ты не мой соулмейт.

      Вот бывает же такое, когда ты чувствуешь притаившийся за углом пиздец всем своим естеством, но всё равно идешь против интуиции.       Вот и у Ким Сынмина оно случается, когда открыв дверь, видит на пороге своего лучшего друга — Со Чанбина — с лицом крайне просящим о помощи. От спины до жопы проходит волна предупреждающих мурашек, когда друг чуть ли не на коленях упрашивает Сынмина сходить с ним через пару дней в ресторан на встречу.       — Это двойное свидание?       — Это не двойное свидание, — категорически заявляет Чанбин, но Сынмин ему почему-то не верит.       И отказывает — слишком много работы, чтобы тратить время на незнакомых людей. Чанбин катается кабанчиком по квартире и упрашивает с двойной силой. У Сынмина начинает болеть от него голова и он жалеет, что не закрыл дверь сразу, как увидел это жалобную моську.       — Сынмин, мне нужен друг рядом! — обреченно заявляет Чанбин и валится к парню на диван, укладываясь головой на колени. — И ты хорошо говоришь по-английски.       — Это ещё зачем?       — Феликс, он, — Чанбин мнется, — не очень хорошо разговаривает по-корейски.       — Как же вы общались всё это время? — удивляется Сынмин.       — Встроенные переводчики в мессенджеры — моё всё.       Сынмин не отвечает. Вообще о «друге по переписке» (тут он хмыкает, ага, «друга») он слышит уже не раз и не два. Как Чанбина вообще угораздило в это ввязаться, он не помнит. Только в какой-то момент этого «друга по переписке» стало очень много в жизни. А тут он еще и летит в отпуск из Австралии в Корею. Сама судьба ждёт их встречи! Если верить словам Чанбина.       — Пошли, Мин-и, — округляет глаза Чанбин, и вот как прикажете ему отказывать. Хотя нервная система чуть ли не красным светом мигает в глазах. — Развеешься, а то сидишь в бобылях, а ты вон какой красивый, элегантный, очаровательный.       Не друг, а мешок с комплиментами. В самом деле, что может случиться? Сынмин очень давно не ходил не то, что на свидания, даже на дружеские посиделки. Да и недавно купленная рубашка висит мертвым грузом в шкафу. В висках бьет набатом, что он пожалеет. Возможно это его зона комфорта не хочет расширять свои границы, вот и подсылает разные панические сигналы?       Сынмин соглашается.       И жалеет о своем согласии в ту самую секунду, когда перешагивает порог ресторана и хост указывает им на их стол, за котором уже сидят двое молодых людей. Один незнакомый симпатичный светловолосый паренек в джинсовой бежевой куртке, а второй…       — Блядство, — не сдерживаясь, ругается Сынмин, сужая глаза и вперивая яростный взгляд в соседа паренька. У соседа темные вьющиеся волосы, крепкий корпус, мягкая улыбка на губах, огромный птичий нос и глаза-полумесяцы. Чанбин смотрит на него удивленно, мол, что такое, но не дожидается ответа, так как им со стола уже начинает махать рукой паренек — видимо, это и есть Феликс. Что ж, у Чанбина недурный вкус.       Уйти сейчас будет неприлично, да и подставлять друга не хотелось. Их заметили, и его — Сынмина, заметили тоже. Лучшая стратегия — нападение, это то, что он планирует сейчас использовать, чтобы выжить на сраном вечере. Наверное, стоило задуматься, когда Чанбин сказал, что Феликс прилетел из Австралии, ведь Сынмин знавал уже одного австралийца, и прямо сейчас смотрит ему в глаза.       — Будешь мне должен до конца жизни, — шипит Сынмин, не разжимая губ, вытянутых в приветственную улыбку.       Они подходят к столу, и Феликс тут же вскакивает.       — Привет!       Сынмин даже не сразу понимает, что это говорит этот парень, голос такой глубокий, низкий, как будто бы не вяжется с внешностью, а у него ведь на лице еще и россыпь темных веснушек. Интересно. Сынмин кивает в приветствии и незаметно пинает Чанбина, который застыл в оцепенении и таком собачьем счастье, что, кажется, сейчас умрет. Нет уж, живи, гад, Сынмин точно не вывезет этот вечер без друга и красного вина. Однозначно красного вина.       — Я Феликс, — меж тем продолжает окрыленный парень, протягивая руку для знакомства. Сынмин аккуратно её жмет, и старается не замечать острого любопытного взгляда от стоящего рядом друга австралийца. Было бы замечательно, если их вообще не представят. Чанбин тоже жмет руки, представляется и просит всех сесть. Феликс было открывает рот, чтобы представить друга, но Сынмин его опережает, поворачивая к тому голову.       — Привет, Чан.       «Хён» не добавляет. Вообще, как странно сейчас произносить это имя спустя столько времени. Язык чуть покалывает от напряжения.       — Привет, Сынмин.       Отвечает парень, на которого Сынмин смотрит, чуть приподняв подбородок, и надеется, что со стороны это выглядит высокомерно. Он помнит его имя — вау. Чан несильно изменился с их последней, назовем это, встречи. Как будто стал выше, шире в плечах, лицо огрубело и стало более угловатым. Волосы всё так же кудрятся, но не светлыми кудрями, а темными; перестал краситься? Взрослая жизнь имеет свои правила. Светлые брюки и тонкий в тон свитер — тоже что-то новое, раньше Чан одевался как хип-хопер из подворотни: рваные джинсы, худи, огромные футболки.       — О, вы знакомы? — Чанбин удивленно смотрит на друга.       — Имел неосторожность, — отвечает Сынмин, криво улыбаясь. Уж точно неосторожность. Чан отвечает ему такой же улыбкой. А вот Чанбин напрягается: не такого вечера он ожидал, и Сынмин будет чувствовать себя дерьмовым другом, если что-то из-за него пойдет не так. Всё же стоит иногда слушать интуицию, чтобы не вляпываться в такое дерьмо.       — Сядем, — предлагает он, указывая на стулья.       Естественно, Чанбин и Феликс садятся друг напротив друга, а значит и Сынмину с Чаном придётся сесть так же.       «Потерпим», — сжав зубы, думает про себя Сынмин, внешне же не выражая ничего кроме скуки. Он приосанивается о спинку стула, закидывает ногу на ногу и в полкорпуса поворачивается к Феликсу, предпочитая занять сегодняшний вечер им. Всё-таки надо оценить парня, которому потом придется передать на поруки лучшего друга.       Феликс кидает обеспокоенные взгляды на Чана и Сынмина, возможно интуиция у парня развита достаточно хорошо.       — Пересекались по учебе пару раз. Не более, — поясняет Чан, и это немного расслабляет парней.       Сынмин прикусывает язык. Ага, и кончили друг другу в ладони. Не более того. Терпи, Ким Сынмин. Терпи.       — Феликс, о, я же могу так к тебе обращаться? — австралиец радостно кивает, — о, хорошо, так как прошел перелет?       — О, это было… трепетно и долго.       Чувствуется, что парню неловко изъясняться на корейском, проглатывает некоторые окончания, плюс акцент, но он старается и смотрит на Чанбина слишком... влюбленно?       — Я отслеживал на сайте твой самолет, — отвечает ему Чанбин. Феликс сияет.       Сынмин как можно мягче улыбается, в сторону Чана не смотрит, но чувствует взгляд на себе. Чувствует щеками, открытой шеей, волосами, плечами, руками; хорошо, что ноги скрыты столом, а то бы ещё и ими чувствовал. Он бросает короткий взгляд из-под ресниц, который Чан ловит, но никак не реагирует, а отвлекается на разговор.       Сынмин задумывается, каково сейчас Бан Чану встретить его. Явно он, как и Сынмин, не ожидал его здесь увидеть. Видимо тоже рассчитывал на приятный вечер. А теперь из приятного только еда и вино. Сынмин, до этого решивший напиться, теперь решил повременить с этим решением, просто держа бокал в руке и отхлебывая микро-глотками. Один раз пьянство его уже довело до одной приятно-неприятной ситуации.       Когда приносят еду, атмосфера как будто становится чуть проще и расслабленнее. Феликс стоит Чанбина, тот ещё тараторка, как только язык не устаёт столько болтать; правда он периодически сбивается на английский, и Чан терпеливо переводит Чанбину некоторые вещи. Впрочем, Сынмин переводит Феликсу некоторые фразы Чанбина, когда натыкается на непонимающий взгляд. Кому-то стоило бы облегчить свой лексикон.       — Мы гуляли в туристических местах, Кёнбоккун, Хондэ, Мёндон, — Сынмин смотрит на Чана, когда тот отвечает на вопрос Чанбина «где уже успел побывать» вместо Феликса, потому как тот затрудняется. — Чхонгечхон, и прочее.       — К реке Хан ходили? — оживляется Чанбин.       — До набережной не дошли, — пожимает плечами Чан. Сынмин, смотрит наклонив голову, верхняя нога нервно дергается. Темные кудри ему тоже идут.       — О, тогда нам точно надо туда сходить, — воодушевленно тараторит Чанбин. — Парк Ханган недалеко от моего дома, и там потрясающий вид на город и реку, а ещё много фургончиков со вкусной едой. Сходим как-нибудь?       — И утопим тебя в ней, чтобы так не тараторил, — встревает Сынмин, скучающе подперев кулаком щёку. Чанбин смотрит на него гневно, а тот в ответ расширяет глаза, мысленно передавая сообщение «Дебил, медленнее говори, если хочешь, чтобы тебя поняли». Со стороны слышится смешок, это Чан прячет ухмылку в кулаке и по-английски объясняет Феликсу, что произошло. Тот улыбается.       — Я согласен.       — Согласен утопить? — тут же уточняет Сынмин, не замечая надувшегося бульдога рядом.       — Нет, — смеется Феликс и машет руками, — согласен прогуляться.       — Жаль, — театрально поджимает губы Сынмин, — я думал нашел партнера, чтобы срок потом поделить на двоих.       Чанбин дуется, Феликс, смеясь, пытается его успокоить. Сынмин внимательно смотрит, как австралиец мягко накрывает своей маленькой ладонью огромную лапищу Чанбина, и даже немного умиляется. Он подсчитывает в уме, сколько времени они здесь провели, и думает, что в целом можно уже и честь знать. Всегда можно сказать, что дома рыбка не кормлена, или что устал, или что его задрало то, как Чан выжигает в нем дырки своими глазами.       Сынмин, делает глоток, ставит бокал и, широко раскрыв глаза, упирается взглядом в глаза Чана. Тот нисколько не смущается, только слегка улыбается. Если бы Сынмин не умел так хорошо контролировать лицо, то у него точно бы задергался глаз.       — Чем живешь? — тихо спрашивает Чан так, чтобы слышал только Сынмин. Хотя Феликс и Чанбин так поглощены друг другом, что вообще вокруг ничего не замечают.       — Тем, чему научился, — Сынмин не собирается тут душу раскрывать.       Спрашивать аналогичный вопрос у Чана он тоже не собирается, ибо помнит Чанбиново «Они с Феликсом не только друзья детства, но и работают вместе, просто в разных странах». А Феликс работает в продюсерской компании. Видимо, те песни, что клепал Чан в университете для студенческих выступлений, дали ему больше, чем вся учеба в университете. И чего только ерепенился тогда?       — Закончил с отличием?       Сынмин позволяет себе улыбку: о да, Чан не мог не спросить.       — Естественно.       Воспоминание накатывает теплой возбужденной волной, пуская дрожь по телу. Когда Сынмин поступил в Сеульский университет, то Чан там отучился уже два года. Возможно они бы никогда не встретились, и жили бы себе спокойно в разных аудиториях и спокойно учились, но к сожалению, оба тяготели к студенческим конкурсам и олимпиадам, где позволялось участвовать всем желающим. Сынмин желал и горел, учеба и так труда не доставляла, а проверить себя и свои знания, да еще и утереть нос старшекурсникам — это другое дело. И откуда только в нем этот азарт.       Первые три олимпиады по гуманитарным наукам он провалил. Точнее занял почетное второе место, а на первом сиял третьекурсник Бан чертов Чан. Возможно Чан хотел с ним подружиться, когда подходил после награждения со своей мягкой улыбкой и интересом в глазах, но Сынмин был настроен не так радушно. Сказал какую-то колкость про внешний вид, и попросил запомнить, что это его последнее первое место. Подружиться не получилось. Винил ли себя Сынмин в этом спустя год и годы? Возможно, но эта правда была спрятана глубоко внутри и показалась наружу лишь однажды, а потом снова была закрыта. С тех пор они только успевали обмениваться колкостями и соревноваться в олимпиадах. Сынмин брал умом, Чан — трудолюбием. Со стороны могло показаться, что они друг друга недолюбливали и всякий раз, как встречались, то искрили лучами ненависти.       Сынмин всегда утверждал, что этот Бан Чан специально его подначивает. Но если быть честным до конца, то первым начинал Сынмин, а парню оставалось лишь отбиваться. Возможно еще и это злило, что Чана, казалось, забавляла эта ситуация и он никогда обидно не обзывался и не переступал черту: Сынмин порой чувствовал себя заигравшимся щенком.       — Ты стал очень красивым, — вплетается в канву повествований тихий грудной голос. Сынмин моргает, снимая пелену прошлого с глаз, и сначала недоуменно смотрит на наклонившего влево голову Чана.       — Приму за комплимент, — хищная улыбка из арсенала улыбок активирована. Сынмин дергает ногой, невзначай касаясь чужой. Её хозяин вздрагивает.       — Это он и есть, — Чан улыбается мягко, тепло и как-то по-доброму. Так улыбается Чанбин, когда с ним происходит что-то хорошее, и напоминает этим довольного кота, пригревшегося на солнышке.       — О тебе того же сказать не могу, — он не мог без шпильки. Хотя в чем-то он не юлит. Тот Чан из прошлого в толстовках и рваных джинсах нравился ему больше, чем такой лощеный, как сейчас. Прям модель с обложки журнала.       — Я и не сомневался, — Чан почему-то не обижается, а словно даже шире улыбается. Глупый что ли? Сынмин засматривается на улыбку. Отчего то в памяти всплывает их последняя встреча, после которой он не виделись ровно до сегодня, но он силой выталкивает это воспоминание обратно. Нет, думать об этом позоре запрещено.       — Сынмин-а, — вдруг зовет Чанбин, оборачиваясь к другу, — ты говорил, что у тебя еще остались билеты на показ. Можно нам сходить?       Билеты не то что не остались, он их выкупил заранее, когда услышал от Чанбина, что Феликс увлекается модой, и решил, что молодого человека это заинтересует.       — Конечно, можно, — Сынмин улыбается Феликсу, и равнодушно бросает, — но билета всего три.       — О, я не претендую, — выставляет вперед ладони Чан. Хороший мальчик, понял, что ему не рады.       — Вот и отлично. Ближе к показу напишу Чанбину. Феликс, а ты надолго в Сеуле?       — Через две недели улетаю, — сразу грустнеет парень, и Чанбин тоже немного грустнеет.       — Что ж, надеюсь, мы еще увидимся, — прикусывает язык, чтобы не продолжить «надеюсь, без твоего напыщенного друга». — Было приятно провести время с вами.       Сынмин поднимается: вино допито, еда съедена. Формальности соблюдены, договор выполнен. Чанбин смотрит на него с жалостью, мол останься ещё на чуть-чуть.       — О, уже уходишь? — расстраивается Феликс, наверное думает, что Сынмин заберет с собой Чанбина. Но нет, Чанбин ему сегодня нафиг не сдался, пусть дальше тут сидит и слюни пускает, а Сынмину пора домой баиньки. Правда он понимает, что баиньки ему сегодня не светит, будет ворочаться всю ночь и вспоминать, вспоминать, вспоминать.       — Да, завтра рано на работу, — стандартно, но работает.       — Могу подвезти, — вступает Чан. Сынмин смотрит на него немного яростно «прижми.свой.зад.к.стулу.».       — Спасибо, откажусь.       Он быстро прощается обнимашками с Феликсом — парень правда приятный, забавный, активный, — кивает Чану, и перед тем, как попрощаться с Чанбином, подходит к нему ближе и шепчет на ухо:       — Феликс круче тебя. Тебе надо постараться.       И хохотнув от вытянувшегося лица друга, спокойной, но твердой походкой уходит. И спиной чувствует взгляд, что сверлит прям до костей.

