Вор и коп

В неделе ведь семь дней. Первый — распотрошение внутренностей, насилие над своим моральным состоянием и недосыпом. Четыре последующих — смерть. После смерти в счастливых (или не очень) случаях идёт воскрешение тебя из органов в морге «самобичевания и долгов по учёбе». А дальше жизнь кто-то ставит на повтор, и снова: потрошение, смерть, воскрешение. Похоже на несладкую участь маленьких женщин, проданных в рабство. Феликс действительно думает, что его жизнь сравнима с насилием. Как странно, ведь он не женщина. Может тогда он коп? Увиливающий от обязанностей, точно не верный долгу, нарушающий законы, ведь как минимум пропагандой здоровой жизни он занимается ежедневно, доказывая своему лучшему другу о том, что воровать у него цепочку и не отдавать её уже третью неделю, курить и отрицать полезность его тирад — настоящий абсурд. Может он утрирует, но для него это равносильно. И сравнивать жизнь студента с потрошением на органы — тоже ведь целесообразно? Феликс странный, как разводы бензина в лужах. В детстве это явление казалось сказкой — флаг ЛГБТ в грязной воде под ногами. Но когда жизнь осознанно и насмешливо причислила его к ребятам, с этой самой радугой в предпочтениях, Феликс снова провёл аналогию — он тоже в грязи. Он не оправдал свои детские мечты, а стал разводом бензина, хотя между прочим хотел быть космонавтом. Феликс прожигает здоровье на энергетиках, а его руки замозолены и неидеальны. По ночам они в туалете ласкают неприличные места, пока он мечтает о красивых мальчиках, а всё потому, что ему 19 и понятие «секс», пока не обуздано. Но это ведь Феликс — всё еще тот, кто с небольшими планами на жизнь и детскими мечтами, всё ещё сжигающий по ночам себе волосы дешёвым пигментом, что воняет, как химический состав японской бомбы в семидесятых. Закалывает эти ломкие пряди крабиком, который когда-то скомуниздил у одноклассницы. Феликс как ужаленный в одно место, долбит в квартиру друга по выходным, с просьбой о возврате драгоценности, а получает в ответ сообщение: «да завались, у меня брат не дома. Ключей нет. Че ты ломишься, я не открою». На этот раз Феликс сворачивает чат, вслух матерится и кричит на весь подъезд: «Да ебал я тебя, даю вам тридцать минут! Не придешь — желудок вам обоим вскрою!» — и обиженно выходит из чужого дома. Парень проходит пару метров и заваливается на почти сломанную скамейку. У бордюра валяется шелуха от семечек, а сосед на первом этаже проветривает квартиру от запаха перегара и утренней пьянки. Феликс закрывает нос, сомневаясь, что тот вообще моется, и раздражённо откидываясь на спинку пошатывающийся скамейки, прикрывает глаза. В далеке слышатся пошаркивающие шаги. Парень не особо обращает на них внимание, но буквально через несколько секунд блондин подлетает на сидушке. Кто-то с силой плюхнулся своей задней точкой на противоположную от Феликса сторону. Он даже не желает открывать глаза, лишь бы его никто не трогал, и задерживает дыхание насколько это возможно. А то вдруг сейчас запашок потянется. Но глаза всё же приходиться открыть после странного вопроса, раздающегося в тишине: «Можно я покурю?» — он натыкается взглядом на долговязого худощавого паренька, лет тридцати, с угольно-черными волосами, потёртыми джинсами и немного сумасшедшим взглядом. Феликс же в свою очередь надувает щёки, всё ещё не дыша, и молчит. — Я что, тебя засмущал? Неужели в твоём вкусе? Аж покраснел! — парень напротив ухмыляется, а Феликс моментально вспыхивает, протестуя, с характерным звуком сдувает щёки. — Ещё чего! Я просто задержал дыхание. Не знал — вдруг от тебя воняет. — Чего это? — брюнет выгибает бровь. — Я