Любовь людская

– Олеся! Опять замечталась? Ух, поднимусь сейчас! Лучше сама спускайся! Грозный голос первым ворвался, а следом, в начищенных сапогах, и хозяин его объявился. Левый сапог сейчас же в пахучую кучу угодил, расположившуюся точно посередь конюшни. – Олеся! – еще громче крик заметался от стойла к стойлу. – Ты где, негодница, ворон считаешь?! Или веришь, будто я тебя на улицу не выгоню? Так выгоню, не пожалею, чай, не зима, не пропадешь! Эх, а сапог-то вот и пропал! Чтоб тебя! Олеся! А ну, слезай живо, знаю же, что наверху сидишь, травки свои сушишь! Не быть тебе травницей с такой-то ленью! Слезай, кому говорю! Голос-то хоть и громкий поначалу был и грозный, а к концу поутих, да и гроза уже не так гремела. А когда и вовсе примолк гром, сверху свесилась светлая голова. – И ничего и не пропал, – уверенно заявила опальная Олеся. – А что пахнет… Да где ж у нас на селе не пахнет-то, Богданушка? И не заметит никто, вот те крест! И она размашисто, совсем не по-девичьи, перекрестилась. А после расхохоталась. Крещеная, что ли? Вроде раньше ничем себя не выдавала. Ох уж эта новая вера… – Тьфу на тебя! – сплюнул Богдан и снова с сожалением на сапог свой посмотрел. Права ведь девка, что поделать… Лошадьми у них на все село несет, не зря ж они лучшими коневодами слывут. Каждая вторая семья племенных жеребцов разводит, но лучше, чем у него, отродясь не было ни у кого. Не было! Покуда Олеся не заявилась, бес же дернул под руку ее пожалеть! – Слезай, лешево дитя, – устало махнул рукой Богдан, все силы на крик изведший. – Не стану пороть, не бойся. – Да когда это ты меня порол-то, Богданушка? – искренне удивилась Олеся и проворно спустилась по лестнице, спрыгнув с третьей ступеньки. Выпрямилась рядом, глазами сверкнула. Богдан вздохнул только. – Ох-ох, грехи наши тяжкие… Может, и надо было бы, пороть-то… Глядишь, не поздно еще, а? Вот говорили ему: намаешься с девкой, не берись, пожалеешь! Возьми парня-работягу, а девице оставь девичье. А его будто и впрямь леший под руку толкал: девка-то хорошая вроде, выглядит работящей, зря, что ли, вымахала-то вон почти с него самого ростом. А сильная какая! Одна снопы ворочает, когда лошадям сено заготавливает. Богдан поначалу пугался, помощников приставлял, но ни один помощник за Олесей так и не угнался, вот же девка шебутная! А он-то кто такой, чтобы ей мешать в одиночку всю работу делать? Так ведь если б делала!.. Поначалу-то резвая была, а теперь лежит целыми днями под крышей, чем уж там занимается, пойди разбери… Понесла, может, и сказать боится? Ох, как бы спросить… Богдан к себе прислушался, бороду двумя пальцами потер. Заворочалось что-то внутри, засвербело. Неприятно стало от мысли, что Олеся могла с кем-то… Нет, не могла, не такая она, до свадьбы бы не позволила. Снасильничали? Давно у них здесь такого не бывало, но Олеся на ярмарку с кобылой ездила, что если там?.. Тут уж вовсе в глазах потемнело. Глянул Богдан на Олесю сумрачно, спросил низко: – Ребенок будет? Прямо говори! Решать станем. Отыщет он гада этого, землю есть заставит. А малой, когда родится… Сыном ему станет, отчего нет? Олеся девица на выданье, никто не удивится, если они сойдутся. Да и нравится она ему, чего греха-то таить? Нет-нет да и помечтает о ней ночью темной и жаркой, одеяло скинет и… Уже все разложил Богдан в своей голове, даже удивился простоте, с какой принял возможный исход. И искренне огорчился, услышав заливистый смех. Олеся в три погибели согнулась перед ним, пшеничные волосы из кос выбились. – В своем ли ты уме, Богданушка? – простонала она. – Да кому я сдалась, оглобля этакая? Я ж и