===

      Бан Чан тоже не сразу согласился на встречу в ресторане с незнакомыми людьми, но Феликс его так упрашивал, что отказать было невозможно. Он шел туда с намерением познакомиться с «другом по переписке» и быстро свалить, как представиться ситуация, и он будет уверен, что Феликса можно будет оставить с Чанбином.       И он точно не ожидал увидеть рядом с «другом по переписке» Ким Сынмина. Чана словно лицом в котел с кипятком окунули. Феликс рядом суетился, нервничал и рвал салфетки; Чан был готов последовать его примеру.       Для начала он моргнул, но образ не рассеялся. Выглядел Ким Сынмин потрясающе. Он еще и в университете привлекал своей вроде обычной, но в тоже время загадочной красотой. А сейчас точно цветок розы раскрылся в полной мере. Ему шла эта коричнево-золотистая рубашка и темные брюки.       Сердце ёкнуло, когда их взгляды пересеклись, и оба осознали, что помнят друг друга. Чан следил за ним неотрывно всё то время, что они шли до стола.       Подарок ли судьбы эта встреча или наказание? Изначально склонившийся к наказанию, под конец ужина Чан думал, что это подарок.       Он был бы и рад не смотреть на Сынмина, но, во-первых, они сидели друг напротив друга, а, во-вторых, он всё же был красивым. И сучье выражение на лице его нисколько не портило.       Чан наслаждался, осматривая парня, и прогнал перед глазами все воспоминания. Их первую встречу, где он шел поздравить первокурсника со вторым местом — он стал часто его встречать на олимпиадах и это было похвально, а получил в ответ колкость и угрозу, что это его, Чана, последнее первое место.       Угрозу он привел в действие, и Чан не то, чтобы злился на это, ему было забавно. Да и он не мог не оценить рвение и целеустремленность к победе. Стычки стали чаще: Сынмин всегда начинал первым и заводил Чана. Тот сроду столько остроумных подъебов никогда никому не делал: спасибо Сынмину, теперь научился.       Минхо — лучший друг Чана с университета, — считал Сынмина сукой. Не только потому, что тот Чана третировал, но что и в целом от его фигуры исходил такой вайб.       Чан же был не согласен, потому что он видел каким может быть Ким Сынмин с другими людьми. Как он улыбался, заливисто смеялся в полный рот, радовался каким-то моментам и прыгал от счастья, как щенок. Но стоило в его зоне видимости появиться Чану, как это всё исчезало, как капли дождя в сухой земле.       Возможно, можно было сказать, что Чан в какой-то момент даже потеплел и... влюбился? По крайней мере он написал две песни, посвященные Ким Сынмину. Одну из них на ближайшем фестивале спел их местный студенческий певец, посвятив песню объекту безответной любви. Шутка ли судьбы, что этим объектом тоже оказался Ким Сынмин. Чан, проглазевший всё выступление на вытянувшееся лицо Сынмина, не знал смеяться или плакать от шока на чужом лице, когда его имя произнесли со сцены.       Сынмин тогда сказал этому певцу, что песня — говно, и встречаться он с ним не будет.       Чан еще никогда не был так окрылен критикой своего произведения. Да и с высоты своего опыта, сейчас он согласен с Сынмином, — песня правда дерьмовая. Но он всё ещё хранил её. В самом темном уголке своего ноутбука.       Когда нога Сынмина его случайно коснулась (случайно ли?), Чан вздрогнул и чуть было не поддался вперед, чтобы почувствовать касание вновь.       Несмотря на показную невозмутимость, Чан чувствовал, как неловко его соседу напротив, и, ему тоже было неловко. Неловко заводить разговор, неловко говорить, что Сынмин красивый (это вообще само по себе слетело с губ), неловко смотреть на открытую шею.       Он посмеялся внутри, когда Сынмин яростно отказался от предложения подвезти до дома. Чан не то чтобы надеялся, что тот согласится, ну, может, самую малость. Но нет, не согласился. И гордо ушел, провожаемый чановским взглядом. В эту встречу он хотя бы видел, как Ким Сынмин от него ушел.       Чан посидел еще немного, разбавив влюбленный флёр двух парней забавными разговорами, а потом, почувствовав, что его присутствие становится лишним, тоже откланялся. Будем надеяться, что обоим хватит слов для того, чтобы объясниться. Если что есть переводчик. Или другие невербальные способы.       Дома Чан откопал на ноутбуке папку со старыми песнями и переслушал. Как-то стыдно немного вот так к 29 годами сидеть и слушать сопливые песни юности. Которые к тому же, еще и сам сочинил. Попахивает дешевой мелодрамой.       Засыпает он тревожным и немного волнительным сном, раздумывая сможет ли еще раз увидеть Ким Сынмина за эти две недели, или тот снова от него убежит.