ещё не курил. — Да ты так прыгнул на эту скамейку, я аж подлетел! Думал, вдруг мужик какой-то сорокалетний сел, примерно такой же как из той квартиры! — Феликс большим пальцем руки указывает себе за спину на квартиру с первого этажа, из которой в ту же секунду раздаётся громкий чих. Брюнет хохочет, а другой, всё ещё раздраженный, отворачивается. — Мне всего лишь 28. — Лошпед. Мне 19. Незнакомец грустно поджимает губы, скрещивая руки на худощавой груди, которая прикрыта тонкой для марта рубашкой и поношенной джинсовкой. — Ну, так можно? — неуверенно раздаётся в ответ. — Что? — Покурить можно? — Делай что хочешь. Мне-то что? Брюнет достаёт из своего пакета голубоватую пачку. Длинные пальцы вынимают тонкую сигарету и задерживаются в воздухе в нерешении. Незнакомец всё-таки подрывается, а скамейка со скрипом легчает. Феликса ожидаемо подбрасывает вверх. Тот лишь недовольно цокает. Под чириканье зажигалки проверяет время на смартфоне и утыкается в асфальт, чувствуя запах сигарет. Через минуты две молчания, только лишь на вид костлявая задница снова приземляется обратно на скамейку, шурша пакетом и закидывая туда зажигалку. — Сколько же ты весишь? Парень молчит, сосредоточенно перебирая в пальцах ручку пакета, после шарит рукой в нём, выуживая от туда маленький скетчбук с жёлтыми листами. — Полагаю, около шестидесяти. У Феликса округляются глаза. И эта-то шпала шестьдесят килограммов себе приписала? Он не верит, ведь сам весит уж точно больше. — Пиздишь. — Нет, с чего вообще вопросы про мой вес? Сам точно так же приземлишься. — Да ничего подобного! А ну встань! Феликс подпрыгивает на ноги и ждёт, пока Костлявая задница уберёт себя и свой пакет со скамейки. — Я приземлюсь, она даже не шелохнётся! — с полной уверенностью сказал блондин и развернувшись кругом плюхается на скамейку обратно, жмуря глаза. Доска с больным скрипом сильно отбила по его пятой точке. Кажется, он не рассчитал. — Да-да, не шелохнулась — с улыбкой говорит незнакомец, приземляясь рядом с Феликсом. На это раз совсем рядом, что он больно задевает руку блондина, непринуждённо лежащую на сидушке. Феликс шикает громкое: «больно!» — а незнакомец лишь испугавшись, съёживается и прижимает к себе свой пакет. — Прости, — чудной парень немного отодвигается, снова виновато шарит по полиэтилену, достав на этот раз карандаш. Котомка заметно пустеет, оставляя на дне у себя лишь зажигалку. Костлявая задница открывает скетчбук, что-то чиркает, пока Феликс старательно делает вид похуиста, заглядывая в окно соседу. Тот вроде не чихает, и Феликс тяжело вздыхает. — Позволь тебя нарисовать, —произнес он робко. Блондин, всё ещё отвернувшийся, давит такую ненужную сейчас улыбку, а затем встречается с незнакомцем взглядом и кивает. — Феликс. Ему долго смотрит в глаза немного поплывший, но полный радости взгляд напротив. Чёрные волосы раздуваются от легкого ветерка, донося до Феликса смесь уличных запахов. Глаза карие, нос ровный, скулы впалые, продолговатые. Кожа бледная, местами нездорово пурпурная, а голос немного осип. — Хёнджин, — шепчет теперь уже знакомец, утыкаясь смущённым взглядом в скетчбук. — Неужели я в твоём вкусе? Аж засмущался, — подкалывает парень, на что брюнет лишь молчит, делая вид, что не заметил. Подкалыватель вздыхает снова, метая надменный взгляд на… Хёнджира? — Стой, тебя зовут Хёнджир? Я не расслышал. Костлявая задница, которая с таким энтузиазмом что-то чиркала в скетчбуке замирает, закусывая нижнюю губу. — Хёнджин! — А я думал, типа «Хён» и «жир». — Спасибо, — по лицу видно, что задело. Феликс рад оставить колкую шутку в его памяти. Но почему? Он сам не