переломить пополам могу, ты меня знаешь. Выпрямилась Олеся и в глаза Богдану заглянула, в росте сравнявшись. А у самой глаза серые да с чертинкой золотой. Потянулся Богдан рукой, заправил ей за ухо золотую прядь. Сжал кулаки. – Не оглобля ты вовсе, на себя-то не наговаривай. Посмеивались, конечно, над ней селяне, посмеивались. Богдан сначала внимания не обращал, потом ругать стал, мол, чего к девке привязались? Ну, уродилась она высокой, как парень, груди нет, силищи много, так, значит, богам так угодно было! Значит, готовят они ее к чему-то, что им, простым смертным, не понять! А кто не согласен, может тотчас же на конюшню к Богдану отправляться и портки сымать, чтобы пороть удобнее было! Еще чего не хватало, работниц сельского старосты обсуждать! Вот уж он еще спрашивать станет, кого в помощники брать! Олеся улыбнулась, плечом широким и покатым повела. Взглядом лукавым блеснула. – Что, Богданушка, мила я тебе, скажи? Небось, уже и жениться вздумал, ребеночка своим признать? Богдан зубы стиснул. Видела его Олеся насквозь, и только и хватило сил, чтобы расчувствовать в ее словах небывалую тоску. Будто и ей хотелось того же самого. Милая, милая Олеся… Взял ее Богдан за руку, к себе привлек. Думал, сопротивляться станет, ан нет. Ладони на грудь ему только положила, от них жар пошел небывалый, до самых чресел пробравший. Богдан вздрогнул аж. Себе попенял: вот же, старый черт, молодуху себе захотел? Он-то уже сороковую зиму разменял, а Олеся? Дай боги, шестнадцатую весну за собой привела. Другие сказали бы, поди, что старый конь борозды не испортит, да и староста сельский может себе любую жену брать, но Богдан любую не хотел. Олеся ему была нужна – и только! Вот к ней губами обветренными и потянулся, пока ее губы не нашел. Захватило дух так крепко, прижаться захотелось поскорее к телу молодому, горячему. Долго Богдан не замечал, что Олеся на поцелуй не отвечает, а как заметил, так спросил, тяжело дыша: – Не люб? Покривил бы душой, сказав, что не обидно будет отказ услышать. Мелькнула мысль силой взять, но отверг с негодованием. Что он, дикарь какой? Или женщины себе другой не сыщет? Олеся смотрела спокойно, и чертинки в ее глазах продолжали рассыпаться золотом на серебре. Ладони по-прежнему на груди Богдановой лежали. – А я тебе люба, значит? Богдан только кивнул. Что тут говорить-то, и так все ясно. Уж заметила, поди, как сильно люба, вот сила в бедро-то упирается. – Женой моей пойдешь? Улыбка у Олеси солнечная вышла, ясная. Приободрила Богдана, позволила крепче девушку обнять. Ожидание смерти подобно получалось, но торопить не торопил поначалу. А уж когда затянулось молчание… – Так пойдешь, нет? Сейчас отвечай! А неправильно ответишь, сапоги мои чистить возьмешься! Шутковал Богдан, а у самого голос подрагивал. Неловко сказать, но страшился отказа, будто мальчишка малолетний, впервые девку зажавший. Седина в бороду – Анчутка* в ребро, верно люди толкуют. – Утром скажу, Богданушка, – Олеся, наконец, губы разомкнула. – Дотерпишь до утра? И бедром, будто ненароком, прижала, понять давая, что ясно ей все с Богданом. Выдохнул Богдан шумно, головой мотнул и руки разжал. А дрожали, руки-то! Ох, отвлечься надобно, и чем скорее, тем лучше! Отошел он в сторонку, к лучшему жеребцу своему, встал рядом, ладонь на холку опустил. – Что ты, Ветерок, голову повесил? Устал, милый мой? Всю ночь не спал, о кобылках думал? – Радегаст** ночью его себе выбрал*** в любимцы, – донесся спокойный голос Олеси. Богдан хмыкнул. – Радегаст, говоришь? Это что ж он у нас забыл-то? А сам приосанился ненароком. Что ж, кони-то у них в селе и впрямь самые