Глаза цвета майской ночи

В ванной комнате было жарко. Кто-то умудрился открыть и батарею, и сушилку, да еще и пару столько навалить, что он, помимо вентиляции, просачивался в коридор, организуя там подобие предбанника. Нет, ну а что? Серьезно, поставьте около входа табуретки да стол с печеньками и чаем, от парилки не отличить будет! За толстым матовым стеклом, объятый белесой дымкой горячего воздуха, стоял парень. Сгорбившийся, как после тяжелой смены на заводе. Подняв предплечье и приложив его к стене, он удобно спрятал лоб в сгибе локтя. Что было в этот момент в его голове — одному богу известно. Хотя, погодите-ка. Его ведь нет. Несколько медленных шагов, так сказать, на пробу, и залитая теплым светом бежевая часть помещения с просторной ванной и зеркалом на пол стены остается позади. Костя оказывается в тускло освещенном, отделанном сизым мрамором душевом уголке. Становится под струйки кипятка, льющегося из навесного душа. Вот же черт, у проживания с мерзляком, представьте себе, есть свои минусы. Одежда тут же намокает. Ну да, сам не потрудился снять. Может быть, его тут нетерпеливо, резко, грубо, задевая ногтями и чуть ли не срывая с ног спортивки, оголят. Хотелось верить. Еще один шаг — и он вплотную подошел к согнувшемуся в три погибели юноше. На тонкой коже бледно-серой спины, изрядно измученной работой, выпирали позвонки. Такая манящая прикоснуться к ней цепочка твердых косточек, что противиться этому желанию не было сил. Костя невесомо дотронулся небольшого бугорка на шее и, плавно проведя шершавыми пальцами вниз, вызвал у парня табун мурашек по телу. Он поднялся где-то в районе поясницы и, достигнув макушки, заставил расслабленное тело мелко задрожать и с протяжным выдохом, канувшем в шуме падающих капель, выпрямиться, запрокинув голову. Хотя…было ли это разомлевшее тело действительно спокойно? Кажется, все это время, пребывая в столь блаженном месте, где только и хочется, что нырнуть в безмятежность, оно было слегка напряжено, будто в ожидании. И в тот самый момент, когда из приоткрытой двери потянуло прохладой, а за спиной раздались три хлюпающих по полу душевой кабинки шага, на его лице просияла ухмылка, а невидимые струнки в сердце натянулись до предела. Или это были сосуды, что сжались от такой желанной близости столицы, не доставив необходимую дозу кислорода в мозг, из-за чего голова Юры слегка закружилась? Или это вся кровь вдруг весело отхлынула к сладостно-тягучему узелку внизу живота, когда Уралов коснулся потрескавшимися губами острого плеча? И хоть вода в квартире Екатеринбурга нагревалась до таких приятных шестидесяти градусов, его холодные на контрасте губы обжигали хлеще раскаленного железа. Он хотел сделать все нежно, как любил Татищев. Поэтому мягко сжал прогиб талии и провел кончиком носа по загривку. Уткнулся в мокрые шелковистые волосы, пахнущие чем-то свежим, вроде хвои, и, наклонив голову в сторону, задел нижним рядом зубов теплое ушко. Большие руки легонько заскользили по мокрой коже, а затем стали еле заметно надавливать на расслабленные мышцы торса. Разгоряченное и податливое тело Челябинска, так любившего тактильности, реагировало на все действия соседа: то грудь выше и чаще вздыматься начнет, то тонкие пальцы сожмутся в кулачки до побеления, то ноги стиснутся вместе от желания испытать нечто большее, чем трепетные поцелуи в шею. Юре нравились эти медленные ласки, но он не хотел оставаться в стороне, не хотел, чтобы Уралов делал все сам, поэтому кое-как смог поднять и завести назад затекшую руку и, не сильно сжав пряди на чужом затылке, обернулся, чтобы увидеть любимое личико. И просто обомлел. На него немигающим взглядом уставились два затуманенных темной пеленой золотых самородка, сверкающих радужкой в полумраке комнаты из-под полуопущенных ресниц. Два