знает. Возможно, потому что хочет отыграться на Хёнджине за неудачный день и бестактного друга. Блондин грустнеет, приходя к такому выводу. Парень ведь ни в чём не виноват, он просто хотел его нарисовать. — Ладно, забей, очень даже неплохое у тебя имя, — Феликс пытается хоть как-то исправить ситуацию с неудачным подколом, но не решается смотреть в глаза Костлявой заднице, — ты любишь рисовать? — Да. Я уже отучился в художественном училище, а сейчас получаю второе образование. Педагогическое. — Ничего себе! Я бы не выдержал столько учиться. А ты уже практикуешься? — Да, подрабатываю в младшей школе. Дети такие непослушные пошли! Все со своими скелетами в шкафу, — Хёнджин задумался, — Однажды два мальчика прямо на уроке поругались из-за того, что один выиграл его в какой-то игре. Как я понял, они рубились во время урока в телефоны. Я не усмотрел, и они чуть не подрались, — парень грустно улыбнулся, вспоминая ситуацию, утыкаясь взглядом в одну точку. Феликс удивился, понимая насколько это тяжело — управляться с маленькими чадами, — И они тебя не раздражают? Это же ужас! — Я был готов к тому, что будет тяжело. Ну или хотя бы думал, что был готов… — И тебе нравится работать с детьми, что только недавно подгузники сняли? Легче же преподавать в университете или хотя бы в старших классах. Думаю тогда подростки хоть понимают, что им это нужно. — Поверь, со всеми тяжело. Но с маленькими наберёшь больше опыта. — Хочешь стать папочкой? — Уже стал. Взял под опеку двадцать шесть семилетних детей, — Хёнджин лыбится. Под напором его правой руки скетчбук немного трясётся, а карандаш стал двигаться заметно быстрее. Парень перешёл на штриховку, часто отрывая глаза от работы и кидая их на щеки Феликса, — ты необычный, впервые встречаю корейца с веснушками. — У меня родители из Австралии. — Наверное выглядят очень красиво? — Да, это точно, мама словно не моя, хотя веснушки у неё такие же. — Почему не твоя? Ты очень красивый, — юный австралиец смущается, наблюдая за художником, который порозовел не меньше и произнёс последние слово полушёпотом. — Ты…ты тоже, — Феликс даже хотел добавить «в моём вкусе», но быстро передумал. Хёнджин уже весь красный как капот молнии Маквин, улыбается, нервно постукивая карандашом о бумагу. Он не решается поднять глаза, затем стирает что-то жевательной стёркой и продолжает штриховку. Феликс решается перевести диалог во что-то более лёгкое. — Ты продаёшь картины? — Пытаюсь брать работы на заказ. — А с меня тоже возьмёшь деньги? — Нет! Это же я попросил тебя побыть моделью. — Ого, я прям в модели заделался! — Тебе в рекламе тональника сниматься. — Почему это? — Надо нанести на одну половину твоего лица с подписью: «до» и «после». — Э! — Костлявую задницу больно пихают в бок, — обидно! Ты что соврал мне, сказав, что я красивый? — Да ладно, я шучу. — брюнет хохочет, хватаясь за больной бок и ойкает. — То-то же! — Феликс, улыбаясь, показывает язык и заправляет тонкую прядь за ухо, выбившуюся из крабика непослушной соплёй. Хёнджин после его действия совсем притих, полностью закрывая своё лицо от него скетчбуком. Феликс резко хватается одной рукой за скреплённые листы и натягивает их на себя с восклицанием и интересным интересом: — Ну дай посмотреть что получается! — Подожди! Глупый, что же ты делаешь?! — Хёнджин выхватывает блокнот для рисования обратно, случайно перечёркивая карандашом всю щеку Феликса. Тот, видя, что из-за него испортилась работа, и шутка снова провалилась, сразу тушуется и выпускает скетчбук из руки. — Прости, я думал уже готово. Хотел подурачиться. Брюнет молчит, с досадой смотрит на рисунок, опуская планшет