Осколки

      Ахерон думает: забавно, забавно, забавно.       Человеческая память слаба, и пусть у Эманаторов сильнее тысячекратно, это не ограничение, где у каждого есть придел — значит, воспоминаний будет меньше; значит, сотрутся все основательно, значит, однажды может быть и предел того, сколько будет помнить она.       Второй. Третий. Четвертый шаг.       За несколько системных часов до того, как они расстанутся никем.       В молчании вся Пенакония зажигается огнями, открывает все прекрасное, что было скрыто. Вспышка страха, волна ужаса — всепожирающая черная дыра, быть может, думает Ахерон, глотая привычную уже горечь, — но не ее. Пенакония тонет в золоте и в мелодии Порядка, но ничего не влияет на смертельную пустоту, на размеренное биение сердца. Воспоминания стираются, маленькие и неважные, всего лишь крупицы незначительного, грустного прошлого, потерявшего границы принадлежности.       Ахерон задумывается – то же самое происходило когда-то давно? – и спотыкается, прячась, когда собственная тень становится совершенно чужой, размазанной сингулярностью и временем,       То же самое происходило – недавно, возможно, вне сна бедного призрака? – ловушка собственного разума, полного безэмоциональности и холода. Краткосрочный миг, момент хаоса и кипения вен.       Неважно.       — Все в порядке, прекрасный рейнджер?       В груди хрустит стекло. С каждым новом вздохом, с каждым ударом сердца раскалывается на мельчайшие осколки, степенно проникает в кровь, в легкие. С каждым глотком оно отзывается внутри, сильнее врезаясь в вены и сосуды, в капилляры, в тонкую материю организма. Тягостно и плавно: пространство становится уродливым, стирается в пыль.       — Конечно, с чего ты спрашиваешь?       Ахерон — убийца, замаскированный под скитальца, благородный путник, прибывший на Фестиваль турист, если пожелаете. Ахерон не отличается от других людей — всего населения homo sapiens, в общем-то, — радикально. Ахерон — фальшивая, притворная улыбка. Ахерон — тщательно нарисованная маска, которую Лебедь считают лицом: лишь Эонам известно, что пришлось пережить разбитой прошлой-Райдэн на планете с двумя сторонами.       Чувство иррациональности не покидает.       Ахерон не помнит, где реальность, где выдумка, как и не помнит многих вещей, Ахерон хочет течь по событию и посмотреть, что будет. Кровь на клинке почти незаметна, волосы не красит белый, но, через силу выжимая дрожащий воздух из легких, она все еще видит позади Небытие неостановимое, дождем и сыростью преследующее. Неправильное, несуразное. Неизвестное.       Кажется, точка последней остановки – ненастоящий мир-сон, который едва ли может причинить вред.       Кажется, ее имя а еще имя Лебедь – ненастоящее, выдуманное, потому что Райдэн Мэй больше нет.       Кажется, Хранительница – сопряжения миров, сна и яви.       Голос – это Лебедь.       Лебедь – элегантность, вознесенная «памятью».       Лебедь сбивает линию времени — понимание, которое Ахерон знает нутром, не проверяя: несчетные ветви времени, которых никогда не случалось, шелестят над ними в воздухе, как пышные вишни на родной Идзумо.       Ахерон ловит кружева перчаток в зале, полном роскоши и вычурной красоты, и следовало бы что-то сказать, но она не говорит ничего, ни в этот раз, ни в предыдущие, ни в последующие.       — Знаешь, давно мысль на языке крутится, — Лебедь улыбается в чужие, такие знакомые губы, слегка хмуря тонкие брови, тактильной надобностью очертив ребристую линию позвоночника. — Ты брошена, ты забыта, тебе некуда идти, негде найти дом. И тебе не страшно?       «Страuно?» — почти кричит мысленно она, и незнакомые голоса перебивают друг друга безутешно и отчаянно, волны перетекают друг в друга в безвременье, и все, как ни вглядывайся, — то негативно-бесцветное, то красное. Дыхание Лебедь перехватывает.       — Нет… Конечно, нет.       – Нет?       Ложь острым льдом проникает в каждую клеточку кожи, а после — спускается куда-то по шее. Вновь хрустит стекло, лопается, разбивается, царапает вены, оно – крошево в руках Лебедь. Лебедь с замершей на губах хитро-лисьей ухмылкой и затянувшейся агонией, сложившейся в четко прорисованные воспоминание. Последователи Фули ведь — коллекционеры личного опыта, оттого что стараются быть везде, или грамотные психологи.       На секунду даже кажется, что все проходит, все в порядке, но голову пронзает новая резкая вспышка, и оттого Ахерон не может уловить ни единой собственной эмоции — не видит смысла, как в зазубренных осколках, оставшихся на закромках кровавым. Смысла нет ни в чем – иначе Ахерон не в силах объяснить себе, почему она снова здесь, но яростно хватается за кусочек правды, едва живой от постоянного самовнушения. Борется за свое спокойствие, но на деле лишь немеют пальцы, ногтями больно впивавшееся в оголенное плечо нематериальной девы, и настоящая рука из плоти, костей и крови – не та, которую вскидывала, разворачивая карты, иллюзия — уверенно и крепко поддерживает за талию.       – Ты уверенно держишься для той, кто позволяет обращаться с собой как с пешкой, рейнджер, обманщица.       Лебедь больно. Больно, больно, больно, больно. Очень больно, и боль эта мешает сохранять полубезразличное выражение.       — Так, как не можешь ты.       Стекло битое – порежешься; это плата за истину, которую она приобрела. Лебедь на нее не злится, не разочаровывается, переплетает свои пальцы с ее, ледяными, и холод чувствуется через ткань перчаток, но не мешает это вальсировать в ритме. Раз шаг, два шаг, три шаг, поворот.       Ахерон думает, что хочет зачерпнуть себе часть этого золота из чужих глаз – неважно, что черное и белое стелится, стоит присмотреться. Неважно: обо всех, связаных с памятью, или хорошо, или никак. И интересно, волнует ли Хранительницу близость их тел, их лиц — слаще меда ли, как вся ее суть? Интересно, настоящие ее глаза тоже золотые?       — И как же так? — Лебедь останавливается резко, облик переливается из пурпурного в розовый совсем недолго, на секунды теряет четкость вместе в Грезой. — Не скажешь, что жить не можешь от съедающих изнутри чувств, которых так не хватает в реальности?       — Ты невеста? — спрашивает Ахерон первой пришедшей мыслью, не менее неуместно, чем когда-то и не менее странно.       Лебедь закручивает их, и темные волосы вздымаются вверх и падают шелковой волной. Лебедь прикрывает глаза с полуулыбкой – снисходительной и сладкой. Может, прекрасная идея – возвращать прошлое в настоящее, чтобы снова и снова повторять одно и то же для нее? Наверное, прекрасно, что Экспресс зовет на борт, унося дальше тех, кто сгинул за годы скитаний там, где нет земли, где нет неба? Кажется, прекрасный рейнджер, которому не повезло потерять слишком много... Безымянные достаточно наблюдательны, это не трудно осознать, и другие давно поняли то же, что и она Лебедь помнит, разумеется, помнит, оставляет на собственном опыте, конечно, конечно, как она может забыть об этом, и с каждым разом все сложнее очаровывать, подталкивать к легкомыслию, взывать к теплу и уязвимости – Ахерон не больна неизлечимо, ее репутацию давно уж разоблачили.       Хочешь взглянуть поподробнее? Вгляни, птичка.       Тук-тук-тук.       С таким звуком вальсируют они дальше.       Тук-тук.       