===

      Встреча, о которой мечтал Чан, произошла совсем случайно и незапланированно.       Чанбин завалился к Сынмину после трудного рабочего дня — они решили вместе провести этот вечер пятницы, потому что Сынмин всегда рад, а Чанбин свободен — Феликс встречался с Чаном.       Они накупили закусок, легкого пива и уселись смотреть бейсбольный матч, скатываясь периодически в разговоры. Сынмин, конечно, спросил про Феликса и получил тираду минут на тридцать о том, как Чанбину нравится парень, где они успели погулять, что посмотреть.       — Чанбин, а рассказ про постель когда уже будет? — прерывает его Сынмин, запихивая кукурузную палочку в рот. Вся эта любовная лабуда, конечно, дико интересна, но уши уже вянут.       — Какая постель? — сбитый с толку Чанбин не понимает, откуда взялась постель в разговоре про посещение ярмарки.       — Ну та, где вы потрахались, — буднично поясняет Сынмин, а Чанбин с диким криком подлетает и почему-то краснеет. Конечно, этот бугай с алыми щеками выглядит очень забавно.       — С ума сошел! Какое потрахались?!       — Занялись любовью?       — Ким Сынмин!       И Сынмин, наконец, смотрит нормально на друга, не просто кидает взгляд, а прям смотрит своим долгим пронизывающим взглядом, от которого кровь в жилах стынет.       — Ещё скажи, что вы не целовались.       Чанбин молчит, а Сынмин понимает, что не целовались.       — Черт, знал бы, что ты такой тюфяк, то отбил бы у тебя Феликса еще на той встрече. Ты просто феерический долбоящер.       — Эй! Просто как-то не было момента подходящего, — Чанбин чешет в затылке. — Да и не знаю. Спугнуть боюсь.       — Лицом же не отпугнул, значит и остальное все ок будет.       Порой Со Чанбину хотелось очень вмазать своему лучшему другу просто за то, что тот существует. Такой охуенный.       — В общем, — продолжает Сынмин, — если до конца недели не поцелуешь, то пойду отбивать.       — Он не в твоем вкусе, — зло произносит Чанбин.       Он знает, что Сынмин его специально разводит, а он ведется, как школьница, но ничего не может с собой поделать.       — Откуда ты знаешь, какой у меня вкус?       — Оттуда, что мы с тобой в молодое время обили пороги многих клубов. В твоем вкусе скорее Чан.       Сынмин так и замирает с недонесённой до рта кукурузной палочкой. А Чанбин, изначально не имевший в виду ничего такого, вдруг хитро щурится, поняв, что попал в какое-то больное место. И ведь они тогда так и не поговорили, откуда Сынмин знает друга его «друга по переписке». Пока Чанбин обдумывает это, он понимает и еще кое-то.       — Чан скорее совсем не в моем вкусе, — отвечает Сынмин, съедая палочку с особой жестокостью.       — Ага, — хитро улыбается Чанбин. — А Джебом, а Хосок? — перечисляет он бывших парней Сынмина. — Да все прям как под копирку. Чан очень вписывается в этот ряд.       Сынмин сжимает зубы, он не собирается говорить Чанбину, что Чан вообще-то этот ряд начал. Но другу, пусть и лучшему, не стоит это знать.       — И да, откуда ты вообще его знаешь? — спрашивает Чанбин как бы между прочим, но следит внимательно за лицом Сынмина, который довольно долго обдумывает ответ.       — Мы вместе учились какое-то время. И друзьями нас назвать было нельзя. Это всё, что я могу сказать.       Чанбин понимает, что есть какая-то история, ощетинившимся затылком чувствует, но молчит. Сынмин бездумно смотрит в телевизор, из него словно резко выкачали все эмоции.       — Пойдем прогуляемся? — вдруг предлагает Чанбин.       — Время час ночи! — ужасается Сынмин.       — Да ладно тебе. Вспомним молодость.       Будучи студентами, они часто гуляли ночью, когда нет людей, когда тихо и спокойно, когда наслаждаешься прогулкой и приводишь мысли в порядок.       Сынмин всё же соглашается. Натягивает любимые джинсы, сверху на голое тело напяливает любимую черную худи с надписью «ты не мой соулмейт». Она довольно старая и потрепанная, но очень дорога Сынмину, в ней ему комфортно, а ещё она достаточно теплая, чтобы не замёрзнуть ночью.       Они выдвигаются не спеша к парку Ханган, чтобы потом перейти к набережной. Разговаривают обо всём на свете и почти не препираются. Чанбин вообще хороший друг, умеющий слушать и слышать, и поддержать в любой ситуации, даже если ему самому плохо.       А вот Сынмин такими качествами похвастаться не может, хотя и старается.       В редкие моменты молчания, когда оба переводят дух, Сынмин думает о Чане и типажах. Чанбин прав, его бывшие похожи. И похожи они на одного человека. Какова вероятность того, что друг догадался о личности первого человека, с которого этот типаж начался?       Чанбин не глупый; да возможно медленный, но не глупый.       Черт, опять Чан. А ведь после того ужина Сынмин буквально заставил сам себя забыть тот вечер, как страшный сон. Не думать, не вспоминать, не мечтать.       Но это настырное лощеное лицо так и встает перед глазами и дразнит до закипания крови. Хотел бы Сынмин его ещё раз увидеть? Нет, точно нет.       А сердце дважды пропускает удар. Хотел бы.       — Блин, наше место занято, — грустно ноет Чанбин, когда они проходят парк и подходят к набережной. Их любимая скамейка у моста занята двумя темными фигурами.       — Пойдем на другую, — пожимает плечами Сынмин. Они идут ко второй скамейке, но Чанбин все время дырявит фигуры подозрительным взглядом, а когда подходят ближе, то различают и голоса.       Сынмин различает тихий, просвистывающий, бархатный, со смешинками в каждом слове и такой обволакивающий, как теплое одеяло.       Чанбин различает глубокий, низкий, грудной голос, совсем как тот, которым были записаны вечерние ежедневные сообщения.       — Феликс? — громко произносит Чанбин, останавливаясь у скамейки. У одной из темных фигур, что оборачивается, светлые волосы.       — Чанбин? — звучит одновременно и настороженно, и радостно.       И пока двое друзей по переписке бегут навстречу друг другу с «какая неожиданная встреча», Сынмин обдумывает: действительно ли она неожиданная или это мистер «любил черное и буду любить» все рассчитал и подстроил.       Но Феликс, как и сам Чанбин, выглядит очень удивленным. Нет, из Чанбина плохой актер — это правда случайность.       — Сынмин, привет, — машет ему Феликс и получает в ответ кивок и улыбку.       Сынмин старается не смотреть на вторую фигуру, которая подходит ближе. Он встает вполоборота и скрещивает руки на груди. По голосу он и так понял, кто это.       — А мы с Чаном решили прогуляться. Мне так понравился парк в прошлый раз, что захотел сюда прийти ночью!       Чан и Чанбин обмениваются кивками. Сынмин здороваться не собирается, хотя ему тоже кивнули. Косым взглядом он оценивает, подмечая, что сейчас Чан одет так, каким он его помнит: объемная худи темного цвета и в тон темные джинсы. Волосы растрепанным речным ветром. Ни следа лоска на лице.       — Тут рядом есть кафе круглосуточное, можем туда зайти и погреться, — Сынмин чертыхается, когда слышит от Чанбина предложение. Совсем с ума сошел!       Феликс естественно соглашается. Как и Чан.       А у Сынмина нет выбора. Одного бы он еще убил и закопал. А вот троих сразу будет проблематично.       Чтобы не остаться наедине с Чаном, он оттесняет Чанбина и вовлекает Феликса в разговор о моде, показах и предстоящем вечере, на который у него есть билеты. Чанбин недоволен. Но, знаете ли, Сынмин тоже недоволен. Они квиты.       До кафе идти минут десять. Они иногда его посещали, когда были моложе. Внутри никого нет и им разрешает выбрать любой столик. Берут в самом углу с одним диваном и двумя стульями. Сынмин лезет на диван, скидывая обувь, и одну ногу поджимает под себя, вторую ставит перпендикулярно. И сразу закрывается меню.       Конечно, Чан сядет напротив, чтобы не разлучать голубков. Сынмин дышит через нос, выдыхает через рот, и просит неба сил, чтобы пережить эту ночь.       Небо его не слушает.