на руки так, что Феликс оказался вверх головой к Феликсу ориджиналу. Линия соединяла несколько веснушек на нарисованной щеке и была похожа на галочку. — Красиво… Ты сделал меня таким симпатичным на рисунке, это же неправда! — Правда, надо было ещё и язык тебе нарисовать, чтоб показать твой характер, — с прищуром говорит Хёнджин. — Ладно, только не убирай эту линию, она здесь в тему смотрится, — Феликс ведёт ровно по этому чирку на бумаге пальцем, — а нарисуй мне такую же линию на щеке, чтоб от натуры не отходить. Предложение Феликса кажется странным, но смешным. Хёнджин берёт в одну руку карандаш, в другую щеку Феликса и начинает вести с одной веснушки к другой сверяясь с рисунком. Щека мягкая, вдавливается под грифелем карандаша, который оставляет еле заметный след. Глаза брюнета бегают по чужому лицу, заглядывают в глаза. Он локтем чувствует мерное биение сердца под тёплой грудной клеткой. Хёнджин не дышит соединяя последнюю веснушку с остальными её подругами уже другой расы, как вдруг кто-то дёргает Феликса за плечо. — Феликс, епт твою, ты че трубку не берёшь. И че вы делаете? Зачем ты ему карандашом по лицу водишь? Хёнджин моментально отрывается от лица нового знакомого, смущенно кидая взгляд на парня, что к ним подошёл. — Умолкни, Джисон, это не твоё дело. Где моя цепочка? — На, — пацан раскрывает руку над блондинистой головой, и серебряная цепочка, брякнув, сваливается на скамейку. Парень уходит обратно, откуда пришёл не сказав больше ни слова. — Вот же… — Это твой друг? — Эм…больше да, чем нет. — Мы с ним живём на одном этаже, — припоминая знакомое лицо, сказал Хёнджин. — Ого, — Феликс смешно удивляется. — Да, я часто вижу его и ещё одного парня рядом. — А, это наверное его брат — Минхо. — Брат? — тихо переспросил художник. В его глазах, до этого пылала некая надежда. Сейчас же просто грусть. — Двоюродный. Он недавно к нему переехал, потому что поступил в универ здесь. — Они точно братья? — Ну да, — Феликс с непониманием выгибает бровь, — не любовники же. — Я пару раз видел, как они ходят за руки, а один раз даже… вообщем неважно. — Нет, важно. Договаривай. — Ну вообщем, — у Хёнджина глаза обречённо бегают, считая деревянные перекладинки скамейки, а руки нервно трутся об джинсы, — я видел, как они целовались один раз. Я случайно, честное сло… — Чего?! — сейчас глаза Феликса готовы выпасть в стратосферу. Его заядлый гетеросексуальный друг — гей? Так ещё и встречается со своим двоюродным братом? Не может быть такого, — Ты не мог перепутать? Они же братья, как они… такое могут делать? — Клянусь, я видел! Только не говори ему, что это я тебе рассказал, — Хёнджин затыкает себе рот руками, — я хотел когда-то с ними подружиться, у меня ведь друзей нет, а они мои соседи, так ещё мы и похо… — Стоп, стоп, стоп. Джисон как друг — отстой, а вот Минхо адекватный. Хотя я уже сомневаюсь, но Джисон при любой возможности кинет тебя в яму, так ещё и говном засыпает сверху. Не советую общаться с ними. Хёнджин кивает, переводя взгляд с лица Феликса на скетчбук, а после на свои ноги. Уже вечереет, солнце заходит за дома многоэтажек и оранжевыми пятнами ложится на асфальт. У соседнего подъезда кошка, тихонько мурлыкнув, навзничь растянулась на асфальте. — Так ты тут живёшь? — Ага, через три двери от твоих друзей. — Вот это совпадение конечно, — Феликс вздыхает, в груди всё ещё вертятся непонятные мысли о Джисоне и Минхо. — Не думаю, я редко вижу, чтобы на этой лавочке сидел кто-то младше пятидесяти. Обычно только бабушки или мужики с бутылками. — Поэтому ты подсел ко мне? — Может быть, — Хёнджин пожимает плечами и берёт в руки скетчбук, закрывая