимание на Минхо, налетая на Джисона, как голодная чайка, шурша пакетом на одном из подносов и заинтересованно разглядывая канапе. Второй парень, однако, смотрит на Минхо — томным взглядом из-под полуприкрытых век. Его почти неестественно пухлые губы поджимаются в задумчивом выражении, которое не меняется даже тогда, когда Джисон начинает лупить по рукам первого — отгоняя от пельменей — на что тот негодующе пищит. — Привет, — говорит он, сверкая глазами. — Можешь поставить куда угодно. — А? — Минхо следит за его взглядом, опуская глаза на подносы в своих руках, про которые уже успел забыть. Кто вообще эти люди? Джисон привёл его в какую-то секту фейри? Теперь он наполовину порабощён, и если задержится ещё хоть на минуту, то сможет выбраться только отдав душу? — А. Ладно. Спасибо. — Это Ёнджун, — кричит Джисон с кухни. — А вот это существо — Уён. Где Марк, кстати? — Он сегодня в ночную. Ну же, мне только один! — умоляет Уён. — Я Минхо, — осторожно представляется Минхо и ставит Капрезе перед Ёнджуном, который либо не моргал всё это время, либо находится в состоянии полуморгания всегда. Ёнджун и Уён, видимо, были в разгаре крайне странной партии в Spite and Malice: судя по картам, которые видит Минхо, Уён выигрывает, но Ёнджун мухлевал. Он поднимает глаза и обнаруживает, что Ёнджун всё ещё смотрит — вульгарно, бесстыже и с интересом. По позвоночнику Минхо пробегает холодок; он хмурится и переводит взгляд на Джисона и Уёна, которые продолжают собачиться из-за еды. — Они так каждый раз, — вздыхает Ёнджун, потягиваясь. Минхо даже краем глаза видит, насколько демонстративно и нарочито задирается его рубашка, — Как Том и Джерри. Как будто Уёну действительно до зарезу надо это попробовать, и как будто Джисон в конце концов не поделится. Без понятия, зачем они это устраивают. — Потому что это весело! — кричит Уён. — Не наши проблемы, что ты ненавидишь веселье. Ёнджун лишь элегантно закатывает глаза, а затем тянется через стол и берёт верхнюю карту из стопки Уёна, подменяя её худшей из своих. — Понятно, — бубнит Минхо. На столе не хватает места, чтобы поставить второй поднос, так что ему приходится пойти на кухню — в эпицентр петушиного боя — где каждый вертикальный сантиметр поверхностей покрыт либо грязью, либо стикерами (либо грязными стикерами). Разделочный стол заставлен треснутыми кружками и их осколками (но при этом нет ни одной подходящей пары) и мутно-прозрачными контейнерами с намотанной строго посередине изолентой, на которой криво нацарапаны маркером подписи «ванильный сахар 10/17», «невъебенный фурикакэ» и «соль кончается НЕ ТРАТЬ ПРОСТО ТАК, УБЬЮ». Рядом виднеются несколько бутылок в форме кленового листа, одна из которых криво подписана как «сироп BBL» тем же почерком. Blueberry, как надеется Минхо (но тогда зачем там L?). Ближе к краю кухни находится широкая глубокая раковина, на удивление не заваленная грязной посудой. Минхо ставит поднос рядом с ней; однако он так увлечённо разглядывал кухонную утварь, что не заметил, как Джисон исчез. Подняв глаза, он обнаруживает, что остался наедине с Уёном — кажется, тот всё же выиграл битву, потому что теперь со вселенским удовольствием напихивает в рот пельмени. — Странные они, — жалуется Уён, пережёвывая еду. — Стоило того? — лениво тянет Ёнджун из комнаты. — Стоило, нахер иди, — кричит Уён, засовывая в рот очередной пельмень и попутно исследуя другие подносы, которые оставил Джисон: отщипывая пирог с грибами с одного, крадя фаршированное яйцо с другого и наконец добираясь до подноса Минхо, на котором выложены веганские блюда. Уён смотрит на них с недоверием. — Они на вкус лучше, чем выглядят, — говорит Минхо, едва сдерживая смех. Уён фыркает. — Попробую и решу сам, — язвит он, протягивая руку за байтсом со взбитым пастернаком и кладя его в рот. Минхо терпеливо ждёт; как и ожидалось, спустя пару секунд Уён восхищённо стонет и тут же берёт ещё два. Только дожевав их, он впервые полноценно смотрит на Минхо — оценивающе, будто тот наконец заслужил его внимание. Взяв в руку очередной кусок, он набирает в лёгкие воздух и кричит: — Джиджи, где ты его откопал? — Я же говорил, сегодня и завтра работаю на свадьбе, — приглушённо кричит Джисон в ответ. — А-а, — Уён оглядывает Минхо с головы до ног и обратно. — Подожди, я отлично разбираюсь в людях, дай угадаю. Шафер? — …Типа того, — бубнит Минхо, ища взглядом Джисона, который только что подавал голос, а значит не мог уйти далеко. Он, кажется, слышит смех — но смех Ёнджуна — и возвращается в том же направлении, откуда пришёл: в центр гостиной, где стоит обеденный стол. И действительно, Джисон склоняется над плечом Ёнджуна, оценивая его положение в игре, — но тут же поднимает глаза, когда видит Минхо. Уён заходит следом и протискивается мимо, плюхаясь обратно на стул (скрипучую круглую табуретку, как в закусочных). Теперь на Минхо смотрят все трое. Внутри возникает странное ощущение, будто он оказался в чьих-то влажных снах или поднял в лесу не то бревно. Все трое ослепительно красивы и незаконно привлекательны — начиная со смазливости Уёна, продолжая развратной аурой Ёнджуна и заканчивая… всем Джисона. Вообще, Джисон выделяется больше остальных — будто сияет в разы ярче. При одном взгляде на него Минхо словно накрывает волной облегчения. Очищающего, смывающего все остальные эмоции. А когда эта волна отступает, в нём остаётся лишь уверенность. Он весь вечер пытался придумать оправдания всему, что делал. Однако, лишь оправдания, а не фактические объяснения. Вежливость, ностальгия, одиночество — всё это лишь отговорки. До этого момента он понятия не имел, зачем на самом деле разговаривал с Джисоном, курил с ним, сел в машину, чтобы поехать к нему домой — всё это было для Минхо загадкой, кружащей голову и сбивающей с толку здравый смысл. Обычно он руководствуется только логикой — иногда даже слишком. Ему легко проанализировать всё, что угодно, но почему-то это было выше его понимания. Однако сейчас, стоя здесь, в захламлённой гостиной Джисона, пока его экспрессивные, нагловатые соседи по комнате собачатся из-за карт, Минхо точно понимает, зачем он здесь: они переспят. Пульс учащается от осознания. Минхо бросает быстрый взгляд на Джисона — должно быть, у него всё написано на лице, потому что тот смотрит понимающе, даже с некоторым облегчением. Будто просто ждал, когда до Минхо уже дойдёт, и рад, что это наконец произошло. Минхо задаётся вопросом, как давно Джисон понял, что этим всё закончится. Когда Минхо сел в его машину? Когда Минхо подошёл к нему на парковке, пока тот в одиночестве стоял под фонарём? Или, может… ещё раньше? Когда официанты накрывали стол, свадебная свита вошла в зал, и Джисон с улыбкой проводил его к положенному месту? Минхо краснеет, смущаясь от того, сколько времени ему потребовалось, чтобы понять всю суть всей этой ебливой программы (буквально). Это как тогда, с сигаретой — Джисон и на парковке смотрел на него с каким-то смутным пониманием. И что тогда сказал Минхо? Заткнитесь, лучше дайте мне. Если бы он сказал Джисону то же самое сейчас, помогло бы им это снова остаться наедине? Джисон отлипает от Ёнджуна и подходит к Минхо, стоящему в проходе. Он тоже немного покраснел; желание внутри Минхо разрастается такими темпами, что он понятия не имеет, как сможет его сдержать. — Прости за них, — говорит Джисон, понижая голос. Минхо качает головой, уже не пытаясь прятать улыбку. — Не хочешь показать свою комнату? — Хочу, — отвечает Джисон, внезапно вытаращив глаза, а затем обхватывает ладонью его запястье и мягко утягивает за собой по коридору. Если Уён и Ёнджун как-то на это и реагируют, Минхо всё равно. Его взгляд сосредоточен только на Джисоне — как и тогда, когда Минхо доверился ему на лестнице. Будто больше ничего вокруг не существует. Ему хочется посмотреть на комнату Джисона изнутри; хочется понять его и стать ближе. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы прийти к выводу, который в ретроспективе кажется очевидным — теперь придётся навёрстывать упущенное. Джисон всё ещё краснеет, открывая дверь комнаты и заводя Минхо внутрь. — Тут немного не убрано, — неуверенно говорит он. — Не хуже, чем у тебя в машине, — отмахивается Минхо, уже очарованный интерьером. — Ты только что попытался задеть меня за живое? — бормочет Джисон, пока он осматривается вокруг. — … Жаль признавать, но это сработало. Минхо слушает лишь вполуха. Здесь пахнет тем же ладаном; вместо двери кладовки — занавеска из бусин; на потолке плакаты как в фильмах девяностых; у окна бонг в форме лавовой лампы — хотя, может, это и правда лавовая лампа. Минхо подходит ближе, чтобы рассмотреть её, и слышит, как дверь сзади закрывается с тихим щелчком. Звук возвращает его в реальность: это правда происходит. Минхо хочется увидеть всё — рассмотреть каждую безделушку, спросить о каждой детали, придающей комнате индивидуальности. Он уже очень давно не был в таких живых местах — не в шоурумах, дорогих отелях и бездушных помещениях, больше смахивающих на съёмочные площадки — и с реальным человеком. Не с позером и не с пустой оболочкой, прямо как он сам. Здесь, в этой комнате, рядом с Джисоном, Минхо начинает чувствовать себя настоящим. Таким, каким он был раньше. Минхо оборачивается. Джисон оказывается намного, намного ближе, чем он ожидал — мягкий травянисто-зелёный ковёр полностью поглотил звук его шагов — и Минхо едва успевает вдохнуть, прежде чем Джисон целует его. А может, это Минхо потянулся первым. Всё случается слишком быстро, чтобы разобрать. В любом случае, сейчас Джисон жадно прижимается к его губам своими, пока Минхо укладывает руки на его талию, крепко сжимая её пальцами. У Джисона небольшой рот, но он прекрасно открывается для Минхо, когда тот проводит кончиком языка по его зубам и посасывает нижнюю губу в чистом восхищении. Джисон на вкус совсем не такой, как Сынмин, и целуется тоже совсем по-другому. Эти тихие выдохи, то, как он прижимается к Минхо ближе, практически дрожа… Сынмин бы никогда так не смог. Блять. Сынмин. Минхо буквально разрывается: одна его часть всё ещё слепо сосредоточена на том, чтобы целовать Джисона, а вторая начинает тонуть в вопросах о том, как он вообще смеет делать подобное — после всех тех лет, что они вместе. Шести, если быть точным. Минхо ни разу не задумывался об измене, был вполне доволен тем, что состоял в отношениях и больше не рассматривался на «рынке» как объект для ухаживаний — ему больше не нужно было волноваться о привлекательности, флирте, химии. Сынмин был пределом его желаний. А теперь… Минхо нужно срочно разобраться с этим кризисом и решить, настолько ли всё плохо, чтобы остановиться прямо сейчас. Джисон тёплый, тает в его руках, укладывая ладонь на затылок. Он заслуживает всего внимания Минхо. Боже, сколькое Минхо хотел бы с ним сделать — если вообще решится что-то делать. Думай, думай. Он пытается рассуждать логически: 1. Он уже здесь и сделал достаточно, так что можно и довести дело до конца. Контраргумент: Его ничего здесь не держит. Он может уйти прямо сейчас, прежде чем сделает то, о чём будет жалеть. Заблуждения о том, что нельзя сворачивать на полпути, если уже вложил время и силы — это всё же заблуждения. 