×××××

      Ночная прогулка была идеей Феликса, которую Чан поддержал, так как в последний раз гулял ночью в университетские времена. До парка они шли долго, устали и приземлились на скамейку.       До прихода Чанбина и Сынмина они просидели там минут двадцать, разговаривая об Австралии, Корее, работе и многих других вещах.       Встретить здесь ребят было внезапно, а для Чана ещё и подарок свыше, когда он увидел, кто стоит за спиной Чанбина. Если это не судьба, то что такое судьба?       Идея с кафе кажется хорошей, потому что они действительно подмерзли немного, пока сидели. Чан наивно полагает, что у него сейчас появится шанс поговорить с Сынмином, но тот виртуозно захватывает внимание Феликса, скидывая Чанбина на Чана.       Чан восхищен этим коварством и всю дорогу пялится в темный затылок с глупой улыбкой.       Когда Сынмин запрыгивает на диван, то Чан садится на стул напротив не потому что хочет, чтобы Феликс и Чанбин сидели вместе, а потому что он сам хочет сидеть напротив Сынмина.       Если у него вновь есть шанс, то он хочет им насладиться сполна.       Сынмин отгораживается меню и изучает его недолго, затем нехотя отдает официантке и просит рамен. Он скучающе смотрит на сидящего рядом Феликса и вяло отвечает на вопросы. На соседа напротив не смотрит.       Чан заказывает суп, тоже отдает меню и поворачивает голову, взглядом сразу натыкаясь на вышитую фразу «Ты не мой соулмейт» на худи Сынмина. Когда они стояли на набережной, то слова были прикрыты скрещенными руками, да и темно, а сейчас он видит её воочию, и в горле пересыхает.       Перед глазами лихорадочно меняются картинки прошлого, где он в этой худи приходит на вечеринку по случаю окончания года и своего выпуска. Чан не хотел идти, но Минхо его вытащил на пинках. Он слонялся по чужому дому без дела, разглядывая пьяных и полупьяных студентов, сам попивая лишь воду и таская закуски с общего стола. Чан думал уйти через полчаса, посветив своим лицом для вида и успокоения души Минхо, пока не наткнулся на Ким Сынмина. Буквально налетел на него, когда пытался обогнуть других трясущихся под музыку студентов. Сынмин был очень красивым, раскрасневшимся, соблазнительным и определено точно был пьян. Не так в доску, как большинство здесь присутствующих, но достаточно, чтобы быть расслабленным и мягким.       Чан не помнит, как они заперлись в чьей-то комнате, и как вообще получилось то, что получилось. Возможно потому, что Сынмин был пьян, а у Чана был гормональный взрыв, вызванный полугодовым воздержанием в угоду учебе. Но зато помнит, отчетливо помнит, как Сынмин, сидя на его бедрах, стягивал с него эту чертову худи, в которой сидит сейчас, как самый невинный ангел на свете. Помнит горячие губы на своей шее, помнит теплые руки, шарящие под ширинкой джинс, помнит горящий страстью взгляд. Такого пылкого Сынмина он не видел ни разу, и это очень подкупало. Всё закончилось совместной дрочкой, но до искр из глаз и лихорадочно бьющегося сердца. Если прикрыть глаза, то Чан очень явственно вспомнит исступленный громкий стон Сынмина в изгиб его шеи при одновременном оргазме.       Чан вздрагивает, открывает глаза, мурашки бегают по его телу от воспоминаний, и упирается взглядом в лицо Сынмина, тот обращает на него внимание не скоро. А когда обращает, то вопросительно выгибает бровь; Чан переводит взгляд вниз на фразу «ты не мой соулмейт», затем вновь на Сынмина. Но тот не понимает.       — Почему ты на меня так смотришь? — спрашивает, наконец, Сынмин, ежась. Чан чувствует, как настает его время для игр. Оторваться за всё студенческое время.       — Потому что ты сидишь в моей худи.       По быстрому взгляду вниз на худи и расширившихся в ужасе глаз, Чан понимает, что не прогадал. Феликс и Чанбин затихают, переводя взгляд на парней. Чан очень надеется, что они не будут вмешиваться, потому что ему очень хочется позубоскалить и сполна насладиться победой.       — С чего ты взял, что она твоя? — Сынмин быстро приходит в себя, хмыкает и нервно ведет плечом.       — У нее есть пятно в виде пикачу на капюшоне снизу? — спрашивает Чан. Сынмин не отвечает и даже не смотрит туда, знает, что есть. И Чан знает, что оно есть. — Это Минхо мне поставил, когда какой-то кислотой выжигал себе ногти.       Чан упивается победой, глядя в растерянные глаза напротив. Господи, как же хорошо. Вот этого чувства он ждал практически всю учебу в университете и вот такого растерянного взгляда. Мечты сбываются. Спасибо, судьба.       — Откуда я знал, что она твоя. Там много разных вещей валялось, — Сынмин не сдается, но выдает себя с головой — понимает, о каком вечере идет речь, и где он мог её взять. Значит помнит, это хороший знак.       — Ты не мог не знать. Ведь это ты её с меня снял, — контрольная фраза, после которой невидимый рефери бьёт в гонг, ознаменовав конец боя и признавая выигрыш Бан Чана.       Чем яростнее становится взгляд Сынмина, тем шире улыбка Чана. Неужели он впервые обыграл Ким матьего Сынмина. Как приятно чувство победы, разливающееся теплым чаем по венам. Оно несравнимо с тем оргазмом, но такое же чертовски приятное.       — Вы спали? — вмешивается в их разговор Чанбин, присматриваясь то к одному, то ко второму. Больше ко второму, конечно, друг всё же, и то, какую метаморфозу он видит на его лице, ему совсем не нравится. А еще не нравится, что Ким Сынмин ему солгал.       — Было однажды, — сжав зубы, признается Сынмин, потому что Чан не намерен говорить это первым.       Он вообще ничего не намерен, кроме того, как снять свою худи, прижать чужое тело к горизонтальной поверхности и довести дело до конца, не размениваясь только на взаимную дрочку. Этого уже ему будет мало.       — О, теперь понятно, почему вам так неловко, — тянет Феликс, которому тоже становится неловко. Он прямо видит, как искрит воздух между его хёном и другом будем-надеяться-в-будущем его парня.       Будь Чан чуть ближе, то Сынмин обязательно бы ударил его по ухмыляющемуся лицу, но он может лишь беспомощно смотреть и сжимать кулаки.       — Кажется, нам пора, — произносит Чанбин, выкладывая деньги на стол.       Он, как хороший друг, понимает, что сейчас лучше увести Сынмина подальше, туда, где он сможет дать выход своей ярости или слезам. Феликс кивает немного разочарованно, но в целом согласен, что лучше развести эти две черные дыры в стороны, пока не случился взрыв вселенского масштаба.       Чана так и подмывает попросить свою вещь назад, но он прикусывает язык чуть ли не до крови. Нет, это будет слишком низко, это не твой метод, Бан Чан. Он смотрит очень внимательно, как Чанбин помогает Сынмину выбраться из-за стола, жадно считывая эмоции с лица последнего.       — Можно? — вдруг спрашивает Сынмин у Чанбина, указывая на его черную толстовку. Тот кивает.       И в следующее мгновение поворачивается к ребятам спиной и одним махом снимает с себя худи, являя ошарашенным Чану и Феликсу обнаженную спину. Хорошо, что в кафе кроме их полуночников больше никого нет, а кассир отошла в подсобные помещения. Чан жадно впивается взглядом в идеальную, пропорциональную красивую спину, завороженно смотрит, как двигаются лопатки, как бархатно выглядит кожа под затемненным светом кафе. Грубая резинка черных джинс плотно сидит на талии. Очень хочется целовать.       Счастье длится недолго, так как Сынмин быстро накидывает сверху толстовку Чанбина, застегивает молнию под самое горло и накидывает капюшон. Сам Чанбин остается в черной футболке.       — Извини, что не вернул вовремя, — бесцветно бросает Сынмин, буквально вручает Чану в руки его худи, и молчаливо уходит, вынуждая Чанбина последовать за ним.       — Хорошего вечера, пока, — неловко говорит тот, чуть кланяясь. Феликс и Чан кивают и смотрят им вслед долгую молчаливую минуту, пока они не скрываются из виду.       — Если из-за тебя у меня возникнут проблемы с Чанбином, я тебя убью, — избегая смотреть другу в глаза, твердо произносит Феликс.       И Чан вдруг понимает, что мир не крутится вокруг него, и что вообще-то Феликсу очень нравится Чанбин, и с его, чановой, стороны было очень подло сейчас так поступить с лучшим другом будем-надеяться-будущего парня Феликса. Но это колющее желание стереть эту сучью маску с лица Сынмина было слишком огромным, слишком затмило разум.       — Это больше не повторится. Прости, перегнул.       Феликс кивает, ковыряясь палочками в тарелке. Оказывается за всеми воспоминаниям их перепалками Чан не заметил, как им принесли еду; он тоскливо смотрит на нетронутый рамён Сынмина.       — А теперь ешь, и будь добр, расскажи, как тебя угораздило переспать с лучшим другом моего будем-надеяться-будущего парня!