его и складывая в пакет, — зайдёшь на чай? — Не, завтра учёба, нужно высыпаться. Давай в эту среду? Хёнджин трепетно улыбается, сжимая в ладони ручку пакета и смотря в чужие раскосые глаза. *** — Ты много куришь? — раздаётся в пустой кухне, пока Феликс попивает чай. Он всё-таки пришёл к нему в запланированный день. Хёнджин сказал, что выйдет на минуту покурить, а сам уже пол часа морозится на балконе, маринуясь в тошнотворном запахе сигарет. Блондин хотел выйти к нему, но так воняло, что он скривился, так ещё закрыл Костлявую задницу на балконе с фразой: «проветришься, тогда заходи», — а всё потому, что любимые сигареты Хёнджина закончились, а на новую пачку денег нет. Пришлось из закромов вытаскивать супер вонючую и открытую, которую в начале своего курящего пути он не смог докурить полностью. Не понравились. Сейчас же выбора не осталось. В балконное стекло стучатся, и Феликс, одёргивая плешивый тонкий тюль, видит красное замёрзшее лицо и синие губы. Он толкает дверь балкона, которую можно открыть только с внутренней стороны и запускает Замёрзшую задницу в тепло. — А? — Бэ, — Феликс хохочет, прикладывая тёплые руки к чужим красным щекам. После пальцами сжимает чужой нос, который на вид, кажется сейчас отвалится от холода как сосулька. — Что ты говорил? Я не услышал, — переспрашивает Хёнджин, хватаясь за горячую чашку чая и рвано заглатывая прогретый квартирный воздух. — Ты много куришь? Признавайся, я же знаю! С сигаретой на время расстаться не можешь! Хёнджин, так нельзя, — убирая руки с чужих щёк и аккуратно перекладывая их на худые бока, грустно говорит Феликс. — Немного и нечасто — льзя. — Врёшь же, что нечасто! — А вот и нет! Замерзшая задница тянет его из кухни в маленькую спальню. В комнате беспорядочный беспорядок: окно открыто нараспашку, от чего прохлада струится в помещение, обдувая помятые временем углы маленькой квартиры и пару босых ног. Рабочий стол загромлен кистями, а на полу валяется скомканное одеяло, которое Хенджин взбивает руками и толкает на него Феликса, а сам ложится ногами вперёд. — Хочешь, хоть месяц курить не буду, — шёпотом в тишину говорит брюнет, наконец пристроившись удобно на полу — так чтобы костям сильно не давило. — Да ну, сорвёшься, — Феликс втыкает в белый, давно заштукатуренный потолок, вслушиваясь в чужое дыхание. — Нет, не сорвусь. Если делать это ради кого-то, то легче. Феликс молчит, лишь поджимает губы и ведёт ступнёй по одеялу, нащупывая чужую. — Как твои дети? Не ссорятся? — Растут. Холодная и большая ступня соединяется с другой. Если на ногах были бы такой же длины пальцы, как и на руках, их бы можно было бы сплести в замок. Но Феликс лишь резко выпрямляет ногу, так что колено Хёнджина почти ударяется об его грудную клетку. Блондин глупо лыбится, слыша недовольное бурчание, а в следующую секунду происходит самая настоящая борьба. Феликс жалеет, что в детстве не слушался бабушку, которая говорила ему «крутить велосипед в воздухе» — тренировать ноги, когда он ничего не делал, потому что сейчас бы определённо выиграл в этом противостоянии. Они подключают ещё по ноге каждый и крутят парный велосипед, пока Хёнджин, весь запыхавшийся, не вскакивает. Феликс в темноте смотрит с прищуром на него. Хван заваливается на спину совсем рядом и подпирает своим костлявым боком гостя. — Что мы делаем? — Дурачимся. Как твои дети. Феликс в такие моменты забывает, что Хёнджину почти под тридцать и ему пора бы иметь своих детей, но сам Хёнджин не против. Не против побыть ещё ребёнком, не против больше никогда не курить, но только бы стать возрастом с Феликса и продолжать дурачиться. Уже детьми. — Я