2. Они с Сынмином никогда толком не обсуждали моногамию — потому что по умолчанию считали себя моногамными. С такой же лёгкостью можно предположить обратное. Контраргумент: Это вообще-то не так работает, особенно в отношениях. 2.1. Сынмин всё равно не узнает. Контраргумент: А что, если узнает? 3. Минхо этого хочет. Контраргумент: Кого ебёт, что он там хочет? — Я хочу тебя, — хрипло выдыхает Джисон. Все плюсы и минусы сразу теряют всякий смысл. На самом деле, всё предельно просто: Минхо выпал шанс, который может не выпасть больше никогда, и он не должен его упускать. Не отрываясь от Джисона, Минхо подталкивает его к кровати — выдергивает футболку из узких джинсов, а затем стаскивает её до конца и не глядя отбрасывает в сторону. Джисон закидывает руки ему на шею, притягивая обратно. Минхо мало — он сжимает Джисона недостаточно крепко, не может насытиться им — лишь неуклюже вцепляется пальцами везде, куда дотянется, будто никогда в жизни не снимал ни с кого одежду. Коснувшись тёплой обнажённой кожи, он едва сдерживает тяжёлый выдох Джисону в губы. Минхо хочет вгрызться в него — раскрыть полностью, проникнуть под кожу и запечатать обратно. Так, чтобы Джисон больше никогда не смог от него избавиться. Джисон тянет его за собой, падая на кровать. Минхо даже не задумывается о том, что не снял уличную одежду — не тогда, когда Джисон тут же закидывает ногу ему на бёдра, потираясь об него пахом. Какой нетерпеливый, смутно думает Минхо, зарываясь носом ему в шею и осыпая её влажными поцелуями. На кровати Джисона и так беспорядок — Минхо хочет превратить её в сущий хаос. Он просовывает руку под пояс джинсов Джисона и сжимает его ягодицу. Кожа Джисона горит, будто от лихорадки — обжигает, будто пар, бьющийся о замёрзшее стекло — а ведь Минхо ещё даже толком его не коснулся. Джисон тоже не теряется — водит ладонями по его груди, то и дело сминая крепкие мышцы. До этого момента они притрагивались друг к другу всего трижды — Минхо не считал специально, просто каждое малейшее прикосновение заставляло его почувствовать голод — и сейчас, когда их стало так много, Минхо сходит с ума. Джисон издаёт тихие звуки, целуя его и бродя руками по телу, но Минхо уже успел соскучиться по его голосу — он хочет слышать каждую мысль, которая проносится в голове Джисона, поэтому провоцирует: — Мне нравится твоя квартира. — Моя… квартира? — повторяет Джисон, задыхаясь в лёгком изумлении. — А что с ней? Вроде, обычная. — Кухня прилично экипирована. Кто из вас шеф? — Уён, — отвечает Джисон, возясь с пуговицами на его рубашке. — На самом деле, он и правда повар. Мы всегда говорим «вкус Мишлена, бюджет Маручана». Минхо, не сдержав смешок, фыркает, и Джисон продолжает: — Он приносит домой еду, и я тоже. Ёнджун приносит бухло- — А где он берёт бухло? — Работает в элитном гей-клубе в центре города. — М-м. И вы все друг с другом спите? Джисон давится смешком, скользя ладонями по его животу — к этому моменту он уже успел наполовину расстегнуть рубашку Минхо. — Э… это что ещё за вопрос? — Тот, на который я хочу услышать ответ. — А что, ревнуешь? — усмехается Джисон, но ничего не отрицает и немного краснеет под пристальным взглядом. В конце концов, не выдержав его, прячет лицо в плече Минхо, открывая доступ к своей шее, которую тот тут же целует. Минхо находит за ухом чувствительное местечко, от контакта с которым Джисона ведёт, и слегка засасывает кожу. Джисон крупно вздрагивает, всё же признавая потяжелевшим от напряжения голосом: — Ну, иногда. Когда нам скучно. В основном, мы с Ёнджуном. Марк до сих пор притворяется гетеро, но иногда тоже присоединяется. Минхо будто выдумал себе Джисона. Никто не может быть таким горячим. Никто не может заставить настолько загореться Минхо — он затвердел мгновенно, будто просто щёлкнул переключателем. — Мне нравятся твои соседи, — бубнит он, целуя Джисона в шею. Джисон морщится, но не то чтобы довольно. Он путается пальцами в волосах Минхо, требовательно оттягивая их. — Больше, чем я? — Нет, — Минхо спускается поцелуями по его плечу и крепкой груди, чувствуя, как сердце бьётся под медовой кожей. Как ему кто-то может нравиться больше, когда Джисон звучит так раздражённо и неуверенно, спрашивая о подобном? — Мне нравится твоя комната. И твоя крошечная талия. — Да? — Да. Не мог оторвать от неё глаз, особенно в том фартуке… — выдыхает Минхо, сжимая его талию в самом узком месте. На этот раз Джисон морщится от удовольствия, и Минхо скользит языком обратно вверх по его шее. — Очень хотелось это сделать. Джисон рвано вздыхает, снова оттягивая его волосы. — Только это? — Какие мы нетерпеливые, — довольно смеётся Минхо, подтягиваясь вверх и накрывая его губы своими. — Всё будет, малыш. Не можешь подождать пять минут? — Ни в коем случае, — отвечает Джисон. Его глаза блестят, а волосы растрёпаны, будто он ехал весь путь до дома с опущенными окнами и пел во всё горло. Именно такие чувства он вызывает у Минхо. Опущенные окна. Музыка на всю. Только они и дорога. Минхо вжимает его в смятые простыни, укладывая ладонь на ключицу. Джисон поддаётся, открывая рот шире — так, что Минхо чуть ли достаёт языком до его горла. Он стягивает с Минхо рубашку и скользит ладонями по обнажённым плечам, впиваясь пальцами в кожу. Он тоже давно затвердел в своих зауженных джинсах и, кажется, совсем не стыдится этого, продолжая потираться о Минхо при каждой возможности. Поцелуй выходит настолько развязным, что когда Джисон отстраняется, чтобы расстегнуть ремень Минхо, между ними растягивается ниточка слюны. Кажется у него срабатывает рефлекс Павлова на металлические щелчки — услышав этот звук, Джисон дёргает бёдрами, автоматически разводя ноги. Маленькая шлюшка, хочется сказать Минхо, но он этого не делает. Джисон может и развратен, да, но он не заслуживает оскорблений. Он заслуживает того, чтобы к нему относились как к высшей ценности, и именно это Минхо намерен ему дать. Но тоже не без некоторого разврата, разумеется. Минхо резко отстраняется, хватая его за талию и переворачивая на живот. Он накрывает Джисона собой, вжимаясь в него бёдрами и толкаясь вверх. — Дай угадаю, — пропевает Минхо, потираясь между его ягодицами раз за разом и хрипло выдыхая, — ты хранишь презервативы в банке для печенья? — Схер… нет, — шипит сквозь зубы Джисон, идеально выгибая спину. Его шея начинает потеть под горячими губами Минхо. — За кого ты меня принимаешь?.. Они в чайнике. Минхо поворачивает голову, следя за рукой Джисона, которой тот слепо машет в воздухе; действительно, на заваленной книгами полке виднеется чайник. Бирюзовый, фарфоровый, с безвкусным рисунком кроликов, резвящихся на полянке. — А, ну да. Совсем другое дело. — Знал, что ты оценишь, — говорит Джисон, утыкаясь лицом в простыни и тяжело дыша. — Смазка тоже там. Поторопись, пожалуйста. Минхо снова целует его в загривок и отстраняется. Он поражается тому, насколько Джисон сейчас вежлив, но не дразнит его по этому поводу — зачем стыдить человека за поведение, которое хочется поощрять? Он подходит к стеллажу и осторожно поднимает крышку чайника, заглядывая внутрь. На кучке презервативов лежит бутылочка смазки в форме медвежонка (очень милая); рядом, с краю, воткнута упаковка латексных листов и что-то, подозрительно напоминающее кристалл. Минхо выуживает пальцами презерватив и аккуратно поднимает медвежонка за треугольный колпачок, стараясь не смотреть ему в глаза. Вместо этого он смотрит в глаза Джисону — который перевернулся на спину, отполз выше к подушкам и теперь неуклюже извивается, пытаясь стянуть с себя джинсы. Точнее, борется с ними, потому что они слишком узкие. Поймав взгляд Минхо, он смущённо улыбается и пожимает плечами, мол, красота требует жертв. Он очарователен. Минхо кладёт смазку и презерватив на прикроватную тумбочку, наблюдая за его мучениями, но не шевелит и пальцем, чтобы помочь. Вместо этого лишь расстёгивает брюки и позволяет им соскользнуть на пол. Джисон прекращает метаться из стороны в сторону, сдавшись, когда джинсы застревают на коленях. — Блять, — яростно шипит он, глядя на потяжелевший член Минхо. — Вернись сюда, пожалуйста. Такой нуждающийся. И заставляет Минхо чувствовать себя таким нужным. Несмотря на все многолетние обвинения, Минхо не каменный — он не может отказать настолько искренней просьбе. Он вернётся. Как только поможет Джисону выбраться из штанин. Джисон благодарно пытается помочь ему помочь, но лишь усложняет ситуацию, извиваясь во всех ненужных направлениях и замирая, когда наоборот нужно дёрнуть ногами; пару раз он почти заряжает Минхо коленом в лицо, но джинсы наконец сползают с его стройных ног. Оба задыхаются от смеха и стукаются зубами, когда Минхо заползает на кровать, снова