вытянутых по-лисьи желтых глаза с огромными, как черные дыры, зрачками, утягивающими внутрь, прямиком к самым потаенным желаниям. И Юра под этим взглядом расплавился. Он наконец отлип от стены и, опустив кисти, всем корпусом развернулся к Уралову. Хотел подпустить его ближе, но тот, начав свою игру, продолжил недвижимо стоять с этим его каменным выражением на моське. Костя сделал свой ход, когда решился зайти в оставленную открытой дверь ванной. Ты хотел, Юра? Теперь разгребай. И Юра принял условия. Скользнул угольками по крепкому телу, уцепившись за что-то явно выпирающее под серыми шортами. Хотелось дотронуться. Очень. Но оттянуть это мгновение было важнее. Поэтому взял кончик зеленой футболки и потянул наверх. Костя покорно поднял руки, освободившись от неприятно липнущей ткани. Тут же на его широкую грудь легли слегка замерзшие ладони. Почувствовали вибрацию уральского сердца. И не выдержали. Грубо схватили за шею и притянули к лицу. Ну не может он сдерживаться, чувствуя подушечками стертых на работе пальцев эти сильные мускулы! Не может спокойно смотреть на слегка подернутые в улыбке мягкие губы. Их хочется тягуче ласкать, мокро проходясь языком, а потом самозабвенно кусать до красноты, чтобы опухли, чтобы всем стало ясно — только Челябинск может такое с ним делать. Но Костя, обычно сдержанный и серьезный мужчина, тоже не мог контролировать себя в такие порывы Юркиного возбуждения. Прижал своими большими лапищами Татищева как можно ближе к себе и, не рассчитав, стукнул Юрочкину голову о плитку. Совсем немножко. Больше пострадала одна уставшая за долгие часы у станка спина. Юрочке было будто бы наплевать на эту резкую боль, так удачно подогревшую его аппетит. Он вцепился ногтями в кожу Уралова, сжав его бедра своими. Черт, ебаные шорты. Ладошки сами потянулись, чтобы скорее снять их. Костян, мечты сбываются. И вот, когда ненавистные боксеры были спущены, челябинские пальчики обхватили горячую плоть. — Юр, — прохрипел Костя, отчего хватка парня рефлекторно усилилась. Екат издал тихий грудной стон, и парня снова прошибло током. Он неровно и тяжело задышал, увидев закусанную губку и покрасневшие щечки. Но через несколько секунд, придя в себя, Уралов накрыл руку Юры своей и, заглянув в черные омуты, мягко спросил. — Ты не хочешь…чего-то другого? — на конце фразы он немного стушевался и опустил взор куда-то в угол комнаты, лишь бы не видеть недоумения на лице возлюбленного. Юра застыл. Он давно об этом думал. И, честно говоря, очень хотел попробовать. Но представить не мог, что это случится так скоро. Сегодня он надеялся просто доставить друг другу удовольствие в новом месте — в душе сделать это еще не успели. Весь прошедший месяц мужчина только и мечтал о том, как они будут нежно целоваться под потоками воды, прикидывал, как бы лучше намекнуть, потому что пригласить хотелось как-то поромантичней, и даже смирился с тем, что температуру придется все-таки убавить, но чтобы…прям секс? Прям тот самый? Вот прям сегодня?! Он ведь даже не подготовился! Да ешкин кот, че уж греха таить, на деле он и морально не был к этому готов, ну не настроился… Пока еще все-таки немного боялся. Не Костю, а себя и своей возможной реакции. Стыдился, что может не получиться. — Это…чего такого…другого? — Ну, например… — Костя неловко поднял глаза. Чмокнул свое южноуральское чудо в бледно-розовые губки. Потянулся к шее, чтобы провести горячую влажную дорожку языком, и, повернув кран, словил последние теплые капельки ртом. Юра не понял. — Кость, может…давай пока не будем, а? Я не уверен, что готов, — еле слышно пробормотал Челябинск, нахмурившись. — А ты хоть знаешь, что я собираюсь сделать? — будто прочитав его мысли, прошептал друг. Юра распахнул графитовые ресницы и в немом вопросе уставился на товарища. Он не