не хочу ссориться, — блондин такой красивый в темноте: с растрёпанными волнистыми волосами, разбросанными по одеялу, уже с фантомным карандашным следом в виде галочки на щеке, с тихим шёпотом и блестящими глазами. — Мы никогда и не будем, ведь уже не дети. Грустно. Феликс помнит, как тот вечер они провели в тишине, как больше не смеялись, а очень хотелось. Он помнит как замёрз, и как это заметил Хёнджин. Плохо помнит лишь, как бесстыдно засыпал на полу в чужих, таких же холодных, как и сам пол объятиях. Помнит как рано утром спешил домой, как обещал встретиться через неделю и как грустил, потому что всё не получалось отпроситься с учёбы. В итоге долгожданная встреча произошла через тягучий долгий, полный вечерних звонков и ночных переписок месяц. На крыше. — Это свидание? — высказывает свою догадку улыбчивый австралиец, когда Хёнджин вытаскивает его через маленький люк на пыльную крышу. Солнце садится, красивым вечерним воздухом наполняет совсем не детские сердца надеждой. На завтра и их скромное будущее. Любовью и тихим созерцаем. — Скорее похищение, — парень шуршит полиэтиленом в правой руке, а левой усаживает Феликса на какую-то плиту, предварительно подложив под чужую пятую точку излюбленный пакет. — Ты вор? — Феликс добро ухмыляется, запрокидывая голову к закатному солнцу и подставляя лицо оранжевым струям. Как удивительно: апрель настал пару дней назад, и вместе с собой притащил наконец тёплые дни, а не серые страшные тучи, закрывающие ультрафиолет от людских мордашек, — тогда я твоя драгоценность. — У нас всё необычно. Ты скорее коп, и когда тебе надоест играть в вора и драгоценность, ты сдашь меня в обезьянник. — Да нет, я преданный коп. Если ты мне отдашь часть украденного, я может и не сдам тебя… Э-эм… ну вобщем, я подумаю. — Какой корыстный. И что же мне тебе дать? — Хёнджин щурится, ожидая ответ, пока Феликс что-то обдумывает в голове Он щёлкает пальцем в воздухе и восклицает — Покурить! Вор удивляется, не веря ушам, но всё-таки засовывает руки под чужую попу, доставая из пакета пачку сигарет. — Я так и знал! Всё таки куришь иногда, да? — Феликс с обидой выхватывает пачку из чужих рук и прячет под коленкой. — Да ничего подобного, это те, старые, которые вонючие. Я больше не курил, а только… — Только, что? — Делал так, — Хёнджин отбирает пачку, достаёт одну сигарету и просовывает её между губ, улыбаясь, — Я не зажигал, честное слово! Хван поднимает обе руки над головой в жесте «сдаюсь». Феликс всё ещё немного не доверчиво вытаскивает изо рта Хёнджина сигарету и выкидывает её за крышепридельное пространство. Он опускает чужие руки к себе на колени, сплетает пальцы в замке и улыбаясь, целует. Как умеет: беспечно, несмело, с дрожащим сердцем и поджимающимися пальцами на ногах. Целомудренно причмокивает напоследок и отстраняется, утыкаясь в чужое плечо с закрытыми глазами. Хёнджин крепче сжимает его ладони в своих, чувствует как сердце наглоталось энергетиков и разогналось со скоростью швейной машины. Оно прошивает пульсом его тело, а лёгкие от такого напора отказываются фильтровать кислород. Хёнджин смотрит на светлый затылок, который своим присутствием на груди, сбивает его сердце с правильного темпа и удивляется. Прошёл очередной месяц, у него в душе забегали его двадцать шесть детей и ещё один. Совсем маленький, девятнадцатилетний, с карандашом на щеке и максимальным отчуждением от курения, со своими принципами и шутками, с любовью. — Укради меня. Клянусь, я не сдам тебя в обезьянник, — раздаётся смешком в плечо. Ладони Феликса карабкаются по чужим худым предплечьям, обвивая шею, а нос скрывается в её изгибе. — Уже.