Слабость

Латунский, на своё же собственное удивление, принимает предложение недо-религиозного писаки зайти к нему в гости для обсуждения его нового романа. «Наконец-то вы одумались и решили прислушаться к стоящему мнению!» — говорит он Мастеру, выпивая бокал белого сухого. «Вы ведь неплохой писатель, просто пошли не по тому пути.» — говорит он, запивая вино коньяком. «А у вас когда-нибудь было, ну… С мужчиной?» — говорит он, когда от выпитого становится дурно. Осаф не замечает, когда в доме появляется ещё один человек, представившийся профессором чего-то там, Воландом, близким другом писателя. Вокруг профессора весь вечер будто собирались тени, будоража затуманенный разум критика. «С мужчинами?» — отвечает ему Мастер, выливая себе в бокал последние струйки алкоголя. — «Смотря для чего вы спрашиваете. Ах, так для личного интереса…» Так же для личного интереса Латунский мажет горькими от алкоголя губами по скуле писателя, моментально отстраняясь, и конечно только личный интерес становится поводом к перемещению его ладони на бедро Воланда. Вечер явно становился томным. — Я подготовлю его для вас, mein lieber. Латунский вертит головой и отступает назад, не желая вот так легко признавать позицию проигравшего своим же желаниям, но Воланд в момент оказывается у него за спиной, обхватывая руками за талию, сминая плотную ткань пиджака. — Erwischt wurde. «Попался.» Воланд расплывается в улыбке, до красноты опаляя своими словами ухо критику. Мастер, не отрывая взгляда от этой занимательной картины тянется к отставленному бокалу вина, кладя ногу на ногу. — Продолжайте, geliebter Woland. Не то чтобы Воланду было необходимо одобрение, но после слов Мастера он скользит одной рукой к шее Латунского, ловя движения кадыка, когда тот напряжённо сглатывает вязкую слюну. Пальцы тянутся вниз, расслабляя петлю галстука и расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. Он тянется чтоб развязать галстук до конца, как Мастер просит его оставить этот элемент как есть. Воланд ведёт одной ладонью по линии пуговиц, медленно вынимая из проёма ткани одну за одной, а второй всё ещё придерживая критика за талию, не давая тому возможности лишний раз дёрнуться. Латунскому хочется скулить от силы рук на его теле, но он плотно сжимает губы, лишь думая о круглых пятнах синяков, что однозначно останутся после этого вечером. Дойдя до последней, нижней пуговицы, Воланд поднимает руку и будто бы ненамеренно касается кончиками пальцев паха Латунского, от чего его словно прошибает электрическим разрядом, накрывая тело волной мурашек. Рука с талии перемещается под полы рубашки, ощупывая голые бока. Холодные пальцы проходятся по впалому животу, перемещаясь выше, оглаживая твердеющие с каждым касанием соски. Осаф не может сдержать гулкий стон, когда Воланд впивается губами в его шею, не прекращая ласкать чувствительную грудь. Когда пиджак сползает с плеч, падая на пол и оставляя рубашку Осафа подрагивать на сбитом дыхании грудной клетки, Мастер слегка ухмыляется, покачивая носком туфли. Шею украшает багровое ожерелье засосов, которое будет явно заметно даже из-под самого высокого ворота рубашки, но кого сейчас это волнует. Взгляд скользит ниже, к позорно топорщащейся ткани брюк в области паха. Заметя взгляд Мастера, Латунский пытается, чуть склонившись, скрестить ноги, скрывая накатившее возбуждение. Воланд на эту ничтожную попытку показаться правильным хватается за крепкое бедро, силой разводя ноги в сторону и заставляя их чуть подкоситься. — Ни о чем не хотите попросить, товарищ критик? Мастер смотрит лукаво. Бокал в его руках сменился сигаретой и теперь он с наслаждением затягивается и выдыхает белёсые облачка дыма. Чертовски красиво. — Не могли бы вы… — Мог бы. И не двигается с места. Мастер смотрит полуприкрытым взглядом сквозь сигаретную дымку, стряхивая пепел в пустую бутылку. Осаф понимает свою ошибку и вновь набирает в лёгкие воздух, с трудом шевеля губами, чуть срываясь на хрип. — Снимите с меня брюки. Мастер ворчит что-то про недостаток вежливости, но поднимается с кресла и опускает ладонь, расстёгивая пуговицу и ширинку. Латунский порывисто выдыхает, когда пальцы касаются края нижнего белья, на котором уже появились влажные пятна. Мастер не касается его члена, но скольжение ткани по возбуждению уже приносит некоторое облегчение. Покончив с брюками и оставив Осафа в одной распахнутой рубашке