знал, но доверял. Поэтому просто позволил. Уралов встал на колени, четко обозначив свои намерения, отчего объект его пламенных чувств порывисто выдохнул. — Хочешь? — бархатно вымолвил Екатеринбург, томно глядя из-под челки. У Татищева заныло в груди. Такого он точно не ожидал. Столько беспокойных ночей видел это во снах, столько раз вскакивал от бешено стучащего сердца, столько мгновений грезил об этом сознательно, касаясь себя там, где хотел почувствовать его, такие родные губы… И вот сейчас, в интимном мягком полусвете, у остывающего кафеля душевой, его мечта начинала сбываться. Да, не такая давняя и продуманная до мелочей, как у Кости, но все же мечта. Настолько сильная и яркая, что из переливчатого гематита глаз посыпались искорки. Юра, прикусив внутреннюю сторону щеки, несколько раз качнул головой. Боже, да на такой образ милого и в край смущенного Татищева только молиться! Желательно каждый день и обязательно на коленях. Екат прикрыл глаза и, нежно погладив дрожащие кулаки, аккуратно дотронулся верхушки губами. Такое легкое, почти неощутимое, казалось бы, прикосновение, но возбудившее каждую клеточку тела Челябинска, заставившее его задрожать. Губы продвинулись дальше, вперед-назад, вперед-назад, все еще несколько неуверенно, робко. Хах, робко? А в такой ситуации вообще уместно употребление этого слова?! Но Татищев, глядя на то, как Костя поднимает на него свои щенячьи глазки и умилительно изгибает разноцветные бровки, верил, что это — именно робко. Костя…не смотри так, пожалуйста. Он ведь не выдержит! И Уралов, сразу же уловив на башкирском личике просьбу о большем, вдруг отпрянул, чтобы, пошло облизнувшись, вновь сомкнуть губы, уже с нажимом, и двинуть головой к пульсирующей венке. Из татищевской груди вылетел прекрасный низкий стон. Голова пошла кругом и ударилась о плитку. Плевать. Лишь бы продолжал морить этими медленными, истязающими прикосновениями, усиливающими голод. Теплые пальцы дотронулись напряженных ног. Одна рука сжала бедро, вторая поднялась исследовать сокращающиеся мышцы пресса. Такие твердые, манящие своими белыми утонченными рельефами, по которым стекали прохладные капли. Еще пару движений, сопровождаемых тяжелым уральским дыханием, и Челябинск тихонько заскулил, прикрывая покрасневшее, как самый спелый помидор в теплице, лицо. Несколько долгих, плавных скольжений мокрым горячим ртом, каждое из которых было все дальше, все глубже, и Юра схватился пальцами за плечо любимого. Не может не трогать его. Так хочется вцепиться в волосы, притянуть ближе, к самому паху, и наконец просто позволить себе грубо оттрах…ммм, Уралов, что же ты, блять, творишь. Опьяняешь своими ласками, когда вновь выпускаешь член с хлюпающим звуком и проводишь шершавым языком от основания по всей длине. Так жарко. Остановись, дай отдышаться. Слишком чувственно, Уралов, слишком, мать твою, хорошо. Но он не прекращает эту сладостную пытку. Опять легонько касается, даря прохладной коже пробивающие током поцелуи. И снова обжигает, обхватывая губами, резко толкнувшись к животу и ударившись о него своим величественным носом. Так глубоко, что Костю оглушил свой же грудной стон, а на глазах выступила пара слезинок. Юра, дернувшись и зажмурившись до звездочек, протяжно простонал и прикрыл рот ладонью. Слишком громко, черт возьми. Слишком, сука, приятно. — Тебе нравится, Челябинск? — сглотнув, улыбнулся Екат в перерыве между делом, и Юра взвыл о того, что парень так резко отстранился и также внезапно взял обратно. Этот хриплый низкий голос просто сводит с ума. А его настойчивые, уверенные движения… Костя ускоряет темп, и брюнету уже не хочется самому толкаться вперед, надавливая на затылок — настолько все правильно, умеренно, как будто в каждой мурашке, в каждом лихорадочном вдохе, в каждой царапинке на