С таким же звуком кровь лилась контрастно темно-бардовым, черным на фоне пожарища – Герцог весь в шрамах и ранах, пробитый насквозь. С таким же звуком Райдэн Мэй перестала узнавать себя и то, что взрастил IX, упиваясь ей, пытаясь впитать ее материей, растворить в вечности, сделать частью себя, обращая свой взор из неразборчивого галактического месива.        Все вычеркнуто из памяти, обращено в ничто и ничего не значит.       Ахерон хочется спросить: «Тебе больше не страшно?».       – Милая, дорогая, ты так устала.       Лебедь посмеивается, сардонически и с горьким послевкусием, но говорит с ней сладко-сладко, виновато, голосом Сада, что разливается совсем-совсем ласково, пока чьи-то ладони разрывают ее собственную грудную клетку, сжимают сердце, и оно лопается, ровно также, как и призрачно-искусственное нутро самой Лебедь – у каждого ведь свои страшные тайны, и у Ахерон они болезненно-трагичные и нездоровые.       – Достойная ли у меня вуаль, подстать под венец?       Тук-тук.       Смех Лебедь не вызывает ни капли злости, ни капли презрения. Музыка бессильна перед ней, и она в грусти-отчаянии-печали, и она знает, что возвращается назад к тому, что уже было, знает, что любовь не поможет, любовь как обезболивающее — холодная недоступная Ахерон, вечно одинокая Ахерон, отстраненная Ахерон, такая по-сломанному закрывающаяся в себе Ахерон вновь превратиться в ночной кошмар может, и дежавю в Лебедь морозит кровь, когда она физически слышит запах паленой плоти и смерти.       Ее трясет, трясет сильно, пока она ведет ее дальше по залу, пока Ахерон прежимается к ней, как к последнему спасению. Дрожь сильная, но Лебедь не отстраняется. Она дает себе волю – и взгляд не отводит, погружается в густую мерзость, потому что увидеть может, что за шепотом звезд и просьбами о помощи, за треском костей и горящим миром – мертвенно-молчаливое ничто, что есть у Ахерон, ничто, что есть сама Ахерон; только черные мысли об одной из планет, черные метафоры и черные тени, вплетающиеся в отступающие сны е-е Э--м-а-н-а-т-о-р-а.       — «Леди в вуале», да? — Хранительница первой касается ее, чуть скользя по ключице, наклоняется, оттягивает нижнюю губу, и поцелуй отдается нерушимым касанием, солью и терпкостью «Услады», которой всегда упиваются гости, но не она. Все, никогда не она.              Из миража не исчезает разгоревшаяся искра, а может быть, песчинка в песке, секунда ее жизни в памяти чужой. Миролюбивы – почти – твердые намерения и отработанные навыки, но эту горечь совершенных преступлений никогда не снять с плеч, как голод твари, пожирающей ее органы – пускать по венам любовь опасно тоже. Искра манит, завлекает к себе. Сиротливая, беспламенная, вспыхнувшая и тут же погасшая – всего лишь искра; всего лишь Хранительница.       Заметила ли она дыру, оставленную там, далеко-далеко? Задумывалась ли хоть на секунду о смутном чувстве потери чего-то важного, о смутном и размытом до неузнавания очертании, о ней, о Райдэн Мэй, отличающейся до совершенства фигуре, кажущейся отрешенной от этого мира, — выглядящей ненастоящей — недостижимой?       Тяжесть давит на сознание, скручивается в тугой узел где-то в груди, между легкими и ребрами, чувствуется во время шагов, задевающих тактом решительность и открытость. Лишь бы не напоминать о своем горе и не топить воздух в глубоком соленом море из пролитых слез.       