целуя Джисона. Поначалу они слишком теряются в улыбках, чтобы целоваться, но затем — когда Джисон обвивает руками талию Минхо, пока тот ведёт ладонью вверх по его бедру — они слишком теряются в поцелуях, чтобы улыбаться. Ползущая вверх рука слепо перемещается к тумбочке, опрокидывая древний будильник и ароматическую свечу в поисках смазки, но всё же нащупывает её. Минхо чувствует, как дрожат пальцы, и на мгновение чувствует себя совсем зелёным — ещё моложе, чем Джисон — будто не имеет ни малейшего представления о том, что делает. Пальцы Джисона смыкаются на его запястье, удерживая его на месте — надёжно, будто говоря «я научу». В груди Минхо разливается тепло. Не то чтобы его нужно чему-то учить, но он всё равно ценит этот жест. Он открывает крышку, смачивает пальцы и прижимает их между горящих бёдер Джисона. Джисон очень чувствительный: он дёргается, разводит ноги шире и мелко подрагивает, когда Минхо наконец проводит кончиками пальцев по его входу. — Не обязательно осторожничать, — бормочет он. — Терпение, — говорит Минхо, начиная медленно погружать палец внутрь, —это добродетель. У Джисона даже член красивый. — Добродетель? — повторяет он, усмехаясь, и этот самый член дёргается у него на животе. — Я, как бы не… а-ах... не Дева Мария. — Нет, конечно, — соглашается Минхо, проникая пальцем глубже, сгибая его и поглаживая стенки изнутри. Хоть Джисон и чувствителен, он очевидно не девственник — открывается так же прекрасно, как и его рот, чтобы впустить язык Минхо. Может, позже этот язык окажется и здесь… кто знает. Будет видно, когда Минхо освоится. — Но, тем не менее, можешь и потерпеть. — Кто вообще говорит «тем не менее» в постели? — стонет Джисон. Вообще-то, Сынмин. Нет. Минхо не хочет думать о Сынмине. В любом случае, сложно думать о нём рядом с Джисоном — вообще обо всём кроме того, как вытянуть из него больше тихих хриплых выдохов, как сейчас, когда Джисон подаётся бёдрами навстречу его пальцу, то и дело сгибающемуся внутри. Он готов ко второму — Минхо будто слышит голос Джисона в голове, умоляющий об этом. Конечно, он бы предпочёл услышать это вживую, но отчаянные вращения бёдер младшего сейчас говорят сами за себя. Так что Минхо добавляет второй. Джисон зажмуривается, приоткрывая рот. Он прекрасен. Минхо целует его; хотя, сложно назвать это поцелуем — они, скорее, просто тяжело дышат друг другу в губы, гоняя туда-сюда разгорячённый воздух. Минхо настолько возбуждён, что каждый удар его сердца отдаётся внизу живота. Кажется, он осторожничает даже не ради Джисона — скорее ради себя — ведь ему тоже кажется, что это длится уже целую вечность. Он сгибает пальцы. Слышит всхлип. Дразнит, едва ощутимо проходясь по чувствительным стенкам и наслаждается сбитыми нетерпеливыми вздохами Джисона. А затем вынимает палец, от чего тот хнычет в голос. — Терпение! — смеётся Минхо. — Я терпел, — стонет Джисон. — Терпел несколько часов. Минхо, пожалуйста, просто- Минхо целует его, заставляя замолчать, и в то же время протягивает руку за презервативом. Он не выдержит, если услышит, как Джисон будет умолять о большем — или, ещё того лучше, расскажет, что он и правда предвидел этот исход в тот самый момент, когда они впервые встретились взглядами. На Минхо тут же нападают мысленные образы того, как он склоняет Джисона над барной стойкой. Хватает за ниточки фартука. Притягивает так близко, что тот не смог бы никуда от него деться. Чёрт. Если Джисон всё это время думал о том же самом, то он действительно терпелив, и Минхо не должен заставлять его ждать ни минуты. Фартука на нём уже давно нет, но талия будет на месте всегда. Минхо хватается за неё — хватает Джисона — и снова переворачивает его, но на этот раз не вдавливает в матрас; напротив, подтягивает его вверх, плавно скользя ладонью по торсу, когда они оба оказываются на коленях. Джисон реагирует молниеносно — хватается за изогнутое, заляпанное изголовье кровати, пока Минхо сзади него разрывает упаковку и достаёт презерватив. Как… что сначала… прошло уже слишком много времени, но мышечная память приходит ему на помощь уже спустя пару секунд; Минхо зажимает кончик презерватива и раскатывает его по длине, а затем придвигается всё ближе, ближе и ближе, пока Джисон дрожит в предвкушении. Минхо — внезапно, будто незрелый подросток — чуть ли не взрывается от мысли о том, чтобы ощутить вокруг себя что-то кроме собственного кулака. Все эти годы он был исключительно снизу. Так было не всегда; на самом деле, на протяжении большинства его сексуально активной жизни он обычно был сверху — до тех пор, пока… В общем, суть в том, что прошло уже очень много времени, но задумался он об этом только сейчас. Раньше всё это казалось таким естественным — кажется естественным и теперь. Он лихорадочно надеется, что сможет продержаться достаточно, чтобы доставить удовольствие и Джисону. Минхо начинает плавно входить. Костяшки пальцев Джисона белеют от того, с какой силой он вцепляется в изголовье, но Минхо не смотрит на его руки — он смотрит вниз, туда, где встречаются их тела и где его обволакивает тесное, влажное тепло. В глазах плывёт. Он обессиленно роняет голову на плечо Джисона, тяжело дыша и стараясь сконцентрировать всю свою энергию на том, чтобы не кончить в первую же секунду, как какой-нибудь одичавший деревенский пацан, которого впервые выпустили в город со всем его манящим многообразием. Стоны Джисона отдаются вибрацией в его рёбра, в лопатки, в череп. Губы раскрываются, мягко накрывая чужую кожу. Он медленно подаётся вперёд и входит до упора. Нет времени привыкать; неподвижность, безжалостное сжатие стенок Джисона вокруг него — всё это невыносимо, и Минхо не терпится хоть как-то шевельнуться. Его руки отмирают первыми: одна ложится на талию Джисона, а вторая накрывает его ладонь на изголовье, переплетая с ним пальцы. Затем губы — прижимаются к верхней части лопатки. И, наконец, бёдра — волной, заставляющей прочувствовать все задеревеневшие мышцы, подаются назад и медленно возвращаются обратно, позволяя проникнуть внутрь ещё глубже. — Блять, — шепчет Джисон. — Ох, чёрт. Минхо не может не согласиться. Его изголодавшиеся, приоткрытые губы сами собой скользят вверх по плечу Джисона к его шее. Он резко толкается вперёд, вжимая Джисона в изголовье и выбивая из него обрывистый стон — Минхо нужно услышать его ещё раз, поэтому он толкается снова. Продолжает раз за разом — быстрее, резче, пока хриплые выдохи Джисона не сливаются в ровный плаксивый поток. Противные соседи, наверное, обрадуются… Интересно, они вообще слушают? А Уён и Ёнджун? Джисону это нравится? Внутри него так хорошо, что Минхо едва заглушает собственный тихий скулёж в растрёпанных волосах на его затылке. Рука, покоящаяся на бедре Джисона, скользит выше, прижимаясь к животу, и тот вздрагивает — то ли пытаясь отстраниться, то ли наоборот приблизиться — а затем стонет; беспомощно, но так естественно, так бесстыже, будто ему никогда не приходилось скрывать собственное удовольствие. Так, будто он не понимает, зачем кому-то вообще нужно это делать. — Ты прекрасен, — сбивчиво шепчет ему на ухо Минхо, и в этом он абсолютно серьёзен. Там, на изголовье кровати, Джисон сжимает руку Минхо так же сильно, как сжимает его внутри себя. — Минхо, н-х, — мычит он, задыхаясь, будто щенок в лихорадке. — М-мы можем поменяться? Мне нужно… хочу тебя видеть. Но Минхо не может найти в себе сил, чтобы отстраниться. Просто не может. Что, если в следующий момент он проснётся, и всё закончится? Джисон шепчет его имя, снова и снова, обессиленно оборачиваясь через плечо и пытаясь поймать его губы в поцелуе. Вежливость, приличие, элементарная порядочность — всё будто ветром сдуло. Минхо словно превратился в животное, в котором не осталось ничего кроме первобытного инстинкта, жажды брать, брать, брать. Вместо того, чтобы поцеловать Джисона, Минхо прикусывает его нижнюю губу. Джисон тихо скулит. — Минхо, — его умоляющий голос пробивается сквозь дымку в сознании. Минхо резко приходит в себя, осознавая его просьбу — такую простую, но такую значимую. Справившись с инстинктами спустя пару секунд, он всё же выходит, переворачиваясь на спину, но не отрывая рук от Джисона — будто если он это сделает, то Джисон тут же испарится. Младший тоже не отстраняется — будто чувствует, насколько Минхо боится его потерять. Джисон усаживается на Минхо сверху, хватаясь за его плечо одной рукой, чтобы сохранять баланс, и медленно опускается на него, приоткрыв губы в немом стоне. Минхо не даёт ему ни секунды, чтобы привыкнуть. Он упирается пятками в матрас и жадно сжимает Джисона за бока, проваливаясь пальцами между рёбрами и толкаясь в него. Это сразу же выбивает Джисона из равновесия — он падает на грудь Минхо, содрогаясь каждой клеточкой тела. Даже губы дрожат, когда они целуются. Откуда Джисон такой взялся? Из какого потаённого уголка фантазий Минхо воплотил его в жизнь? Никто не должен выглядеть настолько прекрасно, бессознательно пуская слюни ему в рот, и не должен звучать так сладко, выстанывая его имя. Он отчаянно вцепляется в Минхо, вскрикивая от каждого толчка, и Минхо приподнимает липкие, потяжелевшие веки, чтобы убедиться: Джисон смотрит на него, видит его, как он и хотел. Сейчас они смотрят прямо друг на друга. Это тот уровень интимности, который казался Минхо физически невозможным. Джисон — парень, которого он встретил шесть часов назад — смотрит на него со всем доверием и желанием в этом мире. Так, будто Минхо для него всё. Так, будто Минхо — лучший из всех, что у него когда-либо были. Джисон улыбается, поплывший и одурманенный, и это заражает — заставляет Минхо просиять в ответ; загореться каким-то нежным, знакомым светом; почувствовать себя в комфорте, на своём месте, даже несмотря на то, что он едва может дышать из-за жара и пота, скопившегося между телами. Минхо начинает ускоряться, проникая всё глубже, и улыбка Джисона тут же исчезает с его лица. Пузырь приятного, уже