лучшие на округу, любому богу под стать, хоть Радегасту, хоть Перуну, хоть новому богу христианскому. Олеся промолчала, ничего не ответила. Задумчивой выглядела, когда Богдан на нее снова глянул. А и пусть думает, пусть размышляет! Он своими предложениями не разбрасывается. До утра потерпит, конечно, утром к ответу призовет. С рассветом пойдет! Но не дотерпел до рассвета. Будто что толкнуло под бок посередь ночи встать и, как есть, в штанах старых и в рубахе спальной на конюшню побежать. А там глянь-ка: лучина зажжена, и Олеся возле Ветерка стоит, волосы распущены, золотой волной по спине спускаются. Пальцами морду его гладит. Ветерок глаза-то прикрыл, а Богдан зависть испытал. Эти бы пальцы да по его щеке… Слаще прикосновения, поди, не сыскать… – Олеся, – шагнул он за порог и окликнул негромко, чтобы не напугать. – Давно не спишь? Вспомнив прошлую шутку, улыбнулся чуть: – Не приходил Радегаст, не просил снова Ветерка прокатиться? А Олеся будто и не услышала. Как стояла, так стоять и осталась, спиной повернутая. Богдан нахмурился и снова позвал: – Олесь! Вот тогда обернулась. Бровью повела, улыбнулась чуть. – А, это ты, Богданушка, – сказала и шаг навстречу сделала. Потом и другой, и третий, покуда рядом не остановилась. Богданово сердце быстрее застучало, кровь от головы отлила. Была Олеся в одной льняной рубашке, на груди завязки распущены, заглянуть одним глазом – и сокровенное увидишь. Уже подался всем телом к ней, когда услышал: – Увидеть хочешь, что покупаешь? Богдан и не понял сразу. А потом кивнул, радости своей не веря. Забыл совсем, что вчера про Олесю думал, будто ни с кем и никогда она до свадьбы. Он-то другое дело, он-то в жены ее берет, с ним-то можно!.. Хотел помочь ей, руки к рубашке потянул, но Олеся отступила, увильнула, отвернулась. И сама до пояса обнажилась, спину взгляду явив. Богдан и сглотнул. В голове сильнее зашумело. Ох, тонка талия, широки плечи… Гладить бы и гладить, поцелуями покрывать. А потом повернулась Олеся и рубашку совсем уж сбросила. Тут уж и вовсе Богдана пошатнуло, но не от того, от чего обычно мужиков шатает, когда они тело женское да голое видят. А Олеся засмеялась и руки развела. – Что, Богданушка, не люба я тебе больше? Богдан стоял, как кол проглотил. Взглядом скользил по груди плоской, по животу поджарому да по чреслам мужским налившимся. И все бы ничего, но чресла те у Олеси меж ног росли. Как же раньше-то не заметил?! Парня в платье у себя на груди пригрел, тьфу! Чего рядиться-то вздумал? Бегал от кого? Ох, повезло ему, что голос не сломался, что лицо гладкое… И целовал ведь вчера, ах ты!.. Богдан тыльной стороной ладони губы вытер. Злость всколыхнулась в нем быстро, будто камыш на ветру, и поутихла отчего-то. Не злился он. Не сделала Олеся – Олесь! – ему ничего плохого. Помогала исправно, намеков не подавала. А что стал он до нее охоч, что любовь испытал… Так ведь сам, все сам. Но ей-то не скажет. – Лешева дитина, – выдавил он через силу и ворот у рубахи дернул: воздуха не хватало. – Ты что это вздумал, смеяться надо мной? Иссечь бы, конечно, проклятого мальца, чтобы неповадно было взрослых мужиков совращать. Иссечь не от злости, на будущее, чтобы думал прежде, чтобы с опаской подходил, чтобы не загнали его в угол. Есть ведь у них и до парнишек охочие больше, чем до девок. А потом и прибить могут, чтобы никто ничего не рассказал. Олесь ровно стоял, одеваться обратно не думал. На груди у него Богдан разглядел оберег в виде щита. А на щите том что? Не понять. Богдан думал, крест там. Крестился ведь вчера. – Прощения просить не стану, – голос Олеся будто ниже