++++

      Большую часть дороги друзья идут молча. Чанбин на шаг позади, чтобы в случае чего поддержать, если друг запутается в ногах и свалится в сточную лужу. Сынмин летит, не разбирая дороги, шоркается кроссовками о бордюры, пинает попадающийся под ноги мусор. Его шатает от злости, гнева и гремучей смеси обиды, стыда и разочарования. Хотя стоит ему обижаться на себя, дурака! Так нелепо попасться!       — Сынмин, — тихо зовет его Чанбин, когда они стоят у светофора, чтобы перейти дорогу к дому. Сынмин вроде бы остыл под попутным ветром и теперь можно спрашивать, — расскажешь?       — Да мы переспали в универе, — чеканит Сынмин, нервно постукивая кроссовком, — если взаимную дрочку можно засчитать за «переспали», и больше после этого не виделись.       — Почему я об этом не знаю? — хмурится Чанбин.       — Потому что ты перевелся сразу после, — Сынмин смотрит в облачное темное небо, его волосы красиво развевает ветер; он сейчас настолько напоминает Чанбину того прошлого, университетского Ким Сынмина, когда его сучья личность еще не была до конца оформлена, что хочется сжать друга в объятиях. Сынмин меж тем продолжает:       — У Чана был выпускной год. Собственно на вечеринке по случае выпуска это и случилось. Не помню, как меня туда занесло, — загорается нужный свет, они переходят дорогу, и только тогда Сынмин продолжает, — но помню, что пил. Помню, как мы столкнулись, а дальше только, — он замолкает и вырисовывает какие-то узоры ладонью в воздухе, — ну ты понял. Он выпустился, мне еще учиться два года, и ты как раз перевёлся.       Чанбин молча осмысливает информацию, вспоминая, как сразу сдружился с новым одногруппником, ставшим ему теперь чуть ли не братом.       — Ты говоришь, что была только дрочка, но от вас с первой встречи так искрит, словно вы протрахались целый месяц где-нибудь на Чеджу, — у Чанбина не сходится паззл, по его мнению просто потереться членами недостойно таких переживаний.       — У нас были достаточно, — Сынмин подбирает слово, — яркие… да яркие отношения. Мы друг друга, наверное, можно сказать недолюбливали.       Можно ли считать взаимные оскорбления, подъебы и подначки простым «недолюбливали»?       — Ага, — только и отвечает Чанбин. — Почему ты мне не сказал это еще в первый раз?       — Не знал, что эта информация пригодится. Да и знаешь, как-то не хочется говорить лучшему другу, что когда- то дрочил лучшему другу его будущего парня, — огрызается Сынмин, передергивая плечами. Чанбин поднимает руки, отступая.       — Ладно.Что с худи?       Сынмин молчит. Нет, вот это дерьмо он не собирается признавать.       — Только не надо вот эту херню, что случайно взял. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать — ты ничего не делаешь случайно.       — Да, — спустя долгое ожидание, отвечает Сынмин после короткого боя с собой, — я взял её специально. Знал, что больше не увидимся. И мне она больше идет.       После признания становится как будто легче немного; знал бы, что так будет, сразу же исповедовался бы, а не шел через половину района с грузом на шее. Пусть он и не чувствует себя морально уничтоженным и растоптанным, но ему очень неприятно, словно Чан вскрыл очень важный секрет, который Сынмин берег за семью печатями. И что теперь? Остался без любимой худи и половины сердца. Если оно вообще когда-то у него было.       Они подходят к дому, Сынмин в первые за их прогулку поворачивается к Чанбину лицом и смотрит прямо. Ярости в них больше нет.       — Я думаю, что нам вчетвером не стоит больше встречаться. Да и втроем лучше не стоит, чтобы вам не было со мной неловко. Я думаю, Джисон всегда будет рад тебе помочь, если понадобится страховка на вечер.       — Думать меньше не пробовал? — теперь язвит Чанбин. Он злится на Сынмина и на себя. На себя, потому что тоже об этом думал, на Сынмина — потому что тот озвучил это вслух. И как только он это сделал, то эта идея стала такой грязной и душноватой, что от нее теперь точно стоило отказаться.       — Понятно, что на двойные свидания я тебя больше не потащу. Еще переспите раньше нас, — последнюю фразу он бормочет под нос, но Сынмин всё равно ее слышит, но вида не подает, — но и отказываться от тебя, как от друга, не собираюсь. Мы обсудим это с Феликсом и подумаем, как лучше решить ситуацию.       — Лучше так, как я предложил. У вас не так много времени осталось до его отлета, чтобы размениваться на нас.       Напоминание о скором отъезде Феликса вынуждает Чанбина поморщиться; он старается думать об этом реже, чтобы не испортить себе те радостные деньки, что у него остались.       — Хорошо, мы подумаем.       И прежде, чем отпустить друга домой, Чанбин (уже порядком замерзший) подходит и обнимает его очень крепко. Сынмин вздрагивает, но не отстраняется, а приближается ближе и носом утыкается в плечо. Эта поддержка сейчас всё, что у него есть, так как нервная система немного сбоит и ей надо время, чтобы перезагрузиться.       — Проговорю на всякий случай, — шепчет ему на ухо Чанбин, — если что я не считаю ваш... твой поступок чем-то грязным, плохим и вообще чем-то, что нужно осуждать. Если тебе было хорошо, то мне этого хватит, чтобы не пойти бить морды прямо сейчас.       — Мне было хорошо, — отзывается Сынмин.       Они стоят так еще некоторое время, пока Чанбин не отстраняется, чтобы посмотреть другу в глаза на предмет слез. Но Сынмин не плачет, он вообще редко плачет, для этого его надо очень сильно задеть. Сынмин отдаёт другу толстовку и заходит в подъезд, чтобы вдоволь нареветься уже в квартире.

+++

      Черная худи с надписью «Ты не мой соулмейт» лежит на диване и то и дело примагничивает к себе взгляд. Стыдно признать, но по приезде домой тем вечером, Чан обнюхал чуть ли не каждый сантиметр вещи. Она пахла Сынмином, она была на Сынмине, она касалась Сынмина. У Чана мозг подтекает так, словно ему четырнадцать.       Он вспоминает, что проснувшись тогда в чужом доме, рядом он не обнаружил не только Сынмина, но и свою худи, посчитав, что её взял кто-то из гостей. Где её искать? Да и его больше тогда заботило отсутствие Сынмина. С того раза и до той встречи в ресторане они больше не виделись.       «Ты не мой соулмейт». Фраза выжигает сетчатку глаз. Память услужливо подкидывает воспоминание пятилетней давности, когда Чан снова вступает с заведомо проигрышную перепалку с Сынмином, а тот едко комментирует эту фразу, добавляя что-то вроде «упаси боже, быть твоим соулмейтом». Наверное, именно тогда Чан на долю секунды допустил себе обдумать мысль, что он был бы не против, чтобы Сынмин им стал.       На телефон приходит сообщение от Феликса.       «Чанбин передал, что Сынмин попросил больше не звать его на совместные посиделки.»       — Бежим, значит, Ким Сынмин. Стратегия — во! — он показывает пустоте большой палец и почему-то злится. Потому что стратегия отвратительная, и идет вразрез с его желаниями сейчас. Хочется на кого-то наорать.       Например, на себя. Слишком заигрался и перегнул палку, и теперь ищи свищи этот ветер в поле. Из плюсов — вернулась любимая вещь. Правда она ему маловата слегка — раздобрел в плечах, только если набить ватой, зашить и использовать, как подушку для ночных обниманий. Ведь вряд ли Чану светит когда-нибудь не то что обнять Сынмина — встретить!       Он вспоминает, как сам и через Минхо искал Сынмина после той ночи, спрашивал его одногруппников, студентов с общаги, но он исчез, испарился, словно и не было его вовсе. Даже телефон не смог добыть. От той ночи у него остался лишь маленький засос на затылке, и то он его сам увидеть не мог — Минхо сказал.       А потом началась взрослая жизнь, и о своих юношеских страданиях пришлось забыть. Видимо, сейчас ему снова придется зарыться в работу, чтобы всё это забыть.