ставшего знакомым комфорта лопается; они снова возвращаются к жгучему, всепоглощающему, отчаянному желанию. Минхо целует Джисона так, будто хочет его сожрать, потому что так оно и есть. Влажный член Джисона проходится по его животу с каждым толчком. Глубоко внутри зарождается напряжение, граничащее с ноющей болью, которое начинает неумолимо разрастаться, но Минхо упрямо игнорирует его, вместо этого сосредотачиваясь на Джисоне — на резких выдохах в свою щёку, на том, как подрагивают его бёдра. Если Минхо продолжит подмечать эти незначительные сенсорные детали, он сможет сдерживаться дольше — так что упивается ими, одержимо впитывая каждое движение: то, как Джисон пытается напрягать губы в поцелуе, хотя они слишком расслаблены, чтобы ответить толком; его руки, беспорядочно блуждающие везде, куда он может дотянуться; его тихие, мягкие стоны. Этот Джисон в корне отличается от того самодовольного, подмигивающего и ухмыляющегося официанта, который очаровал Минхо несколькими часами раньше. Но, конечно, он многогранен. Он словно драгоценный камень — каждая грань, поймав на себе отблески лучей, сияет своим собственным светом. Его соски, песчаного коричневатого цвета, выглядят слишком мило; розовые губы поблёскивают в тусклом свету, припухшие от поцелуев и укусов; член мелко дёргается между их телами. Минхо отпускает его талию, скользя ладонью вниз, чтобы обхватить длину. Джисон вскрикивает. — Я близко, — стонет он. Его руки тоже мелко трясутся — будто каждая клеточка тела беспокойно дрожит. Какими бы развязными ни были их поцелуи до этого, начиная изливаться, Джисон целует его грязнее всего — просто проталкивая язык меж его губ, широко раскрыв свои, влажные со всех сторон, и издавая настолько громкие стоны, что даже у Минхо горят щёки от смущения. И всё остальное тоже. Всё загорается разом. Ему слишком жарко. Минхо уже предчувствует оргазм, почти граничащий с болью — Джисон внезапно сжимается вокруг него ещё сильнее и накрывает ладонями его лицо, целуя так глубоко и искренне, будто пытается высосать из него душу. Минхо задыхается, дёргая бёдрами вверх и вжимаясь в Джисона всё глубже — пока тот продолжает держаться за него так, будто никогда не собирается отпускать. Удовольствие продолжает накатывать и накатывать бесконечными волнами. Минхо дрожит. Его горло в порядке, но в уши будто натолкали ваты — он не слышит самого себя. Джисон прижимается поцелуями к его щекам, шее, переходит на плечи. Слегка подмахивает бёдрами, будто пытается выжать последние капли. Они кончили практически в один и тот же момент — чёрт, как в каком-нибудь любовном романе или в самых наивных, самых позорных юношеских фантазиях Минхо о настоящей любви. Минхо даже не заметил, когда они снова начали целоваться, но зато замечает, как Джисон начинает скатываться с него, издавая полумурлыканье, полустон, когда член Минхо плавно выскальзывает. Минхо отвечает более плаксивым стоном, чем ему хотелось бы, но Джисон не отстраняется далеко — устраивается у него под боком и укладывает голову на грудь. Минхо инстинктивно обнимает его, притягивая ближе. Джисон довольно жмётся к нему, перекидывая руку через низ живота — перемазанного его собственной спермой — и так же инстинктивно Минхо целует его в макушку. Некоторое время они просто переводят дыхание в тишине. Минхо уже стоит начать волноваться о том, как идеально они друг другу подходят? Это в нём говорит окситоцин? Он прислоняется щекой к макушке Джисона и ждёт, когда мозг снова очнётся, когда моторчик беспокойства снова начнёт работать, но… в ответ тишина. Спокойствие. Однако, под кожей что-то едва ощутимо зудит, и Минхо тихо смеётся. — Чёрт, — говорит он, вытягивая ноги. — Я бы сейчас не отказался от сигареты. — О, правда? — отвечает Джисон. Дразняще. Снова возвращая себе тот самодовольный тон, но на этот раз более мягкий. — Это тебя тут только что отжарили до полуобморока? Минхо фыркает (хотя втайне ему приятно слышать такую формулировку) и снова целует Джисона в макушку, слегка подталкивая его плечом. — Ну же, я сам принесу, тебе даже не придётся вставать. Где нужно искать, в укулеле? Джисон вздыхает, скользя губами по разгорячённому от пота плечу Минхо и оплетая его ноги своими. — Они закончились. Я тогда отдал тебе последнюю. Извини. Минхо, уже успевший наполовину сесть, приподнимается еще больше, сводя брови на переносице. — Что, прости? Зачем? — Разве мы это уже не обсудили? Ты выглядел так, будто это было тебе нужно, — говорит Джисон. — А ещё я хотел, чтобы ты меня трахнул. Минхо хмурится сильнее. Со стороны Джисона это может быть забавным, но в его собственной груди почему-то просыпается тревожный трепет. Может быть потому, что Джисону стоит быть осторожнее — с чуть большей жадностью относиться к вещам, которые ему принадлежат. — Тебе стоило оставить её себе, Джисон, а не отдавать последнее незнакомцу. — Ты не был незнакомцем, — говорит Джисон, приподнимаясь и мажа губами по щеке Минхо. — Ты знал моё второе имя. Минхо улыбается одним уголком губ, но ему всё ещё немного не по себе, и Джисон, должно быть, это видит — почему он так легко считывает эмоции Минхо? Будто узнаёт, о чём тот думает, ещё до того, как Минхо заметит, что вообще думал, — и, поцеловав напоследок ещё раз, отстраняется. — Тогда пойдём купим ещё. Вернёшь мне должок. — Для человека, которого — как ты там выразился — отжарили до полуобморока, ты удивительно подвижен, — говорит Минхо, но чувствует некое облегчение, вставая с кровати вслед за Джисоном. Джисон одаривает его широкой ухмылкой, вытягивая руки над головой, от чего едва заметные упругие мышцы привлекательно выгибаются под кожей. — Должно быть, это знак, что моё тело готово ко второму раунду, да? Минхо смеётся. Он в один шаг добирается до Джисона и притягивает за талию, целуя его в шею и стараясь не думать о том, почему у него осталась лишь одна сигарета — он специально не купил новую пачку заранее, потому что собирался бросить? Или он просто настолько беден? Минхо это не касается. Но почему-то, когда Джисон вздыхает в его объятиях и разворачивается к нему лицом, чтобы поцеловать в губы, у Минхо возникает чувство, будто теперь его касается всё, что связано с Джисоном. Минхо не может от него оторваться. Такими темпами они вообще не выйдут из квартиры. Но после очередного глубокого, слегка неуклюжего из-за излишнего количества зубов поцелуя, Джисон слегка давит ему на грудь и делает шаг назад. — А ещё я хочу вкусняшки, — объясняет он в ответ на нахмуренные брови Минхо. — Что ж, не могу тебе в этом отказать, — бубнит Минхо, поднимая боксеры и брюки с пола. Он бросает взгляд на свою выброшенную рубашку: было бы странно расхаживать по ночам в формальной одежде, разве нет? В поле зрения резко появляется рука Джисона, размахивающая толстовкой — будто тот снова прочитал его мысли. Минхо забирает её, аккуратно расправляя. Видит в середине выцветший логотип Talking Heads. Толстовка немного поношена и слишком велика для плеч Джисона. Осталась от бывшего? Случайного партнёра на одну ночь? Не моё дело. Джисон, должно быть, понимает, какими вопросами задаётся Минхо — натягивает свободные треники прямо на голое тело и глупо улыбается ему. — В секонде прикупил. — А, ну конечно, — говорит Минхо, глубоко смущённый тем, что его поймали на подобном акте собственничества. Он натягивает на себя толстовку, и как только голова появляется из горла, Джисон тут же оказывается рядом, заботливо приглаживая его волосы. Минхо крадёт ещё один поцелуй — потому что может — но на этот раз не долгий. Он хочет угостить Джисона вкусняшками, а себя сигаретами Джисона, так что позволяет ему продолжить одеваться без дальнейших приставаний. Джисон выглядит мило в самом обычном спортивном костюме, и Минхо открывает рот, чтобы сказать это вслух, но Джисон вдруг шикает. — Они, наверное, спят, — шепчет он, проскальзывая в ладонь Минхо своей, когда проходит мимо, и утягивая его за собой. — Тс-с. Идём. Минхо таращится на него во все глаза, роняя челюсть. Что за абсурд! Это он тут только что стонал на весь квартал! Но, что ж, его дом — его правила, и всё такое. Минхо плетётся следом, стараясь шагать бесшумно, и, даже находясь сзади, видит, что Джисон улыбается (он смог бы увидеть это и с луны). Он явно веселится, вот так прокрадываясь через собственную квартиру. Минхо сжимает его ладонь, и Джисон отвечает тем же. В коридоре и на кухне темно, но младший очевидно знает дорогу — так что вскоре они, кое-как натянув на себя обувь, выходят из квартиры. Удивительно, но мир всё ещё существует после того, что только что произошло. Это тот же самый мир, но сейчас он кажется совершенно другим. Джисон щурится от яркого света в подъезде, и Минхо уже хочет посмеяться над ним, но в какой-то момент ему тоже приходится опустить глаза. Спускаясь по лестнице, он смотрит на носы своих ботинок. Начищенная матовая кожа в сочетании с хлопком мягкой винтажной худи — разве это не идеально описывает всю эту ночь? Он нехотя задаётся вопросом, сколько сейчас времени, и только сейчас замечает, что они с Джисоном всё ещё держатся за руки. — Куда ты меня ведёшь? — спрашивает Минхо, мягко поглаживая большим пальцем его ладонь. Джисон оборачивается, по-мультяшному ухмыляясь до самых ушей. — Тебе понравится. — О, да? — Минхо замечает неоновую вывеску круглосуточного магазина через дорогу. — Будет прям отвал башки? — Я покажу тебе ми-ир, — пропевает Джисон удивительно великолепным тенором — который выходит у него так легко и непринуждённо, будто он даже не знает, что это то, чем можно похвастаться. Это настолько ошеломляет Минхо, что он на секунду теряет дар речи, растерянно глядя на Джисона, который просто идёт дальше. Который смотрит по сторонам, видит приближающийся автобус и… бежит. — Джисон, стой, — охает Минхо, но всё, что ему остаётся — это либо побежать тоже, либо остаться позади, что ещё хуже. Он бежит — и почти спотыкается, когда Джисон резко дёргает его за руку, затаскивая