своем плече Екатеринбург читает, что именно нравится его драгоценному другу, в тот же самый момент усиливая или уменьшая давление губ и языка, если Юрка как-то не так посмотрел. Но удивить хотелось. Очень сильно хотелось дать Татищеву понять, что просто так его отсюда не выпустят. Костя останавливается и проводит дорожку поцелуев по низу живота. А у Юры внутри все снова сжимается. Он зарывается трясущимися пальцами в двухцветные волосы и не может оторваться от великолепного вида: Костя, по-кошачьи потеревшись о его пах небритой щекой, оставляет небольшой красноватый засос, задевает ногтями правую ногу, когда поднимается выше, и обхватывает пульсирующий член сильными пальцами, все еще приникнув ко втянутому животу запрокинутой головой с довольной усмешкой, медленно водит, сильно сжимая у основания, и легонько поглаживает головку большим пальцем круговыми движениями. — Блять… — вырывается у Татищева, и он в конвульсии дергает макушкой. Терпеть это — просто невыносимо. Да как вообще можно ТАКОЕ испытывать? Уралов, бог тебя побери, что же ты с ним творишь? Не видишь, как он весь изнывает от нетерпения? Будь другом и перестань издеваться над бедным мальчиком! И Костя наконец решается покончить с Юриным самообладанием. Приоткрывает рот и аккуратно кусает верхушку. — Ааах… — звонко тянет Челябинск, прикусывая губу чуть ли не до крови и сжимая плечо Еката с такой силой, что, кажется, на утро останется гематома. А Костя тем временем движется по трассе М-5, уже более настойчиво стискивая зубками дорогу через каждые 66 километров, вызывая новые землетрясения. Отстраняется. Берет чувствительную головку и начинает плавно сосать, сильно втягивая в себя и быстро надрачивая. Юра резко сгибается вперед и стонет, чуть ли не выдергивая мягкие локоны. — Блять… Кость… ММХ! — черные брови изломлены, веки зажмурены в попытке не видеть этот чертов мир, чтобы прочувствовать это невероятное мгновение ярче. Как же невыносимо охуительно. Он и подумать не мог, что способен ощутить нечто настолько прекрасное, дурманящее, стискивающее похлеще клещей для сжатия металла. И хоть перед глазами все плывет от накатывающей волны и периодических конвульсий, он хочет смотреть. Смотреть на то, как его любимый и самый родной человек так пошло двигает своими прелестными набухшими губами навстречу его разрядке. Как мокрые, спутанные, торчащие во все стороны пряди липнут к подрагивающим от восторга ресничкам, перекрывая этот светлый, но такой развратный, внимательно следящий за каждой реакцией парня янтарный взор, за которым прячется настоящий демон похоти. Сладкий бес. Так страстно… Господи, как же страстно он смотрит и выглядит. Невозможно. Невыносимо. Толчок вперед. У Юры сносит крышу. Он выгибается обратно и открывает рот в беззвучном крике, отдающем ноющей болью в связках. Кажется, они сейчас лопнут, как и все сосуды внизу. Комок в животе просто разрывается. Разрывается от выплеснувшихся, так долго копившихся внутри эмоций, и ломает все кости, рвет мышцы, заставляя каждый волосок на продрогшем теле встать дыбом. Судорога. Ах!.. Черноту пронзает вспышка. Перед глазами почему-то все белое. Плывет. Волна отхлынывает к низу. Ноги подкашиваются. Кажется, он улетает. Далеко-далеко. Но тут же хватают крепкие руки. Не дают упасть и расплющиться. Поддерживают. Горячее дыхание у виска и нежный влажный поцелуй в щеку. — Юр? — доносится откуда-то слева, как из танка. А может, из-под толщи воды? — Юр, ты в порядке? А он не может ответить. Даже подумать и осознать, воспринять никаких слов не может. Просто бессильно виснет в таких необходимых объятьях и глупо улыбается. Не только истерзанными в попытке быть тише губами, но и глазами. Бездонными, но вовсе не темными, как проклятый нечестивый омут, а сияющими, как звездная прохладная майская ночь.