===

      Реветь под плейлист грустных песен — идея плохая, потому что мелодия словно насос выкачивает из тебя больше слёз, чем ты мог бы себе позволить выплакать. Сынмин ходит на работу в очках, чтобы не светить опухшим лицом.       За сутки до показа он шлет напоминалку Чанбину и пишет место. В конце приписывает «оденься нормально, а не как мафиози из нулевых. Не посрами Феликса». Чанбин отправляет ему гневный поросячий смайл.       Впрочем угроза имеет эффект, так как друг одет, можно сказать, элегантно и просто для своего вкуса. Сынмин даже хочет сделать комплимент, но после слов Феликса «Я ему помог», комплимент делает уже Феликсу. Действительно, как он мог подумать, что Чанбин справится с этой задачей самостоятельно.       Показ идет довольно долго, они даже остаются на вечеринку. Сынмин, переживающий за неловкость между ним и Феликсом, выдыхает спокойно, потому что австралиец настроен доброжелательно и светится ярким солнышком. Возможно Чан не рассказал ему всего. Это и хорошо.       На вечеринке оказывается Хосок — бывший Сынмина, который увивается за ним ужом, но получает раз за разом отказ. На самом деле у Хосока уже есть Чангюн, и все эти подкаты чисто их межличностная шутка, и возможность Сынмина попрактиковаться в остроумии.       Феликс, заметивший, как какой-то лопоухий бугай обхаживает Сынмина, даже захотел защитить, но Чанбин его оттащил мягко за локоть, пояснив ситуацию, и рассмеялся от забавного выражения лица «друга по переписке».       — Он похож на Чана, — вдруг задумчиво говорит Феликс, — только уши, конечно не такие большие, да и вообще. Но в целом, — он описывает руками силуэт в воздухе.       Чанбин прочищает горло.       — Похож, да, — соглашается всё же.       — Я, кстати, написал ему, что больше не будем встречаться вчетвером, — Чанбин выжидающе ждет, — мне показалось, он расстроился.       — Не думаю, что нам стоит туда лезть, — мягко, как кот по травке, отвечает Чанбин, и Феликс согласно кивает. — У Сынмина непростой характер.       Разговор затухает, а они присоединяются к танцующим, чтобы провести остаток вечера хорошо. Правда, у Чанбина не получается остаться до самого конца: ему звонят с работы и с диким криками «нам пизда», вызывают к себе. Жизнь работника служб чрезвычайных ситуаций полна чрезвычайных ситуаций. Чанбин чертыхается и планирует сначала подбросить Феликса, а потом поехать на работу, но Сынмин отпускает его с божьей милостью, пообещав, что приглядит.       У Феликса очень грустные глаза, но он согласен с Сынмином, и не хочет нагружать парня заботой о себе. Чанбин же думает целую минуту: можно ли доверить Сынмину Феликса? Он недавно вообще его отбить хотел! Но всё же сдается, поддается порыву и целует австралийца в светлую макушку и убегает так стремительно, словно он Человек-паук и ему всего-то и надо сорвать костюм и выпрыгнуть в окно. Феликс остается с Сынмином до самого конца и даже немного помогает с уборкой, распределением вещей и прочей организаторской чепухой. Освобождаются они ближе к часу ночи, когда только вызывать такси, что Сынмин и планирует делать, когда они стоят в фойе.       — О, не нужно, — по-кошачьи улыбаясь, говорит Феликс, — я попросил Чана меня забрать.       Сынмин вздрагивает и кривит губы.       — В час ночи?       — Он редко ложится спать раньше двух. Написал, что заберет, — Феликс даже переписку суёт Сынмину под нос, чтобы тот убедился. Сынмин быстро пробегает взглядом по строчкам, и зацикливается на кружочке с фото Чана, сделанное похоже еще в студенческий период. Светлые кудряшки.       — Хорошо. Тогда посажу тебя и вызову себе.       Сынмин нервничает. На самом деле он бы уже уехал, чтобы не встречаться снова с Бан Чаном, но Чанбин его не простит, узнав, что его друг оставил этого крошку-енота одного, а сам умотал домой.       Пока они ждут Феликс ненавязчиво отвлекает Сынмина разговорами, но тот всё равно нервничает и взволнованно поглядывает на дверь. Чан скорее всего напишет другу, что приехал, и Сынмин проводит его за дверь и останется тут стоять, чтобы не встречаться с водителем. План, кажется шикарным. Но червячок в душе предлагает другой вариант, всё-таки дойти и глянуть. Один раз. Ничего же не будет.       — О, приехал, — Феликсу приходит сообщение на телефон, — пойдем.       Сынмин осторожно выходит вслед за Феликсом и тянет руки, чтобы обнять, но тот то ли специально, то ли точно специально уворачивается, не давая возможности попрощаться, и радостно бежит к темной легковой машине.       — Чан-хён, привет еще раз, — переваливается через открытое пассажирское окно и здоровается. Благодаря ветру до Сынмина доносится отдельные звуки мягкого голоса. Он ежится. Скорее всего не от ветра.       — О, точно. Сынмин, давай мы тебя подбросим? — Феликс высовывается обратно.       Сынмин спускается на одну ступеньку, чтобы быть ближе и не орать на весь квартал.       — Не стоит. Езжайте, я подожду такси.       Феликс куксится, а у Сынмина сначала сердце ухает в пятки, а потом стучится сильно-сильно, когда открывается дверь водительской стороны и показывается лохматый, уставший Чан. Он облокачивается о крышу и смотрит прямо на Сынмина. Сердце пропускает удар.       — Не дури, Сынмин. Сейчас не так много машин. Замерзнешь, пока будешь ждать.       — Зайду внутрь, — так просто он не дастся. Он молит Феликса сесть уже в эту чертову машину с этим чертовым водителем и укатить в чертов закат, и перестать приносить ему страдания. Потому что у него сил осталось лишь на еще одну преграду.       — Или можно доехать с удобством. Я не буду кусаться.       — Он добрый, — согласно кивает головой Феликс, у Сынмина аж зубы сводит от количества эмоций. Будь он фарворовой куклой, то его лицо бы уже треснуло от усердия держать всё в себе.       Преграда сломлена, он кивает, сдаваясь. И просит мысленно своё сердце не скакать так радостно. Глупое, господи!       У Чана в машине пахнет… Чаном и какими-то травами. Сынмин естественно садится позади, уступая Феликсу переднее место. Он называет свой адрес, и Чан говорит, что сначала отвезут Феликса, а потом его.       — Ты дальше, — просто говорит он, а у Сынмина ощущение, что перед ним сейчас захлопнули дверь в метко расставленную ловушку. Его дом действительно дальше, но, черт.       Выйти вместе с Феликсом и дойти пешком? Потому что оставаться наедине с человеком, кто одним взглядом внутренности переворачивает, не хочется совсем. Во время пути Сынмин не разговаривает, предпочитая слушать восхищённую речь Феликса о показе и комментарии Чана по этому поводу.       Доезжают они как-то слишком быстро, а у Сынмина не готов план. Феликс прощается, благодарит Сынмина за билеты, а тот было тянется к ручке, чтобы открыть и выйти, но:       — А ты куда? — Чан видит его маневр в зеркале заднего вида, и Сынмин, как пойманная мышь, быстро возвращается обратно и отвечает сердитым взглядом.       Они дожидаются, когда Феликс скроется за дверью подъезда, и мягко трогаются с места.       Чан молчит, Сынмин молчит. Музыка играет. Напряженность не то, что чувствуется, она буквально давит со всех сторон, но почему-то молчать комфортно, хоть и колено нервно подрагивает.       Машина останавливается на светофоре, музыка резко перестает играть, создавая в машине липкий микроклимат. Красный цвет бликует на черных волосах Чана, и прежде чем подумать (слишком часто он перестает думать), у Сынмина вырывается вопрос:       — Почему ты больше не красишься?       Чан удивленно смотрит на него через зеркало, сначала фокусируя взгляд на своих волосах. Сынмин даёт себе мысленно по лбу.       — Нет времени, да и это было капризом. В молодости хочется много всего перепробовать.       Сынмин кивает. Сам-то он не то чтобы экспериментатор: прядки там подкрасить, или на тон светлее сделать, но не более.       Светофор разрешает им ехать, и они снова трогаются с места. За окном смазываются огни города в разноцветные пятна, за которыми приятно наблюдать. Они проезжают мост и реку, и становится всё ближе к его дому. Сынмин запоздало думает о том, что у Чана теперь есть его адрес. Да он не знает квартиры, но улицу и дом знает. Надо будет срочно переехать.       — Мне нравились светлые волосы, — зачем-то говорит Сынмин, хотя уже прошла прорва времени и момент для ответа ушел. Чан снова смотрит на него через зеркало.       — Ты их называл рамёном, — помнит.       — Я люблю рамён.       Закапывать себя, так полностью. Впрочем, Сынмин ничего такого не имеет в виду.       — То есть ты хотел съесть мои волосы? — вдруг смеется Чан, а Сынмин поджимает губы и щурит глаза.       — Нет, хотел накрутить на палочки и вырвать, — игриво произносит и щурится как настоящая змея.       Чан смеется уже в голос, являя взору милые ямочки на щеках. Сынмин позволяет себе засмотреться и вдруг становится спокойно. Сердце перестаёт стучать, коленка не дрожит, в висках не шумит.       Этот смех точно пилюля убирает всё раздражение. От Чана веет непоколебимым спокойствием, твердостью и добротой. Точно тут только один Сынмин нервничает.       Машина останавливается у знакомого многоквартирного здания. Чан выключает зажигание и вновь смотрит на Сынмина через зеркало.       По-хорошему надо сказать хотя бы «спасибо» и выйти, хлопнуть дверью и убежать в свою норку. Но.       Чан не просит его покинуть салон, но и не просит остаться. Только смотрит своими невозможно красивыми глазами ждет, когда Сынмин сам сделает выбор. В салоне тепло и пахнет Чаном. Нос свербит от запаха, хочется уткнуться парню в кофту и вдохнуть поглубже.       Всё же третий час ночи, и сонный и уставший за день от решения многих задач мозг подкидывает Сынмину очень странные решения и советы по действию.       Кажется, так долго сидеть неприлично: хотя хочется просидеть всю ночь напролёт вот в тепле, спокойствии и комфорте. Слушать глупую музыку и дыхание человека рядом. Он второй раз в жизни корит себя за неправильно сделанный выбор и за то, что из-за него их отношения пошли под откос.       Чан отстегивает ремень и поворачивается, заглядывая за кресло. Теперь лицо в тени, только глаза блестят.       Сынмин пугается, но лицом это не показывает, и понимает, что пора валить. Срочно.       Но перед этим.       Он протягивает руку и касается тонких темных волос, взлохмачивая их еще больше, и чуть не урчит от их мягкости: они так приятно струятся меж пальцев.       — Спасибо, что подвез, парниша, — затолкав ком в горле поглубже, весело произносит он, подмигивает и в следующий момент выскакивает из машины.       И бежит. Точнее идет, но очень быстрым шагом, и не оглядывается. Боится пропасть, если повернет голову.       Он добегает под ставшим порывистым ветром до двери подъезда, слышит громкий хлопок двери автомобиля и отчаянное:       –Сынмин!       Сынмин дергается, замирает и хватается за ручку. Голос у Чана не только отчаянный, но и пропитанный надеждой. Надеждой на что? На то, что обернётся, подбежит и упадет в его объятия?       Он трясет головой — слишком много событий для одной ночи. И заходит внутрь, не оборачиваясь.