на обочину в последний момент; автобус с рёвом пролетает мимо в каких-то пятнадцати сантиметрах, и водитель протяжно сигналит на всю округу. Сердце Минхо бьётся как бешеное, но Джисон смеётся — весь светится изнутри, будто вообще ничего не боится. Если Минхо подойдёт к нему ближе и поцелует как сумасшедший, передастся ли ему хоть какая-нибудь часть этой искры? Согреет ли его? Это стоит того, чтобы проверить. Они сталкиваются губами, и Минхо обжигает изнутри до самой души. Жар задерживается в нём, даже когда Джисон отстраняется и, всё ещё держа его за руку, ведёт за собой (тот образ фейри, обманом заманившей его в неизбежный контракт, возвращается) в магазин. Сама целеустремлённость. Минхо это нравится. Он всё ещё чувствует вкус Джисона на языке и с восторгом понимает, что ему весело вот так слоняться по округе — легкомысленно, с такой подростковой влюблённостью, которую он не ощущал годами, если когда-нибудь ощущал вообще. Над дверью магазина звенит колокольчик, и Джисон тянет его прямиком в отдел сладостей, где приседает на корточки — не отпуская его руки — и хватает с полки здоровенный пакет Sour Patch Kids. Минхо, не сдержавшись, фыркает. — Ну конечно. — Что? Я уже настолько с ними породнился, — вздыхает Джисон, снова вставая, — что это в каком-то смысле можно считать каннибализмом. — Да я вижу. Кисло, потом сладко… — говорит Минхо, целуя Джисона в щёку. Мягкая. Он целует снова. Но не заканчивает слоган; они оба знают, что завтра Джисон исчезнет из его жизни. Или исчезнет Минхо — в зависимости от того, с какой стороны на это посмотреть. Может быть, если Минхо не скажет это вслух — не то чтобы этого не произойдёт; это произойдет в любом случае — то он сможет просто притвориться, что этот момент будет длиться вечность. Что он сможет продолжать играть в парочку с Джисоном — ходить в его любимый магазин, болтать с его странными друзьями, брать его в постели, чувствовать себя так же прекрасно, как сейчас, и повторять всё изо дня в день. Жить жизнь. Может, в каком-то мире, где это его жизнь, у него такая же дурацкая работа как у Джисона, Уёна, Ёнджуна или Марка — не та, которая мучает бессонницей по ночам, а та, что заканчивается вместе со сменой. Не карьера, а просто работёнка, чтобы оплачивать счета и кормить своих соседей. Возможно, там он едва сводит концы с концами — но, возможно, там он счастлив. — Эй, — говорит Джисон, — Что думаешь? Он что-то спросил. Минхо потерялся в мыслях, засмотревшись на сникерс, и теперь промаргивается, снова возвращая внимание к нему. — М-м? О чём? — Обычные, или с миндалём? — спрашивает Джисон, поднимая перед собой две упаковки M&M's. — И, кстати… ты платишь? Всё ещё находясь в ловушке между двух миров, Минхо может лишь улыбнуться. — Да, малыш. Бери всё, что хочешь, — говорит он, стуча пальцем по левой пачке. — Сегодня гуляем. Джисон восторженно вздыхает от предложенного карт-бланша и суёт M&M's вместе с мармеладками в руки Минхо, а затем уносится вглубь отдела со сладостями. Минхо какое-то время наблюдает за ним с невыносимой нежностью, а затем трясёт головой и направляется к кассе, где убитый жизнью кассир смотрит футбольный матч на экране телефона. Минхо неловко его прерывать. Прошло слишком много времени с тех пор, как он бывал в подобных местах, и он успел забыть все соответствующие правила этикета, которые когда-либо знал — но парень вопросительно поднимает глаза, так что он прочищает горло и говорит: «Пачку Мэверикс, пожалуйста. Красных.» Кассир не спрашивает у него паспорт — просто берёт пачку со стеллажа и бросает её на прилавок. Минхо кладёт рядом сладости и достаёт из кармана кошелёк, замечая краем глаза, как Джисон подкладывает с краю вяленую говядину со вкусом «медового бурбона». Он смущённо улыбается Минхо и вновь убегает на охоту. — Вместе или раздельно? — глухо гудит кассир. Минхо снова прочищает горло, пытаясь сдержать улыбку. — А. Вместе. Кассир начинает пропикивать товар. Джисон возвращается: на этот раз с мятной жвачкой. Минхо послушно двигает её к покупкам. Джисон снова исчезает в мгновение ока, и Минхо виновато поглядывает на кассира, который пробивает жвачку, но не спешит озвучивать ему итоговую сумму. — Ваш парень возьмёт что-то ещё? — сухо спрашивает он. Это сбивает Минхо с ног так, как не сбил автобус. Кассир сказал так потому, что они платят вместе? Или со стороны настолько очевидно, что Минхо чувствует к Джисону? Они целовались — как вспоминает Минхо — прямо перед витриной магазина, держались за руки, а теперь Минхо собирается купить ему сладости, вернуться с ним домой, переспать ещё раз и- Джисон возвращается снова — по-видимому, окончательно — укладывает на прилавок маленький пластиковый набор из двух упаковок Ферреро Роше и поднимает на Минхо взгляд, хлопая ресницами в стиле «мамочка, можно?». Минхо обвивает рукой его талию, прислоняясь к виску Джисона своим. — Нет, — говорит он кассиру, мягко улыбаясь. — Думаю, это всё. — Двадцать восемь долларов. Минхо протягивает карту. Джисон прижимается к его боку, цепляясь пальцами за край его толстовки (его ли?). Кассир, не спрашивая, складывает покупки в пакет и пододвигает его на край прилавка вместе с картой, вновь возвращаясь глазами к экрану — будто они для него больше не существуют. Может, так и есть. Может, ничего из этого не существует. Может, Минхо это просто снится. Но всё кажется реальным, когда Джисон тянет его за толстовку к выходу; когда они снова переходят дорогу в обратном направлении; когда они теряются в друг в друге, целуясь на лестничной клетке, потому что у Джисона на уголке рта остался кислый сахар, и у Минхо не оставалось выбора, кроме как его сцеловать. Ваш парень. И Джисон ведь правда ощущается парнем Минхо, когда они, еле уместившись, усаживаются на подоконнике друг напротив друга и выпускают дым сквозь дыру в сетке — смеясь над тем, что могли бы просто покурить на улице вместо того, чтобы всё так усложнять. — Не знаю, — говорит Минхо, прижимаясь к коленям Джисона своими. — Я никогда не был тем, кто ищет лёгкие пути. — Заметно, — говорит Джисон, наклоняясь вперёд и вытягивая губы, чтобы выдохнуть дым в дыру. — Тебе нравится чувствовать себя комфортно? Какой проницательный вопрос. Сегодняшний вечер таких полон — брошенных невзначай точных фраз, которые заставляют Минхо задуматься над тем, кто он вообще такой. Он молчит пару секунд, медленно затягивается и выпускает дым в то же место, куда и Джисон. — Нет, — наконец отвечает он. — Если я нахожусь в зоне комфорта, это значит, что я остановился вместо того, чтобы продолжать стремиться к лучшему. Я лучше упаду с сороковой ступеньки самой высокой лестницы, чем заберусь на самую низкую, понимаешь? Джисон коротко посмеивается, туша сигарету о край старой банки от варенья. — Думаю, не совсем. Я люблю находиться в комфорте. — Вот это точно заметно, — ухмыляется Минхо, кивая в сторону комнаты Джисона, так напоминающей атмосферное уютное гнёздышко. — Но, возможно, то, что комфортно для меня, для кого-то — жизнь на грани, — продолжает Джисон. — Всё относительно, правда? Он так быстро переключается от дурачества к серьёзности, что Минхо, каждый раз будто получающему удар хлыстом, лишь остаётся за ним поспевать. Это тоже в каком-то смысле является для него выходом из зоны комфорта, учитывая, что Минхо обычно барахтается в одном и том же состоянии — не горячем и не холодном, но в то же время и не особенно приятном. — Да, — говорит он. — Но не то чтобы мне нравится испытывать дискомфорт. Проблема не в самом комфорте, а в ощущении себя. Я просто… — Как акула, — перебивает Джисон. — Если перестанешь двигаться, умрёшь. Минхо вздрагивает. Джисон делает очередную затяжку, задерживая дым внутри, выдыхает его тонкой струйкой, и Минхо чувствует внезапное жжение — пепел, который он не стряхнул с сигареты, приземляется на обнажённое бедро. Он шипит, смахивая уголёк в сторону, и поднимает глаза, обнаруживая, что Джисон смотрит на него. Внутрь него. — Верно, — тихо говорит Минхо, всё ещё потерянный. — Это про меня. Джисон не отводит глаза. Он наклоняется вперёд на пару сантиметров, так, что их колени всё ещё касаются друг друга. Смотрит серьёзно, но тепло, будто говоря «тогда мы поплывём вместе». — А вообще, — говорит он так же тихо, — ты знал, что это миф? Только определённым видам акул необходимо находиться в постоянном движении. Большинство из них не умрут, если перестанут плыть. Тигровая акула, например. Удушающее напряжение тут же пропадает. Минхо всё ещё чувствует себя так, будто ему расковыряли душу, но слабо улыбается, стряхивая пепел в банку. — А какие тогда умрут? — Белая акула, например, — говорит Джисон, сверкая ослепительной улыбкой. — А-а, — Минхо делает затяжку, которая может стать для него последней. — Откуда ты столько знаешь об акулах? — В старшей школе у меня был мононуклеоз — примерно два месяца — а у мамы был бокс-сет Planet Earth. Кабельного у нас не было, так что дома мне было больше нечем заняться, — отвечает Джисон, пожимая плечами. — Я ещё про древесных лягушек много знаю. Образ подростка-Джисона, лежащего под одеялом, натянутым до красного распухшего носа, и запоем смотрящего документальные фильмы, проникает неожиданно глубоко в душу Минхо, ударяя прямо туда, где уже болит; не в силах сдержаться, он протягивает свободную руку, накрывая ладонью коленную чашечку Джисона. Очевидно, из-за небольшой (это он решил, что небольшой) разницы в возрасте они не были знакомы в те времена — просто не могли быть знакомы. Но если бы каким-то образом и были, возможно, сейчас всё могло бы быть по-другому. Минхо затягивается в последний раз — теперь точно — с трудом вдыхая дым сквозь ком в горле. — Так ты хочешь сказать, что я скорее тигровая акула, чем белая? — немного хрипло спрашивает он. — Я думаю, что ты — совершенно новый вид, — говорит Джисон и тянется вперёд в пространстве между их коленями, чтобы поцеловать Минхо, разделяя его последний выдох на двоих.