и болтающемся на шее галстуке, Мастер замечает, как небольшая баночка с бесцветной вязкой субстанцией появляется в руках Воланда словно из воздуха. У мази еле ощутимый приятный запах, когда Воланд откручивает крышечку и сгребает пальцами некоторое её количество, растирая. Воланд входит в него двумя пальцами, которые хоть и хорошо скользят благодаря смазке, но Осаф всё равно страдальчески поскуливает, опершись лбом на плечо Мастера. Мышцы с непривычки непроизвольно сокращаются, от чего Воланд раздраженно фыркает, встряхивая и прижимая Латунского ближе, заставляя буквально повиснуть на его руке. Когда два пальца с лёгкостью входят внутрь, он добавляет третий, ускоряя темп. Комнату наполняют тихие мелодичные стоны, от чего и Мастер, и Воланд чувствуют накатывающую волну возбуждения. Стараясь не сбросить с плеча голову Латунского, Мастер аккуратно снимает жилетку, и отбрасывая её в сторону, принимается за рубашку. Снять её получается тогда, когда Воланд вытаскивает пальцы из Осафа, приподнимая того до вертикального положения, что получается из рук вон скверно, ведь ноги у того совершенно ватные и подгибаются. Латунский поднимает взгляд с расширенными зрачками, умоляюще глядя на Мастера. Он понимает его без слов. Помогая вышагнуть из валяющихся на полу брюк, он валит критика на кровать, переворачивая на живот. Мастер расстёгивает брюки, немного приспуская, освобождая пульсирующее возбуждение. Он притягивает Латунского ближе за бёдра, ставя того в удобную для себя позицию, лицом в мятые простыни, задницей повыше. Капельки предъэякулята размазываются по головке и, положив широкую ладонь на поясницу, Мастер входит на пробу неглубоко, ощущая окутывающий его тесноту и жар. Воланд хорошо постарался, и тело Осафа податливо принимает в себя сначала половину, заставляя его прогнуться в пояснице, прикусывая ткань простыни, а после и всю длину. Мастер думал, что ему будет совершенно наплевать, больно ли Латунскому, приятно ли, он просто хотел сбросить напряжение и возможно унизить грёбанного критика, но сейчас понимает, что не похож на человека, который мстит своему врагу. Враг не мечется в агонии, а сладко стонет под аккомпанемент пошлых шлепков влажной кожи об кожу, двигаясь навстречу. Мастер сам чувствует, как его потихоньку уносит, ритм становится рваным, а толчки более размашистыми. Воланд вытирает испачканную смазкой руку об валяющийся на полу пиджак, и совершенно без стеснения проходит дальше по комнате. А чего ему собственно стесняться? Словно бы он не наблюдал такие картины веками. Хотя, признаться, ему нравились звуки, этому сопутствующие. — Herr Woland, schließt euch uns. Голос Мастера хриплый, с придыханиями, словно он не говорил последние сто лет. Воланд приподнимает брови, практически искренне удивляясь предложению. Он уже хочет сказать о том, что его это не особо интересует, но смотрит в его пылающие похотью глаза и так правильно лежащие на поджарых бёдрах крепкие руки, что уже не может не подойти ближе. Он оставляет какие-то бумаги черновиков, которые лениво просматривал от нечего делать, проводя по дереву стола рукой. — Вы думаете он выдер'жит… Нас? — Воланд задумывается, будто бы действительно переживает за физическое здоровье господина критика. — Конечно. Осаф, ты ведь хороший мальчик? Мастер склоняется ниже, опаляя горячим дыханием затылок Латунского, и ведя ладонью по голому бедру, доходит до ягодицы и звонко шлёпает по разгорячённой коже. Латунский тихо поскуливает в простыни, влажные от слюны и пота. У него голову кружит от слов Мастера и его мягкого, почти ласкового тона. Ему вообще когда-нибудь говорили что-то подобное? — Осаф ведь позволит? — он издает нечто похожее на глухое угуканье и пытается приподняться на дрожащих руках. — Хороший, хороший мальчик. Воланд, помогите ему и идите наконец сюда. Мастер выходит из податливого тела, поднимая Латунского за плечи, усаживая на кровати. Осаф растрёпан, с распухшими губами, натёртыми алыми коленками и налитым кровью членом, рубашка скорее снята, чем надета, висящая на предплечьях. Воспользовавшись небольшой передышкой опирается руками перед собой, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце и выровнять дыхание. Хочется снять галстук, который одним своим присутствием словно мешает дышать, но Осаф думает, что ему не стоит этого делать. Ему слишком жарко и неприятно пусто внутри, он готов на что угодно, только