====

      Сынмин пережил уже тот возраст, чтобы вот так надрывно страдать.       Лучше бы Чан не прикидывался таким добреньким. А продолжил бы пикировать и подкалывать. Так совершенно проще ненавидеть, когда есть за что.       А сейчас нет. Они не студенты, и не списать эту ненависть на страх быть свергнутым с первого места. Но она же есть? Или как еще объяснить бурление крови и шум в висках всякий раз при встрече. Сынмин носится по квартире раненным зверем, заламывает себе руки, пьет слишком много чая и слишком часто ходит в туалет: там думается лучше среди белоснежного кафеля и какой-то вакуумной тишины.       Его сны стали слишком часто пускать в сюжет фигуру Чана, и в принципе, Сынмин бы это стерпел, если бы под утро сны не сливались в какой-то горячий и возбужденный срам, после которого приходилось вечность стоять в душе и освобождаться от проблем. Совсем как в чёртовом университете.       Сынмин даже подумывает сходить в клуб, подцепить кого-нибудь, или позвонить Хосоку и попросить подбросить какого-нибудь хорошего мальчика. Только один идти не хочет, а Чанбин слишком занят своим «другом по переписке», да и теперь вряд ли когда-нибудь составит ему компанию — слишком втюрился. С Джисоном идти себе дороже, еще переспят ненароком: они однажды почти докатились до этого позора, взаимно флиртуя друг с другом.       Когда на телефон приходит сообщение от Чанбина с «Завтра Феликс улетает», Сынмину и грустно за друга, и одновременно в груди поселяется маленькая глупая надежда. Ведь Чан точно будет в числе провожатых.       «К тебе приехать?»       Дружеский великодушный жест от Сынмина — лучшего друга на свете. Возможно он и казался со стороны холодным и отстраненным, но внутри очень сильно переживал и ругал Чанбина за его трусость. Человек, с которым ты переписываешься чуть ли не ежеминутно, прилетел к тебе с другого континента, почти от тебя не отлипает, смотрит тебе в глаза так влюбленно и открыто, а ты ведешь себя, как идиот. Бесит.       «У меня ночует Феликс.»       Сынмин присвистывает счастливо, возможно Чанбин и не идиот. Зачем он так сразу о друге; медленный чутка, но не идиот же.       «Приятного вечера». И ставит смайлик с двигающимися бровями. Чанбин в ответ отправляет разъяренную свинку.       Сынмину бы сейчас ромашку, чтобы погадать, стоит ли ехать или нет в аэропорт. С одной стороны ему действительно хочется проводить Феликса и посмотреть ему в глаза, чтобы удостовериться, что Чанбин растворился в австралийце не просто так. В момент расставания это будет видно.       С другой стороны, переживет ли он еще одну встречу с Чаном? Может успокоительного попить, чтобы крыша совсем не поехала? Сынмин укладывается на кровать в комочек и накрывается теплым одеялом. Воспоминания мягко толкаются в его голове, выбивая одно за другим, как шары в бильярде, и оставляя лишь одно. Он прячет красное лицо в подушку и тихо стонет.       Ему однозначно не стоило пить тогда, и не стоило вестись на поводу чувств, не стоило искать пустую комнату. Ему стоило подумать своим суперрациональным мозгом, что он становится в точку невозврата. Суперрациональный мозг был притуплен алкоголем и захватившими чувствами; мысль о том, что зря он начал эту войну так вообще стала резко главенствующей и захотела взять своё.       Сейчас Сынмин буквально ощущает под губами не грубую ткань наволочки, а теплую мягкую кожу шеи, которую он целовал, не прекращая, стараясь оставить как можно больше отметок. Чан ему не давал, но всё же один засос на затылке Сынмин умудрился ему поставить. Это было какое-то безумие.       Только оставался вопрос, почему Чан вообще на это пошел? Разве они не ненавидели друг друга? Этот вопрос Сынмина гложет до сих пор. Потому что он был пьян, а Чан точно нет — все знали, что тот не терпит алкоголь. Всю эту жизнь Сынмин склонялся к ответу, что Чан просто так с ним попрощался и это была его последняя подколка. Но сейчас, за эти несколько встреч, фундамент этого предположения крошился: что-то не сходилось.       Оно и тогда не сходилось на самом деле, но Сынмин запретил себе об этом думать. Можно ли просто ради шутки подрочить парню, которого ненавидишь, и еще так хрипло стонать «Сынмин-а» на ухо?       Дрожь пробивает тело после воспоминания о шепоте. Теперь даже и сна не надо, чтобы возбудиться. Сынмин сильнее закапывается в одеяло и подминает его со всех сторон, сооружая себе непроницаемый кокон.       Хорошо, он поедет в аэропорт. Но чисто проводить Феликса. И не больше. Точно не больше. И будет вести себя, как примерный хороший друг.