Ахерон думает: это слишком для нее. Она зажмуривается, вдыхает глубже; влага, сбивавшая фокус зрения, вскипает горячо – Ахерон плачет не то слезами, не то истекает висмутом, бензиновыми пятнами другого Пути. Останавливается, против воли утянутая к ней в объятия, и в апатичном беспамятстве лбом утыкается ей в плечо, не говоря и не дыша, прижимаясь щекой к щеке, висок к виску – еще немного, и время тянется так медленно, и это будто бы покадрово видится со стороны, и…       Можешь позволить мне прожить все снова, а я запомню о тебе столько, сколько потребуется.       – Расскажи мне все, позволь поговорить мне с той, кого ты оставила за забытой сутью и сотней битв. Покажись мне слабой, человечной, эмоциональной. Расскажи, что тебя тревожит? Расскажи, от чего тебе больно? Расскажи, чего ты боишься? Что видишь? Как ощущаешь этот мир под влиянием Зона, чего касаешься кончиками пальцев, на что обращаешь внимание?       Ахерон дышит тяжело, настолько, что слышен ее хрип. Она давит очередной приступ без проклятий, без раскаяния, без мольбы, без миллиона слов – радужные полосы вместо ее слез, теряют они цвет, становясь самыми обычными, прозрачными, естественными; она не рассказывает, как и не рассказала тогда, совсем недавно что ничего-ничего не боится, что видит то, как играют краски с ее головой, что знает все обо всем и не чувствует ни боли, ни вкуса, потому что прорезается треск – стекло разбивается, и осыпаются осколки вместо крика, вместо признаний, вместо умирания и вечности в небытие.       – Расскажи, как спасти тебя, Прекрасный рейнджер?       – Ты ничего не сможешь понять. И спасти не сможешь.       Ахерон слышит надрывный вой чьей-то души, доносящийся из-за пределов Грезы, слышит плач и спокойное, тихое пение бездны, пока Лебедь продолжает гладить ее по спине и волосам, пока шепчет у ее уха, пока продолжает быть рядом, держать ее, ровно до того момента, пока туманность не растворила Экспресс в многогранности космоса и пока они не расстались никем, чтобы не выстраивать новые стены.       – Я просто хочу, чтобы все это закончилось.       Лебедь проникновенно смотрит ей в душу — по-другому не объяснить, почему событие заново раскрывает специально для нее. Смотрит, как на святую, а на деле, в свою очередь, Ахерон — темное, пустое ничто. Красота в пустоте, эффект внезапности, благие намеренья в воде — гибель в реке душ; все по ту сторону приводит к гибели.       И ощущается это практически так же.       Дилемма человека, жаждущего найти то, что заведомо утеряно.       Скрипка плачет. Какая неправильная, несуразная мелодия.       Как неправильно, несуразно то, что нет и не будет в этом сне чудовищ, кровопролитного прошлого и лидера, подчиняющегося чужим приказам.       Неправильно – смерть смерть, смерть, черные и белые лица. Несуразно – повторить все сначала, проткнуть грудь, вогнать клыки в плоть, распотрошить, выбросить ее в космос, потому что такова цена — закон равноценного обмена.       Ахерон моргает – высушено все горе; молчаливость в ней борется с чудовищным – и вздрагивает, отшатывается, теряет опору, спотыкаясь на ровном полу, не узнавая ни себя, ни незыблемость Фули, результат выточенной до формы химеры отголосок былого, Лебедь.       – Все в порядке, прекрасный рейнджер?       Ахерон падает с той самой лестницы сновидений, и сердце так же не откликается, однако ей тепло и мягко. Вокруг них стены залы не растекаются масляными потеками, не меняются на витражи и стеклянные грани, Небытие не обхватывает лицо обеими руками, не целует, не совращает немыслимо. В груди хрустит стекло, но прежде, чем Ахерон запрокидывает голову, чтобы взглянуть в ее лицо, чтобы убедиться, чтобы удостовериться, Лебедь намеренно касается ее запястья и, целуя костяшки ее пальцев, приглашает заново, возвращает себе, повторяя все сначала — находя ее. Снова.       – К... конечно, с чего ты спрашиваешь?