***

В конце концов они снова оказываются в постели. Минхо не замечал этого раньше — но сейчас, лёжа на спине, пока Джисон между его ног с энтузиазмом вбирает в рот головку, он видит, что потолок над кроватью усыпан созвездиями. Не светящимися в темноте пластиковыми звёздами, а нарисованными от руки, астрономически точными, завораживающими. Он задаётся вопросом, нарисовал ли Джисон их сам, или они остались от предыдущих обитателей квартиры — дрался ли он с соседями за эту комнату, чтобы каждую ночь засыпать, глядя на звёздное небо. Пальцы зарываются в волосы Джисона, и тот прикасается к себе, посылая по всему телу Минхо вибрации приглушённым стоном. — Хорошо, Джисон, как же мне хорошо, — шепчет Минхо, и он имеет в виду не только минет, который и вправду чертовски прекрасен. Он имеет в виду вообще всё — внимание Джисона, его сюрпризы. То, как лицо Джисона выражает каждую его эмоцию. Позже Минхо обязательно вылижет его — он хочет снова увидеть того ослабленного, дестабилизированного Джисона, который умолял о близости и тянулся за поцелуями, пока Минхо им упивался. Сейчас, однако, он просто лежит и эгоистично расслабляется в удовольствии. Горло Джисона такое же энергичное и способное, как и он сам; он старается так, будто хочет что-то доказать. Возможно, что сможет довести Минхо до пика за считанные минуты. Сердце Минхо будто бьётся где-то внизу живота, отдаваясь в груди, где происходит нечто ещё более странное. Ему слишком хорошо. Всё это слишком. Как это возможно, если они только познакомились? Джисон смотрит на Минхо сквозь растрёпанную чёлку и открывает рот шире, чтобы показать ему, как активно работает языком, одновременно вжимаясь бёдрами в собственную руку. Им стоило воспользоваться презервативом. Наверное. Но тогда Минхо не смог бы почувствовать мягкость внутренней стороны щеки Джисона или прицельное прикосновение кончика его языка к уретре. Он бы не смог получить удовольствие, как сейчас — когда хватает Джисона за волосы на затылке, чуть оттягивая их с тихим «не двигайся», и открывает его рот шире, прижав палец к нижним зубам, пока изливается ему на язык и в горло. Джисон облизывает губы, будто кот, наевшийся сметаны, и Минхо позволяет себе передохнуть всего секунду, прежде чем наступает очередь Джисона: Минхо набрасывается на него, и Джисон вскрикивает от тихого восторга, когда его бросают лицом вниз на кровать. Джисон снова влажный и неугомонный, как и до этого; Минхо неподвижно держит ладонь на его члене, чтобы Джисон толкался в неё самостоятельно, пока сам обводит языком его вход, всё ещё припухший и чувствительный с прошлого раза. Джисон заглушает в подушке неразборчивые всхлипы и дёргает тазом, когда бёдра начинают бесконтрольно дрожать. Минхо втягивает щёки, и нога Джисона дёргается в кроличьем полупинке. Он внезапно вспоминает, что когда-то был в этом по-настоящему хорош. Парни стонали от его языка каждые чёртовы выходные. Ему хотелось бы встретить Джисона в те времена, когда он ещё не растерял навыки — он смог бы показать ему что-то ещё получше. Но не то чтобы Джисон жаловался; он извивается как уж, плавясь под прикосновениями Минхо, и немногим позже доходит до грани, приглушённо выдыхая в подушку: «спасибо, спасибо тебе». Когда его член в ладони Минхо прекращает пульсировать, тот пытается отстраниться, чтобы не навредить чрезмерной стимуляцией, но Джисон скулит и возмущённо стучит по матрасу сжатыми кулаками. — Ладно, ладно, — смеётся Минхо, снова вжимаясь в него и лаская до тех пор, пока Джисон с дрожащим вздохом не расслабляется окончательно. Он невыносимо милый. Не глядя тянется назад, чтобы взять Минхо за руку. Минхо слишком поглощён им. Его тихим дыханием; тем, как его пульс отдаётся сразу в трёх местах — в сфинктере, в члене, на кончиках пальцев. Минхо мог бы делать это всю ночь — правда мог бы — и ненароком ожидает, что Джисон так и провалится в сон под его ласками. Разве это было бы не чудесно? Но Джисон сжимает его ладонь, слабо тянет на себя, и Минхо поднимается поцелуями по линии его позвоночника до тех пор, пока не накрывает его своим телом, будто одеялом. Джисон тяжело вздыхает в подушку, нежась в абсолютном удовлетворении. — Минхо, — бормочет он. — М-м… Можно кое-что спросить? Как будто он и так всю ночь не спрашивал о всяких сумасшедших вещах ни с того ни с сего. Минхо начинает немного волноваться — что такого он собирается сказать, раз даже спрашивает на это разрешение? — Конечно, малыш, — шепчет он, мягко проводя носом у Джисона за ухом. Джисон, закрыв глаза и растянув губы в лёгкой улыбке, поудобнее устраивается щекой на подушке. — Не принесёшь мне диетическую колу? Она у задней стенки в холодильнике. — Ты об этом хот-… ладно, — фыркает Минхо, отстраняясь, чтобы найти треники Джисона, пока тот тихо хихикает. — Не слишком ли поздно для кофеина? Джисон, оставшись на кровати в одиночестве, натягивает давно отброшенные простыни и одеяло на своё обласканное тело. Щёки раскраснелись, губы искусаны, волосы абсолютно безнадёжно растрёпаны. Все его движения расслаблены и ленивы, будто он нежится в ванне с мёдом. Минхо не может поверить, что только что — за исключением более точного слова — присунул этому божеству. (Ужасно. Благодаря Джисону не только его поведение откатилось на десяток лет назад, но ещё и словарный запас). — Я пью её только из-за подсластителя. Кофеин на меня не действует. Это уж точно, думает Минхо, натягивая спортивки на бёдра. — Далеко не убегай, — подмигивает он Джисону, который в ответ посылает воздушный поцелуй, а затем осторожно, чтобы без скрипа, открывает дверь его комнаты и крадётся по коридору. Он немного боится наткнуться на последнего соседа, Марка; как ему объяснять, что он здесь делает? Но в квартире тихо. Минхо нерешительно направляется на кухню, боясь во что-нибудь врезаться, и с облегчением выдыхает, добравшись до холодильника без приключений. Свет, падающий на лицо, когда он открывает дверцу, почти ослепляет; немного привыкнув к нему, Минхо внезапно оказывается лицом к лицу со своими же канапе, со своего же… ужина. Ужина, который последовал за репетицией церемонии, потому что завтра он выходит замуж. Минхо скользит взглядом по электронным часам на плите: уже далеко за полночь. Тогда, даже не завтра. Сегодня. Осознание обрушивается на него, проваливаясь вниз живота, словно камень, брошенный в реку: он не вспомнил о Сынмине ни разу за несколько часов. Падая на кровать с Джисоном, он сказал себе не думать о Сынмине, и действительно этого не делал. Во рту внезапно пересыхает; Минхо начинает жалеть о том, что выкурил те сигареты. Достав банку колы из холодильника, он открывает кран и наклоняет голову, чтобы попить прямо оттуда, как какой-то студент, у которого в общаге кончились чистые кружки, или дикое истощённое животное. Он приоткрывает губы, позволяя воде стекать в рот бесконечным потоком и задаваясь вопросом, очистит ли она его — или же теперь он останется грязным навсегда. Возможно, когда Минхо вернётся в комнату Джисона, тот уже будет спать, и он сможет ускользнуть обратно в ночь, словно никогда тут и не был — позволить Джисону дальше жить своей жизнью, пока Минхо будет пытаться заново построить свою. Блять. Что из этого хуже: вот так предать своего будущего мужа или подумать о том, чтобы бросить Джисона не попрощавшись? Морщась от отвращения к самому себе, Минхо берёт банку газировки со стола и пытается вернуться обратно так же, как и пришёл — но спотыкается обо что-то маленькое и пушистое, выругивается себе под нос и чуть не прикладывается головой об стену, дёргаясь, чтобы не наступить на существо под ногами. Он прищуривается: это и не существо вовсе, а пара тапочек с пушистой отделкой, брошенных посреди коридора. Классика. Минхо вспоминает себя в том же возрасте, когда был таким же эгоистичным. Он запинывает тапочки в угол, где они не причинят никому вреда, а затем делает глубокий вдох, успокаивая колотящееся от злости сердце, прежде чем продолжить свой путь обратно к Джисону. Джисон вполне себе не спит — лежит так же, как Минхо его и оставил. — Я соскучился, — говорит он, протягивая руки. — По мне, или по ней? — спрашивает Минхо, передавая ему банку. Он чувствует себя неловко; возможно, Джисон снова прочитает его мысли и узнает, о каком предательстве он только что задумывался. Но Джисон забирает банку и ярко улыбается, раскрывая руки шире, чтобы поприветствовать его в своих объятиях, так что Минхо беспомощно стягивает спортивки и проскальзывает обратно под одеяло. Джисон открывает банку, делает большой глоток и довольно ахает, а затем косится на Минхо с лукавым выражением лица. — Мне послышалось, или ты только что навернулся? — Иди нахер, — стонет Минхо, тут же забывая о душевных муках и пихая Джисона в бок, будто пытается в отместку расплескать колу из его банки. Обычно он терпеть не может, когда его дразнят, но когда дело доходит до Джисона… почему-то он просто подыгрывает. Это ещё одно волшебство Джисона: то, как ему удаётся нарушать привычный ход мыслей Минхо, не поддаётся никакой логике и опыту за последние двадцать с лишним лет его привычного существования. Внезапно всё становится терпимым. Внезапно всё снова становится хорошо. — Просто споткнулся об чьи-то ёбаные тапки. И чуть не обделался, потому что подумал, что это кот. Джисон смеётся. — У нас нет кота. Ни в коем, блять, случае. — Какой категоричный ответ, — говорит Минхо, вскинув брови. — Почему это? — Наша хозяйка вышвырнет нас как… — шипит Джисон, — в общем, вышвырнет. Плюс, киски вызывают у Марка аллергию. Ха-ха. Но вообще я люблю кошек. Очень хочется завести хоть одну. Раньше я брал смены в приюте, просто чтобы с ними играться, но пришлось прекратить, потому что от этого становилось слишком грустно. А у тебя есть домашние животные? Ты смахиваешь на кошатника. У Минхо звенит в ушах. Слишком много информации, чтобы обработать сразу. Он не знает, справится ли с этим его сердце. — Не-а, нету, — медленно говорит он. — Я тоже люблю кошек, но… у меня нет достаточного количества времени, чтобы заводить питомцев. Звучит как ложь — потому что так оно и есть. Джисон, очевидно поняв это, вскидывает подбородок. — Вот как? Но если ты правда их любишь, у тебя бы обязательно получилось что-то придумать. От того, как Джисон это говорит, становится только больнее. Так, будто он искренне уверен в том, что Минхо сможет всё, если только этого захочет. Несмотря на то, что он встретил Минхо только сегодня — что не знает о нём практически ничего — он уже верит в него настолько. Минхо молча качает головой, наблюдая за тем, как Джисон делает глоток колы; честный ответ, оседающий на языке, отдаёт горечью по сравнению со сладостью, которую наверняка сейчас ощущает младший. — Сынмин ненавидит кошек, — говорит он. — Думает, что они наглые и не заслуживают доверия. Тут бесполезно даже пытаться. Джисон тоже качает головой, хмурясь и натягивая на себя одеяло чуть выше. Это его язык тела говорит о том, что он закрывается? Или он просто замёрз? — Да уж, отстой, — отвечает Джисон. — Не знаю, смог ли бы я быть… ну… с подобным человеком. Эхом всплывают слова из их первого разговора: «Это не я за него выхожу. Не моё дело». Было ли забавно слышать это тогда? Возможно. Забавно ли сейчас? Совсем нет. — Ну, — говорит Минхо, — К твоему счастью, тебе и не придётся. Джисон слегка пожимает плечом, потирая большим пальцем облупившийся ценник на боку банки. Выражение его лица сложно прочитать; в нём видны нотки… насмешки? Как ни странно, внутри Минхо просыпается защитная реакция. Прикрыв её за лёгким смешком, он добавляет: — Но в нём есть и хорошее. У нас много общего. — Я и не говорю, что нет, — ровно говорит Джисон. — Никто не идеален. — И этого я тоже не говорил. Что это? Что происходит? Возможно, Джисон снова залез к нему в голову, и ему не понравилось то, что он там увидел. Минхо не может его в этом винить. Он пару секунд рассматривает Джисона и смягчается, вспоминая, что тот младше. — Прости. Я не буду о нём говорить. Наверное, всё происходящее для тебя и так странно. — О, я-то в порядке, — фыркает Джисон. — Это странно для тебя? Он продолжает переводить стрелки на Минхо, разговаривая загадками, вместо того, чтобы говорить открыто. Это сбивает с толку и даже немного разочаровывает. Почему он просто не может прямо сказать, что думает? Опять же, он младше, вспоминает Минхо. Он мог ещё не успеть этому научиться. — Конечно, это странно, — мягко говорит Минхо. — У меня такое впервые. Я понятия не имею, что делать в таких ситуациях — и не знаю, имеет ли кто-то вообще. Джисон поджимает губы, запрокидывая банку и делая ещё один большой глоток. На его лице больше нет улыбки — даже в уголках глаз. — Уж поверь, то, как ты себя чувствуешь… Случается гораздо чаще, чем тебе кажется. Минхо, который только начал оттаивать, снова чувствует леденящий холод. Ему не нравится тон Джисона. Что это вообще должно значить? — Откуда ты знаешь? — спрашивает он, и Джисон не отвечает. Что, конечно, само по себе является подтверждением — но Минхо никогда не может просто взять и, мать его, отступить. Никогда не сдаётся, если начал. Всегда пытается залезть на самую высокую лестницу, даже если потом придётся расшибиться плашмя об асфальт. — Джисон. Откуда ты знаешь? Ты часто таким занимаешься? Взгляд Джисона скользит на него. — А ты? — Прекрати, — огрызается Минхо. — Хватит увиливать, просто поговори со мной. — Какое это вообще имеет значение? — усмехается Джисон. Не мило и не