====

      Чанбин утром пишет сообщение о времени отъезда в аэропорт, и Сынмин ему тут же перезванивает.       — Я поеду с тобой, — не размениваясь на приветствия сразу сообщает он.       — Там будет Чан, — предупреждает Чанбин после паузы.       — Пофиг. Я морально устойчив.       Точнее он надеется, что он морально устойчив. Дал слово перед собой, надо держать.       — Хорошо, я заеду за тобой. Феликс утром уже уехал к себе домой собирать вещи.       Сынмина так и подмывает спросить о том, как прошла у них эта ночь, но некоторые грустные нотки в голосе друга его настораживают и он молчит. Неужели, этот недотёпа действительно идиот?       Его приезда не ожидает ни Феликс, ни тем более Чан, лицо которого удивленно вытягивается. Сынмин мстительно улыбается: что, Бан Чан, думал вечно избегать тебя буду?       — Сынмин-а, — Феликс радостно бежит обнимать парня, — так рад, что ты пришел.       — Не мог же оставить Чанбина одного. Кто-то должен подтирать ему сопли, когда ты взлетишь.       Чанбин возмущенно пыхтит, он не собирался рыдать, и те салфетки в машине уже давно валяются и не куплены специально! Феликс смеется, хотя сам тоже прикупил рулон салфеток, он не скрывает, что собирается рыдать. Он, можно сказать, только это и собирается делать.       Чан острого взгляда с Сынмина не сводит, тот это замечает, но не реагирует. Он здесь для поддержки друга, а не выяснения отношений, и надеется, что Чан тоже. Им так будет легче.       Чем ближе становится время, тем нервнее ведет себя Чанбин, пока Феликс сам не идет к нему в объятия. Они стоят так долго, создавая ощущение, что сейчас вокруг них никого нет. Феликс скоро пойдет проходить досмотр, и у него не так много времени, чтобы побыть с Чанбином. Он цепляется за него и дышит, дышит, чтобы надышаться.       — Пойдем, — тихо говорит внезапно подошедший Чан, слегка касаясь руки Сынмина, тот вздрагивает от тёплых пальцев, — пусть побудут одни. Сынмин безропотно соглашается и поворачивается, чтобы прошлепать следом за Чаном. Они садятся рядом на кресла в зале ожидания и молчат какое-то время. Им нечего друг другу сказать, да и Сынмин себе обещал, что не будет сегодня ругаться и провоцировать, чтобы не омрачить прощание Чанбина и Феликса.       — Феликс проплакал половину утра, — вдруг говорит Чан, устремляя взгляд в потолок. Его ноги вытянуты, а руки скрещены на груди. Сынмин это и сам понял, когда увидел опухшие глаза австралийца.       — Чанбин можно сказать тоже, но сделал сто одну масочку, чтобы не выглядеть опухшим, — фырчит Сынмин, закидывая ногу на ногу, чем сразу привлекает взгляд Чана к своим бедрам.       — Они подходят друг другу.       — Точно соулмейты? — вырывается у Сынмина раньше, чем мысль обработается центром принятия решений. Он прикусывает язык, но когда Чан смотрит ему в глаза, то взгляд не отводит. Носит ли Чан сейчас свою худи? Или она ему мала?       — Да, — тихо соглашается Чан почему то с грустью в глазах, — точно соулмейты. Я рад за них, потому что Чанбин хороший человек и очень заботится о Феликсе. Это точно. Будь Чанбин хоть немного во вкусе Сынмина, то он бы прибрал это чудо к своим рукам, но ему нравятся другие: высокие, подтянутые, с глазами полумесяцами, широкой улыбкой, в руках которого хочется забыть о существовании этого мира. Он трясет головой, чтобы не продолжать мысль.       — Сынмин, — вдруг произносит Чан и Сынмин чувствует, что ничем хорошим это не закончится. Но почему то молчит, весь подбираясь. — Извини за то, что я с тобой тогда не очень хорошо поступил. Я не должен был так давить.       Сынмин сжимает зубы. Не очень хорошо? Сынмин рыдал два дня и две ночи! Не очень хорошо! Размазать бы этому красавчику лицо о кафель. Но Сынмин этого не сделает, понимая, что он тоже был не прав. Он вообще был не прав изначально, когда брал чужую вещь себе, а затем носил не снимая какое-то количество времени, считая, что эта вещь теперь его. Что возможно и частица Чана тоже теперь его.       — Прощаю, — только и выдыхает он, потому что все остальные слова, что толпятся в его рту, могут послужить началом нового конфликта, а он сейчас не нужен. Не им. Не тем, кто не может разлепиться друг от друга, хотя автоматическая женщина уже во второй раз объявляет об окончании досмотра.       Чан кивает и почему-то выглядит очень грустно, можно сказать тоскливо. Связано ли это с тем, что Феликс улетает, или с тем, что происходит с ними сейчас? Как залезть в эту кудрявую голову, которую хочется прижать к себе и успокоить?       Сынмин бесится с неопределенных чувств. Еще ему не нравится видеть в Чане человека; не предмет для насмешек и превосходства, а человека, что грустит об отъезде друга, что просит прощения за поступки.       — Пойдем, — Сынмин вдруг вскакивает, хватает Чана за руку, вынуждая подняться, и ведет его за собой, лавируя меж посетителей аэропорта. Он точно пожалеет о своем решении, возможно заберет все салфетки из машины Чанбина и прорыдает в них как тварь вечером. Но сейчас он идет ледоколом через весь аэропорт, ведет за собой ничего не понимающего парня, но покорно идущего. Словно все годы их знакомства не научили его не доверять Ким Сынмину. Глупый, глупый Бан Чан.       Сынмин проходит туалеты, толкает одну служебную дверь — закрыто, следом вторую — открыто, видимо не очень добропорядочный сотрудник забыл закрыть свое подсобное помещение с предметами для уборки. Сынмин туда и заходит, увлекая за собой Чана.       — Я завтра пожалею об этом, — только и успевает произнести Сынмин, когда закрывается дверь, и он поворачивается лицом к Чану, который его целует первым. Да, Бан Чан глупый, но не настолько, чтобы не понимать, зачем его сюда привели.       Целуются они голодно, жарко и долго, собираясь испить друг друга до дна. Цепляются руками за одежду, ремни; снять бы это всё, чтобы не мешать страсти соединиться. Обоим приходит мысль, что они слишком взрослые, чтобы так по-детски зажиматься во всяких кладовках, но она топится в расплавленном от чувств мозге.       С губ Чан перекидывается на шею и рычит, когда Сынмин не позволяет ему ставить засосы.       –Нет. Просто... целуй, ах.       Чану мало просто целовать, ему хочется оставить свой след на этой чуть смугловатой коже, чтобы, когда они закончат, Сынмин посмотрелся в зеркало и понял, чей он теперь.       Оба тела ярко реагируют на прикосновения друг друга, совсем как тогда, пять лет назад, только теперь Ким Сынмин не пьян, а у Бан Чана не было воздержания, только гормональный взрыв все равно случается у обоих.       Этой кладовки мало, чтобы вместить двух ополумевших в своей страсти парней.       — Скоро сюда кто-нибудь зайдет, — прерывисто хрипит Чан, когда Сынмин жадно зацеловывает его шею, ключицы, кусает за плечо.       — Боишься быть опозоренным?       — Боюсь, что не смогу сдержаться даже при свидетелях.       Сынмин резко отстраняется, забирая с собой дикий выдох, и смотрит на Чана. Пытается по крайней мере, потому что темно, а света из щелей слишком мало, и он не видит глаз. Сначала он даже думал, что это плюс: не видеть, что в них творится, что Чан думает о нем и их сиюминутном порыве, чтобы не разочароваться. Но теперь жалеет, что не видит. Телефоны вибрирует у обоих одновременно: Феликс и Чанбин их потеряли. Но они не лезут за ними, продолжая смотреть друг другу в глаза, отрывисто дышать и слышать лишь своё пульсирующее сердце. Губы обоих распухшие и влажные от поцелуев.       Звонки прекращаются. Им надо выйти. Совершить этот шаг, открыть дверь и выйти.       — Надо идти, — сухо бросает Сынмин, поправляя кофту. Его нутро в кровавой битве делится пополам: одна часть хочет остаться, другая вынуждает уйти. Сбежать.       — Хорошо, — соглашается Чан, и Сынмин почти успевает немного расстроиться от этого без эмоционального слова, как его берут крепко за руку, — мы выйдем, попрощаемся с Феликсом, но потом поговорим, — и через паузу, — или продолжим.       И это «продолжим» прошибает Сынмина получше всяких поцелуев.       Они выходят вместе, идут к зоне досмотра, но друг на друга стараются не смотреть. Они не знают насколько потрепанными, сбитыми и перевозбужденными выглядят, когда предстают перед очами друзей. Тем хватает такта не уточнять, где те пропадали. Чанбин кусает губы, чтобы не разразиться тирадой, но потерянный вид Сынмина и то, как сжимает его руку сейчас Чан, ярко говорят ему о том, что нужно держать рот на замке.       Они прощаются быстро. Чан крепко обнимает Феликса, благодаря за приезд и выражая надежду на скорую встречу.       — Прилетай уже ко мне. Уверен ты соскучился по австралийскому солнцу, — смеётся тот и подмигивает Чану, который действительно соскучился по Австралии, но пока нет ни одной возможности туда вернуться.       Затем Феликс аккуратно обнимает Сынмина и в последний момент, перед тем, как расцепиться, шепчет на ухо:       — Дай ему шанс.       Он не говорит кому и что за шанс, но и так понятно по его хитрому взгляду. Феликс скрывается за дверьми, они ему машут все втроем, Чанбин почти не хлюпает носом. Почти.       Так же втроем они покидают аэропорт, выходят за прозрачные двери, Чанбин резко останавливается, бросая взгляд на притихшую парочку.       — Я правильно понимаю, что ты не поедешь со мной? — обращается к Сынмину.       — Конечно, не могу отказать тебе в удовольствии порыдать за рулем, — язвительно отзывается тот, но улыбается солнечно. Чанбин вздыхает: поплакать бы точно хотелось. Но он бы и не погнушался зарыдать и при Сынмине, но и без него тоже можно. Чанбин поднимает взгляд на Чана, что стоит на шаг позади, но всё еще держит его друга за руку, словно боится, что если отпустит сейчас, то отпустит навсегда.       Правильный метод. С Ким Сынмином только так. Если не держать крепко, то он как вольная птица тут же выпорхнет в окно.       Чан смотрит на Чанбина открыто, прямо и… спрашивая разрешения? Чанбин хозяин что ли Сынмину? Но всё же кивает. Ебитесь, дети мои. Всё же у вас это получилось раньше, чем у нас, — горько думает он, но понимает, что и сам дурак. Испугался, отпрянул, когда Феликс был готов, а Чанбин как будто бы нет. У них была последняя ночь и последний шанс, но Чанбин испугался. Теперь Феликс заточен в железную птицу и скоро улетит, а Чанбин будет довольствоваться рукой и видеозвонками до следующей встречи, которая еще непонятно когда случится.       — Обидишь — убью, — он всё же считает своим долгом предупредить.       — Не обижу, — серьезно говорит Чан.       — А я и не тебе, — Чанбин прямо смотрит в удивленно распахнувшиеся глаза Сынмина.       Да, Ким Сынмин, это тебе. Обидишь этого прекрасного парня, то тебе несдобровать. Если сам не понимаешь, то послушай дядю Чанбина и хватай этого перца за хвост, пока он не осознал достаточно, что ты за птица и не убежал от тебя. У него и только у него хватит сил тебя удержать и любить.       Вот что говорит безмолвный взгляд Чанбина, и Сынмин его понимает так, словно научился читать мысли.       — Я сам ангел, — улыбается Сынмин с хитрым прищуром глаз.       — Ага, падший, — хмыкает Чанбин и машет им рукой. — Бывайте.       И уходит в сторону парковки, не оборачиваясь.       Парни стоят какое-то время молча, всё так же сцепленные руками.       — Здесь неподалеку есть гостиница, — произносит Сынмин, оборачиваясь и вперивая взгляд в лицо напротив, — притворимся путниками.       — У нас нет с собой паспортов, — отвечает ему Чан, наклонив голову. — Надеешься на быстрый секс, а потом разбег по разным сторонам города? Сынмин на самом деле не надеется, но такую возможность не исключает. Лучше сразу подготовить подушку безопасности, чтобы было не больно падать.       — А ты нет?       — Я надеюсь, что ты пригласишь меня к себе домой, — на губах Чана самая счастливая и добрая улыбка. Так не улыбаются, когда просто хотят трахнуть и сбежать. Так улыбаются, когда хотят чего-то большего.       — Почему ко мне? — Сынмин с вызовом поднимает голову. Чтобы попасть в его квартиру, надо еще заслужить.       — Потому что, — Чан подходит ближе, не отрывая взгляда, в котором обещает любить до гроба, — из своего дома ты не убежишь.       Сынмин вспыхивает, яростно расширяя глаза. Вот подонок! Да он тогда ушел, чтобы им обоим не было неловко! Сделал доброе дело! Напыщенный индюк! И он вполне может убежать и из своего дома, возьмет билет на самолет, улетит в Австралию и отобьёт у Чанбина Феликса!       — Пойдем уже, — говорит Чан, мягко подталкивая в сторону парковки, потому что Сынмин слишком долго молчит и судя по застывшим зрачкам, за которыми ощущается какая-то дикая череда мыслей, думает о чем-то не самом хорошем. А Ким Сынмину нельзя давать думать.       Они идут до машины, продолжая держаться за руки, и расцепляются только, когда садятся в машину.       — И так, — включая зажигание спрашивает Чан. Он даст ему выбрать в последний раз, — К тебе или ко мне?       — К тебе, — недолго думая, отвечает Сынмин, и когда видит вопрос в глазах, поясняет, — Я соскучился по своей худи. Хочу тебе показать, что на мне она смотрится лучше.       Чан ухмыляется. Хорошо, что он не успел сделать из нее подушку. Худи с фразой «ты не мой соулмейт» продолжала лежать у него на диване всё это время, он периодически её трогал, обнимал и даже нюхал, как извращенец какой-то. Представлял в ней Сынмина, и теперь ему представляется шанс увидеть это в реальности.       И своего шанса он больше не упустит.