стал, а он сам уж ничем на девушку не походил. – Я только гостевал у тебя да вот загостевался, видимо. – Видимо, – согласился Богдан и чуть не дернулся, когда Олесь ближе подошел, встал рядом. Все еще одного роста они были, все еще в глаза друг другу смотрели. А после Олесь ладони на грудь Богданову положил, совсем как вчера. И снова жар от них пошел, как от солнца. Быстро тот жар вглубь проник, под самое сердце, заставил его биться быстрее. Хотел Богдан отстраниться в гневе, но не успел. Поцеловали его, и на этот раз Олесь губы-то приоткрыл. И похож был этот поцелуй на вчерашний, и совсем другим почудился. Странно все случилось, не испытывал Богдан никогда ничего подобного, не целовался он с мужиками, ударить должен был бы Олеся, да рука не поднималась. А поцелуй-то тоже жарким вышел, с привкусом солнечным да летним. Но уж когда языки встретились случайно, тут уж Богдан встрепенулся. Отшатнулся и перекрестился, хоть до этого новую веру и не признавал толком. А вот поди ж ты!.. – Изыди, греховник! – само вырвалось. Олесь расхохотался. И так это искренне у него вышло, так заливисто, что и Богдан нехотя улыбнулся, пусть даже руки тряслись. Отступил Олесь, голову вскинул. Золото по плечам раскинулось, потекло по рукам и груди. – По нраву ты мне, Богданушка, – вот уж теперь точно ничего женского в голосе его не осталось, и взгляд жестким стал, мужским, подбородок затвердел. – Думал я остаться с тобой, детей бы не нарожали, конечно, но вовек не догадался бы ты, что не девица я. Усыновили бы кого-нибудь, удочерили. А зим через двадцать остался бы вдовым и пошел бы дальше, по тебе отплакав. Спокойно так Олесь говорил, улыбался, и свет от лучины неверными касаниями трогал его то тут, то там. Богдан слушал, не перебивал. – Забывать стали про нас, Богданушка. Веришь, нет, я и сам иногда в себя не верю, руку для креста поднимаю, чтобы средь толпы не выделяться. Три года брожу по Руси-матушке, то девицей прикинусь, то парнем, разговоры слушаю, на ус мотаю. Кто-то хорошо про меня скажет, кто-то истово, кто-то плюнет на идола. А ты первый, кто ничего не говорил. Будто нет меня, и в то же время – вот же он я, везде я есть, в воздухе, в воде и в огне. И ты просто знаешь, что я есть, и тебе хорошо от этого. Это ли не любовь? Свечение вокруг Олеся ярче становилось, из-за спины лучами вырывалось, будто само солнце в конюшню спустилось. – Но пожалел я тебя. Иссох бы ты со мной, затосковал. Наша любовь на людскую не похожа, забирает она все силы и ничего не оставляет взамен. Вы можете нас питать, мы вас – никогда не научимся. Мы умеем только брать. Богдан смутно понимал, о чем Олесь толкует. Шумело в голове, плыло. А Олесь продолжал, и голос его воркующим стал, убаюкивающим: – Рад ты был мне, и я тебе радость взамен оставлю, Богдан. Не станешь ты ни в чем нуждаться, и люди твои тоже. Станет процветать село. Богатство придет и не уйдет никогда. Ветерка иногда в поле ночью побегать выпускай, может, взгляну я на него однажды. И обо мне помни да думай, как всегда думаешь. Помутнело перед глазами, закрыть их захотелось. Богдан резко головой мотнул, сон прогоняя. А Олесь мимо прошел, обнаженный и светящийся, лучами пронзенный. И словно в воздухе растворился, как не было его. Только рубашка женская на земле лежать осталась. Богдан долго на нее смотрел, с мыслями собираясь. Потом на Ветерка глянул. Хотел по холке потрепать, но вместо этого молча развернулся и из конюшни вышел. Грудью полной свежий воздух вдохнул. По сторонам посмотрел, будто увидеть кого хотел, да не увидел, конечно. Тогда глаза на небо перевел. И улыбнулся. Занимался рассвет.