по-доброму. Он складывает руки на груди, с вызовом глядя на Минхо. — Читай между строк. Ты не дурак. Да, Минхо не дурак. И то, что он видит между строк, складывается в очень занимательную историю. Джисон ушёл в комнату для персонала и вернулся оттуда отчитанным — будто его начальница знает, какой он, поэтому попросила его хоть раз повести себя прилично. Весь этот хлам в машине Джисона настолько рандомный, что может принадлежать ещё дюжине людей — не только ему самому. То, как Уён сказал «где ты его откопал» — как запоздало осознаёт Минхо, сделав ударение на «его», типа «вот этого». Будто он был просто очередным. Минхо хуже, чем зарубка на изголовье кровати; он просто панчлайн в бесконечной шутке Джисона. Унижение накрывает с головой. Минхо поверить не может, что так глупо обманывал себя, веря, что всё это было чем-то особенным. Он делает глубокий вдох и понижает голос. — Это моя реальная жизнь, Джисон, — начинает он вкрадчиво, с нотками злости. — Для тебя это может быть просто развлечением — знаешь, обслуживать свадьбы, приносить домой еду, соблазнять женихов- — Соблазнять?! — повторяет Джисон, роняя челюсть; его щёки начинают краснеть от гнева, — Хочешь сказать, это всё было моей идеей? Ты это начал! — Минхо фыркает, но тот продолжает: — Всё это! Ты взял сигарету, ты напросился со мной, ты меня поцеловал. Не надо винить меня в том, что ты не удовлетворён сво- Минхо приходится рассмеяться, чтобы не сделать что-то, о чём он пожалеет ещё больше. — О, я не удовлетворён, да! Пожалуйста, просвети меня, раз уж ты такой эксперт в моей жизни- — Ты сам это сказал. Ты ненавидишь чувство успокоения, ненавидишь оставаться в зоне комфорта, — парирует Джисон. — А что ты сейчас делаешь, если не пытаешься осесть на одном месте? Признай, за эти шесть часов со мной ты повеселился больше, чем с Сын-как-его-там за весь последний год! — Это… Это никак не связано с- — Конечно, связано! Связано целиком и полностью. Я наблюдал за тобой, Минхо, — говорит Джисон. — Во время репетиции. Я не видел, чтобы ты улыбнулся хоть раз. Я понимаю, что такие мероприятия вызывают стресс, но ты спланировал всё до каждой ёбаной салфетки и всё ещё не мог свободно вздохнуть. — Ты меня вообще не знаешь, — говорит Минхо, вставая с кровати. Ему нужно сделать хоть что-то, нужно поскорее сбежать. Джисон не пытается его остановить — лишь сворачивается калачиком, сидя у изголовья, и, сложив руки на груди, следит за Минхо непоколебимым взглядом. Как всё разрушилось в один момент? Сладко. Потом кисло. А потом — ничего. Минхо с досадой проводит ладонями по лицу и начинает собирать с пола одежду, торопливо натягивая на себя. Он задержался дольше положенного; точнее, ему изначально не стоило приходить. Судя по каменному выражению лица Джисона, в этом они солидарны. Какая же нелепая ошибка. Какой же Минхо идиот. Он застёгивает брюки, проверяя карманы пиджака, чтобы убедиться, что ничего не забыл. Это правда лучше, чем сбежать от Джисона, не набравшись смелости попрощаться? Будет ли ему так проще жить с самим собой? Солнце за окном начинает вставать. День свадьбы Минхо наступил официально. — Минхо, — подаёт голос Джисон. Он не сводил с Минхо глаз ни на секунду; Минхо же, в свою очередь, едва может заставить себя посмотреть в его сторону. — Что? — напряжённо спрашивает он. Джисон долго молчит. Его губы неестественно искривляются. — Я хотел бы, — тихо произносит он. — Хотел бы что? Теперь вздрагивает Джисон. Едва заметно, но достаточно, чтобы Минхо пришёл в чувства и осознал, что на самом деле младший не должен становиться объектом его злости. Он во всём прав. Это Минхо был инициатором. Джисон, конечно, не особо сопротивлялся — наоборот был открыт для всего и даже больше — но именно с подачи Минхо начинался каждый этап этой ночи. В чём Джисон провинился? Он не мог знать, что Минхо отреагирует на него именно так, как отреагировал — наполовину влюбится, лишь мельком узнав его и заглянув в его жизнь. Он просто… Молодой. Импульсивный. Беззаботный. Просто занимается тем, чем занимается, и живёт свою жизнь. И сейчас, когда в его голосе не осталось прежнего яда, он произносит: — Хотел бы узнать тебя. Минхо хочется сказать «Очень жаль». Хочется сказать «Повзрослей, малыш — в жизни никогда не бывает так, как ты хочешь». Хочется сказать «Мне бы тоже хотелось тебя узнать». Вместо этого он направляется к двери, всё ещё чувствуя на себе тяжёлый взгляд Джисона. Жена Лота. Орфей у ворот подземного мира. Если Минхо обернётся, всё рухнет. Он не оборачивается — лишь замирает, сжимая дверную ручку в руке, и собирается с силами, чтобы сказать тихое «Прости». Джисон ничего не отвечает. Минхо уходит.

***

Он вызывает такси. Ждёт у дома Джисона, скрывшись из поля зрения окон, которые, по его мнению, могут принадлежать младшему. Почему он не заставил себя пойти на те курсы медитации, которыми из раза в раз его пилил Сынмин — вместо того, чтобы делать вид, что пошёл, а на деле сидеть в машине и ковыряться в телефоне все девяносто минут? Как ему теперь приводить в порядок голову? Он не может перестать думать о том, что это даже не последний раз, когда они с Джисоном друг друга увидят; он буквально может сосчитать часы до начала настоящей церемонии, где они встретятся снова. Джисон будет разливать шампанское для гостей Минхо и Сынмина теми же руками, которые держал Минхо (и не только держал) — он будет улыбаться и травить свои кокетливые шуточки теми же губами, которые целовал Минхо (и не только целовал). И к этому моменту Минхо уже будет замужем. Всё будет кончено, будто никогда и не начиналось. Дорога обратно к месту проведения свадьбы проходит в тишине; поздно ночью — или уже рано утром — дороги практически пусты. Минхо прислоняется лбом к окну, но не борется со сном — хоть уже и не вспомнит, когда в последний раз не ложился всю ночь. Водитель с ним не разговаривает; Минхо этого и не замечает — он где-то за несколько километров отсюда, всё ещё у кровати Джисона. Что он наделал? Что из этого было хуже — вот так всё закончить, или вообще начать? Он должен был остаться. Нет. Он не должен был даже смотреть на Джисона, не то чтобы с ним разговаривать. Потому что, как ни крути, не выйдет сделать вид, будто ничего не произошло: даже если ничего не будет заметно со стороны, Джисон будет обо всём помнить. Минхо тоже. И вообще, такое ощущение, что в его жизни уже ничего не будет как прежде. Его машина стоит на парковке в одиночестве. Даже если водитель такси мысленно осуждает Минхо, ему всё равно. Он пересаживается из одной машины в другую и мелко дрожит, ожидая, пока нагреется сидение. Планер всё ещё лежит рядом на пассажирском — если бы Минхо посыпал его дактилоскопическим порошком, увидел бы везде отпечатки Джисона. И рядом с ними свои. Он заводит машину. Вводит в навигаторе свой адрес. Выруливает с парковки. Привычная музыка, которую он всегда слушал, теперь кажется слишком странной, слишком приглушённой. Его машина кажется слишком чистой. Погрязнув в мыслях, он почти пропускает поворот с шоссе, а потом теряется в собственном районе. Можно ли считать всё произошедшее интрижкой, если это случилось до того, как он фактически вступил в брак? Или это называется изменой? Или это просто называется «быть ужасным человеком»? В конце концов, это просто семантика — как бы там ни было, ему не станет легче. Его квартира — их квартира — совершенно пуста, и Минхо уже подсознательно не хватает беспорядка. Он по привычке аккуратно складывает туфли на полку у двери, а потом, будто его руки действуют отдельно от мозга, ставит их обратно на пол — так, что они оказываются прямо посреди прохода. Этот небольшой бунтарский жест немного ослабляет тугой узел, стянувший грудную клетку. Минхо смотрит на их квартиру — свою квартиру — новым взглядом. Бежевый плед Сынмина, его забытая чашка на краю стола у дивана, его изрядно потрёпанные книги, остатки его еды в холодильнике. На контрасте — или в дополнение — гравюры Ротко, принадлежащие Минхо, на стенах; его рабочая сумка, висящая у двери, его наполовину зачёркнутый список дел на холодильнике. Всё это так пусто. Всё это так гротескно. Минхо не узнаёт здесь себя. Как это стало его жизнью? В какой момент он свернул не туда? Он медленно опускается на диван. Конечно же, он знал — всегда знал — что Сынмин не тот самый, но Минхо это никогда не беспокоило. Он тоже не тот самый для Сынмина. Это не совсем брак по расчёту — когда-то между ними была и любовь — но только эта любовь никогда не была похожа на те самые фейерверки. Это не бумбоксы, которые держат над головой, не поцелуи на весу под дождём, и не стояние на носу Титаника, пока внизу ревёт Атлантический океан. Никогда это не было так, и Минхо никогда подобного не ожидал. Но сейчас… Сейчас он почувствовал, каково это, и теперь не знает, как вернуться к прежней жизни. До него только сейчас доходит, что он приехал в толстовке Джисона. Должно быть, не думая схватил с пола и натянул на себя, лишь бы поскорее уйти. Минхо встаёт и направляется к своей — их — спальне, снимая её на ходу. Уже почти семь утра — пора проснуться, принять душ, приготовить лёгкий завтрак, надеть костюм, сесть в машину и поехать на свою собственную свадьбу. Минхо держит толстовку в руках, рассматривая её. Мягкая. Он не зарывается в неё носом, ища запах ладана Джисона — лишь думает, что с ней делать дальше. Он не может её выкинуть. Не может вернуть её обратно. Она не похожа на остальные его вещи; он уже может представить, как прячет её в глубине шкафа, а потом, спустя месяца три, Сынмин находит её и спрашивает, как она там оказалась. Минхо уже видит, как не может на это ответить. Он медленно склоняется к ткани и глубоко вдыхает. Одна ночь. Это была всего одна ночь, которую они провели вместе. Джисон был неправ, говоря, что Минхо за эти несколько часов повеселился сильнее, чем за год с Сынмином. Это был не год — это были все шесть. И дело не только в том, что Минхо повеселился. Он почувствовал себя живым. Это кризис среднего возраста? Или четверти жизни — в зависимости от того, до скольки он планирует дожить. И всё это плюсом к обычному страху перед свадьбой. Минхо даже не знает, к кому обратиться за советом. Если уж на то пошло, ему стоило бы спросить у Джисона — если тот действительно сталкивается с подобным на постоянной основе. То, как ты себя сейчас чувствуешь... Случается гораздо чаще, чем ты себе представлял. И что они делают в такой ситуации, все эти другие? Неужели они рушат всё, всё, что было для них безопасно и надёжно, не то чтобы ради веры — даже не ради обещания — а просто ради долбаных детских фантазий о любви? Минхо поднимает толстовку перед собой, вновь скользя по ней взглядом. На первое время складывает её пополам, кладя на комод, а затем снимает остальную одежду и направляется в душ. Если он смоет с себя прикосновения Джисона… Раньше это никогда не работало — но сейчас почему-то помогает. Содранный мочалкой слой кожи будто сменяется новым, более чистым. Начиная с этого момента всё идёт ровно так, как он и планировал. Он сушит волосы. Увлажняет лицо. Если он не будет думать — если не будет смотреть в своё отражение в зеркале — то сможет продолжить утро так, будто проснулся полчаса назад, проведя ночь в одиночестве, в своей постели. Такой план кажется соблазнительным. Разве Минхо не хорош в подмене понятий? В создании красивой оболочки, скрывающей что-то прогнившее? До этих пор вполне получалось, разве нет? Накинув халат, он готовит себе лёгкий завтрак — варёные белки с рисом и яблочными дольками — и проверяет местоположение Сынмина. Всё ещё в отеле. Он тоже должен скоро проснуться. С окончания ужина Сынмин ничего ему не написал — Минхо позволяет себе на мгновение задуматься, не в том ли дело, что у него была такая же ночка. Коротко улыбнувшись, он отбрасывает эту мысль куда подальше. Сварив себе кофе, Минхо пролистывает сообщения с поздравлениями и письма от тех, кто не сможет прийти (меньше людей разочаруются, если-… так, стоп). Он моет посуду. Возвращается к привычной рутине. У него есть план — придуманный им самим и просчитанный до каждой секунды. Пора идти переодеваться. Он идёт. Зайдя в спальню, он снова избегает собственного взгляда в зеркале. Тянется вглубь шкафа и достаёт костюм, бережно запакованный для этого особенного дня в чехол. Не напрокат; Минхо не только оплатил его полностью, но и сделал на заказ. «Куда ты ещё его наденешь?» — спросил как-то Сынмин, и Минхо ответил: «В гроб». Это нелепо, но он действительно чувствует себя мёртвым, аккуратно снимая предметы одежды с плечика один за другим. Костюм красив, даже сейчас, и это радует. Он сидит на Минхо, как вторая кожа; был сшит специально на него. Всё то, что он создаёт для себя, всё, что организует — всё обычно выходит так, как и планировалось. Как только он доверяет что-то другим, всё идёт наперекосяк. Так было всегда. Минхо доверяет только себе — не Джисону, не Сынмину, не собственным родителям. Именно так он выживал в свои подростковые годы. Именно так построил всё, что имеет сейчас. Именно так он будет жить до самой смерти. Представляя себе идеального Минхо, спрашивая у него, как бы он поступил, и поступая так же. Не следуя зову сердца, будто подросток, готовый спрыгнуть с обрыва. Идеальный Минхо сейчас стоит прямо перед ним, в зеркале, готовый выйти замуж за подходящего человека. Сделать разумный выбор. «Что мне делать?» — спрашивает Минхо своё отражение. Идеальный Минхо отвечает: «Ты знаешь, что.»