бы снова ощутить в себе тепло чужого тела, снова услышать ласкающие слух слова. Воланд присаживается рядом, опуская ладони на плечи Латунского. Его кожа словно горит, даже не касаясь можно почувствовать тепло, от него исходящее. Его вновь тянут вниз, в самый ад — на самом деле просто на постель, только на этот раз он дышит не во влажные простыни, а в грудь Воланда. Тот не стал раздеваться совсем, разве что приопустил край брюк и нижнего, возбуждённым членом касаясь внутренней стороны бедра Осафа. Ткань рубашки неприятно натирает о чувствительные соски, вызывая волну мурашек. Мастер прижимается торсом к спине Латунского и отодвигается, вытягивая за собой болтающуюся мятую рубашку, более совершенно не нужную, оставляя критика практически нагим. Воланд смотрит на его раскрасневшееся серьёзное лицо, обкусанные в кровь губы, блядски разведённые бёдра по бокам от его собственных, выгнутую поясницу с выпяченной задницей и думает, что в этом что-то есть. Мастер берёт в руки баночку с мазью, смазывая всю длину, пока Воланд проходится членом между ягодиц Осафа, что заставляет его подрагивать от возбуждения. Ладонь вновь обхватывает сбоку, но Мастер не торопится входить, сначала направляя член Воланда внутрь. Это кажется здравым решением, у мессира он больше, так будет удобнее. Латунский вновь протяжно стонет, хватаясь за плечи Воланда, сдавливая их до красных полумесяцев от коротких ногтей. — Умница, Осаф. Латунского клинит. Он вытерпит что угодно, лишь бы этот несчастный писака ещё раз назвал его блядским умницей. Через мгновенье он расплывается в надсадном полувскрике, чувствуя, как к ощутимо большому члену Воланда вдобавок в него вошёл Мастер. Его заполняет до отказа, ему болезненно не то что двигаться, уже принять в себя двоих кажется для него на пределе возможностей. Мастер ловит судорожные вдохи Осафа, всё-таки жалея, и давая ему время хоть немного привыкнуть. Он проходится ладонью по влажным волосам, аккуратно приглаживая их. Воланд и Мастер стараются держать один ритм, придерживая Осафа за плечи и талию. Он не замолкает ни на секунду, выстанывая осипшим голосом что-то совершенно нечленораздельное. Мастер отдельно подмечает родинки, рассыпанные по спине мужчины, скользя расплывающимся взглядом выше, замечая черную полоску ткани. Рука с талии перемещается на шею, перетягивая полоску галстука на другую сторону, постепенно наматывая его на кулак и пусть несильно, но затягиваясь на горле Осафа, словно поводок. Воланд касается ладонью лица Латунского, притягивая ближе и стирая капли слёз, скопившиеся в уголках глаз. Мысли критика буквально на распев кричат «похвали меня», и Воланд позволяет утолить эту маленькую слабость. — У вас очень хор'ошо получается, дор'огой товарищ-щ-щ. Иностранный акцент приятно льётся в уши, что растапливает Осафа ещё сильнее. Он уже на грани, голова кружится от недостатка воздуха и вездесущего дурманящего запаха кожи и алкоголя. Поддаваясь вперёд, самостоятельно насаживаясь, равняя боль и удовольствие он ещё пару раз проезжается так и не тронутым руками членом по животу Воланда и обильно изливается на него же. Воланд сдаёт вторым, выскользнув из размякшего тела, кончая Осафу куда-то между ягодиц и бёдер. Мастеру достаточно ещё пару фрикций и выходя из него на последнем вздохе он изливается Осафу на спину. Комнату наполняют глубокие вздохи, и три тела не в состоянии отлипнуть друг от друга. Даже Воланд чувствует себя невероятно вымотанным, что говорить об Латунском, на котором места живого нет. Он мёртвым грузом упирается лбом в рубашку Воланда, умиротворённо прикрыв глаза. Мастер перекатывается на соседнюю сторону кровати, поближе к мессиру, целуя того в висок в порыве нежности. За окном поздняя ночь или уже раннее утро, как прогоревшие свечи сменяются на новые, а со стола гремя пустыми бутылками скидываются все лишние вещи. — Вам ведь всё понравилось, товарищ Латунский. Критики не будет? В ответ Осаф только недовольно мычит, накрываясь покрывалом с головой. Наверное, желать того, чтобы его сейчас обняли слишком нахально и не к месту, но он рад и тому, что его не погнали в чём есть, а уложили на той же кровати, кинув ему с кресла старый плед. Уснуть у Мастера в ту ночь не получается, поэтому он снова садится за рукопись, иногда поглядывая на сопящего критика в его постели и перебрасываясь с Воландом какими-нибудь совершенно неважными фразами.