***

Свадебный планер всё ещё лежит на пассажирском сидении. Штатив для фотографа — на заднем. Минхо заводит машину, подключает телефон к стереосистеме и включает плейлист, который составил ещё год назад, когда они определились с датой. Он не оставляет себе шанса. Здесь нет права на ошибку. Нет места ни мыслям, ни чувствам. Всё, что ему нужно делать — это следовать плану. Своему собственному плану. Точка на карте Сынмина наконец начала двигаться. Минхо должен по нему скучать. Считается ли отсчёт часов до того момента, когда они снова встретятся, за то, что он скучает, или он просто придерживается плана? Для Минхо это всегда казалось одним и тем же. План — это то, как он всегда показывал свою любовь. Сегодня он должен показать всю свою любовь Сынмину. Он заводит машину. Вводит в навигатор адрес. Выруливает с парковки.

***

Перестраивается на две полосы сразу, чтобы не пропустить съезд. Навигатор говорит: «Маршрут перестроен».

***

Минхо чудом находит дорогу до нужного места. Он толком не знал, куда ехал, но добраться сюда было проще, чем доехать до дома утром, когда он путался в улицах, которые в любой другой момент знал лучше, чем свои пять пальцев. Всё переворачивается с ног на голову — знакомое кажется чужим, а новое знакомым. Идеальный Минхо говорит то, что он никогда не ожидал услышать. Сердце бешено колотится в груди; Минхо убавляет плейлист и, немного подумав, выключает телефон совсем. Вне зоны доступа. Наедине с собой. Он опускает окна и вспоминает дорогу в то место, куда он не должен и не может вернуться, но, возможно, — как он надеется, молясь про себя, — где его ждут. Ему нужно закрыть гештальт, прежде чем он сможет двигаться дальше. Припарковавшись на обочине и выйдя из машины, он зарабатывает несколько косых взглядов — нечасто в этом районе увидишь людей при параде, тем более ранним утром. Но Минхо всё равно. Видя перед собой лишь одну цель, словно ищейка, он поднимается по лестнице — сердце ведёт вперёд, а тело слепо следует за ним. Это место всё ещё выглядит таким, каким он его запомнил. Минхо заносит руку. Стучит. Тишина. Минхо ни во что не верит, но он бы упал на колени и стал умолять, если бы это было необходимо. Он стучит снова, уже громче, и дверь наконец распахивается. В проёме показывается красивый молодой человек с волевым подбородком и затуманенным взглядом, широко зевающий и почёсывающий свежую щетину. Он застывает с открытым ртом и дважды окидывает взглядом лицо Минхо, а затем его костюм. — Э — говорит он. — Эм-м… — Джисон дома? — спрашивает Минхо, пытаясь отдышаться. — Вы… Коллектор? — недоверчиво спрашивает Марк. По крайней мере, Минхо предполагает, что это Марк, который последний сосед. — Нет, — говорит Минхо. Он старается не терять самообладание и заглядывает за плечо Марка, пытаясь высмотреть рядом Уёна или Ёнджуна, которые смогли бы ему помочь. — Мне нужно поговорить с Джисоном. Пожалуйста. Он здесь? — Чувак, я уверен, что он ещё спит. Ты время видел? — Это важно, — почти срывается на крик Минхо, и Марк делает шаг назад, примирительно вскидывая руки. — Воу, воу, ладно. Я его позову. Секундочку. И закрывает дверь у Минхо перед носом. Минхо, пошатываясь, делает шаг назад. Он не будет винить Джисона, если тот не захочет его видеть — и, если честно, не удивится, если Джисон рассмеётся ему в лицо и прогонит. Но какая-то его часть — странная и спекулятивная, которая не часто показывает признаки существования — надеется на то, что Джисон этого не сделает. Да, это всё было на одну ночь. Да, они с Джисоном друг другу никто. Да, Джисон, наверное, просто играл перед ним роль — роль волшебника, притупляющего внутреннюю боль и излечивающего сердце. Но Минхо точно знает, что чувствовал сам. В них есть ещё что-то большее, нежели то, что было прошлой ночью; Минхо не собирается обманывать себя, притворяясь, что так будет всегда — конечно, у каждого из них есть свои проблемы и переживания, они друг друга толком не знают, и химия между ними никак не влияет на реальную совместимость. Джисон всё ещё может сказать «нет» или «боже, да это было просто недоразумением». Минхо вдруг вздрагивает, перенося вес на пятки лакированных ботинок, чтобы развернуться и уйти, но, прежде чем он успевает пошевелиться, дверь открывается снова. На пороге показывается Джисон — опухший, сонный, красивый и одетый в пижаму на полразмера больше. В горле моментально пересыхает. Минхо не планировал, что собирается сказать; он не привык говорить вот так, с ходу и от чистого сердца. Джисон трёт глаза, будто не может им поверить, и агрессивно промаргивается, глядя на него. — …Минхо? — хрипит он. — Что ты здесь делаешь? — Не знаю, — беспомощно отвечает Минхо. — Я ехал на площадку для церемонии, развернулся и оказался здесь. — Он коллектор? — виновато бубнит Марк откуда-то из-за двери. — Нет. Свали, — говорит Джисон, не отводя глаз от Минхо, и делает нерешительный шаг вперёд. Минхо не двигается, но чувствует, как начинает дрожать всем телом. — Ты вернулся, — шепчет Джисон. Минхо кивает. Язык прилипает к пересохшему нёбу. — Ты был прав, — говорит он, и затем поток уже не остановить: — Я не удовлетворён своей жизнью. А ты… ты — это тот, кем я всегда хотел быть. Всё, чего я когда-либо хотел. Я знаю, что звучу как умалишённый. И понимаю, что не знаю тебя от слова совсем. Но если ты всё ещё хочешь меня узнать, я… я хочу попробовать. С тобой. — О... Слава богу, — выдыхает Джисон и бросается вперёд, крепко обнимая его за плечи. — Слава, блять, богу, Минхо. Я уже собирался — не знаю — вскочить посреди слов «клянётесь ли вы»- Минхо накрывает волной облегчения. Он хватается за талию Джисона, не зная, хочет ли смеяться, плакать, или же просто… что-то чувствует. — Прости меня, — говорит он, зарываясь носом в волосы Джисона и вдыхая осевший в них запах дыма, свободы. — Я просто не смогу так. Не после того, как встретил тебя. — Я тоже, — говорит Джисон, сжимая его в объятиях сильнее, — Я блефовал, Минхо. Я таким не занимаюсь — никогда не занимался — это случилось только с тобой. Ты тоже меня прости. Минхо целует его. Когда он вышел из дома, он не знал, куда идёт — как и сейчас не знает, что делает. У него совершенно нет плана. Собственная жизнь укатывается от него в неизвестном направлении, нарушая привычный порядок действий. Впервые за несколько лет он не знает, что будет дальше. Это должно приводить его в ужас — но на деле лишь захватывает дух. Сердце Джисона бешено бьётся против его собственного. Его ладони скользят по волосам Минхо. Отстраняясь, чтобы вдохнуть воздух, Джисон улыбается, и его щёки розовеют. Минхо доверяет ему всего себя. — Пошли, — говорит он. — М-м? — Тащи свою махровую рубашку. Пора устроить Влажный Денёк с Джисоном. Джисон на секунду зависает, но затем его лицо озаряется улыбкой. — Но… ты же испортишь костюм! Минхо качает головой. — Это старьё? Он приложил столько усилий, чтобы найти подходящее ателье и просмотреть работы сотрудников; вложил столько времени и энергии, чтобы снять мерки и подгонять их в процессе; кропотливо выбирал ткань, а потом месяцами ждал, пока она придёт из Италии, не говоря уже про цену. Костюм и правда сидит на нём как вторая кожа... Но всё же, он был сделан на раз. В этом конкретном случае — чтобы размокнуть и разорваться на части на десятках водных горок. Он улыбается Джисону, берёт его за руку и целует снова. — Знал бы ты, как мне плевать.