Блеф

      Авантюрину не привыкать носить гордое звание обманщика. Бесконечное множество слоёв лжи вперемешку с недосказанностью, щедро разбавленной двусмысленностью — искусный рецепт, чтобы добиться любой своей цели. Выгоднее, чем уверить в своих словах, только заставить сомневаться во всех остальных.       Рецепт не сказать, чтоб прост, но чем больше безнадёжные обманутые трепыхаются в сетях его лжи, тем дальше они от истины, тем сильнее застревают в коварных переплетениях слов, предательски удобных формулировках, лукавых впечатлениях и плутовском отблеске манящего взгляда. Авантюрин всегда считал, что везёт в первую очередь ему, а во вторую — тем, кто его лицемерие способен обернуть в свою пользу.       Рацио оказывается выше этих «жалких игр на удачу». Он почему-то всё знает, и Авантюрину это не нравится.       Когда изо дня в день ставишь на кон всё, включая себя, быстро привыкаешь к простому удобному правилу: никто не должен знать о тебе правды. А чем дольше живешь с этим правилом, тем отчетливее понимаешь: иногда её лучше подать как ложь, а иногда — лучше, чтобы правды не было как таковой.       Если сам не знаешь, где истина, и вовсе её не создаёшь, если правильного ответа не существует, то противник ошибётся в любом случае. Выстраивать беспроигрышные партии тяжело, но Авантюрин давно научился и делает это почти не раздумывая. Правда, есть небольшая проблема: тот, против кого его удача вовсе теряет смысл.       Он всё ещё более везуч, чем Рацио, но какой в этом смысл, когда чёртовым серьёзным взглядом этот проклятый умник смотрит гораздо глубже, чем вся ложь, недосказанность и манипуляции?       Авантюрин умеет держать хорошую мину при плохой игре, но чем дольше он общается с Веритасом, тем сильнее его одолевает ощущение, будто его видят насквозь. Будто этот учёный нашел какую-то книжку, в которой вычитал всю правду лично о нём. Ту, которую он сам о себе предпочитает не знать.       Между ними то ли обещанием, то ли угрозой висит груз всего, что они друг другу сказали за время своего общения. И не сказали. Авантюрин флиртует, будто завтра умрёт, и если его спросить, серьёзно ли он, ответом будет «не знаю». Он не знает, серьёзно ли он флиртует, и не знает, умрёт ли завтра. Всё может быть.       А вот чего быть точно не может — так это того, чтоб Авантюрин проиграл в любой игре, которую затеял.       «Ты не можешь выдать правду, если сам не знаешь, в чём она. Удобно, но ниже моего достоинства», — когда-то бросил внезапно Рацио. Авантюрин тогда усмехнулся в ответ, отбив это полушуткой ни о чём, но с тех пор ни на мгновение не забывал об этих его словах.       Этот заумный тип что-то знает.       Конечно, обладая каким-то количеством мозгов, легко догадаться о том, какая у Авантюрина стратегия — он, в общем-то, за то и любит её, что даже раскрытой она не повышает шансов соперника ни на что. Правда везде и нигде, и если ты в курсе, что твой противник этим пользуется, то знание все равно тебе не поможет найти дорогу к победе. Проблема не в том, что Веритас понимает, а в том, что он снова — как и всегда — выглядит, будто знает, что с этим делать. Будто он умнее и выше этого. Да он и говорит так же…       В чужих словах, как и в их отсутствии, Авантюрин привык искать лишь выгоду. В словах Рацио он почему-то находит намёк.       Намёк этот его пугает.       Флиртуя с грёбаным доктором, он был уверен, что не проиграет: если доктор его отошьёт, это будет весело, а если ответит — что ж, приятно, возможно даже полезно с физической точки зрения, ведь всем нужно расслабляться иногда. Конечно, никаких серьезных отношений. Он и так никогда не чувствовал себя свободным — вечно преследуемый, проданный за горсть монет, обязанный Корпорации… последнее, что ему нужно, это почувствовать новые оковы на себе.       Доктор, к небольшому удивлению, на флирт отвечает. В своей скупой манере, с видом, будто делает одолжение, а все же не раз и не два они проводят вместе вечера. Авантюрин, смеясь, называет это «взаимопомощью коллег». К физической «взаимопомощи» вскоре добавляется и обыкновенное общение, потому что, видимо, глупости в нём оказывается достаточно мало. Наверное, Веритас и правда такой несносный, как о нём говорят, но почему-то это не вызывает никакого отторжения. Док упрям, суров, до неприятного прямолинеен и почти груб, но зато всегда честен. Авантюрин мысленно посмеивается над собой, говоря, что ему просто всегда не хватало такой же честности самому.       В итоге любимый трюк на докторе, разумеется, не работает — Авантюрин понятия не имеет, зачем было пытаться. Конечно, в очередной совместный вечер разговор естественным образом приходит к происходящему между ними. В ответ на попытку признать, что флирт вполне искренний, но скрыть степень интереса, не признавая, что это больше, чем «коллеги с привилегиями», Рацио лишь снисходительно хмыкает. Речь его лишена прикрас, только заносчива, как и обычно, когда он задумчиво кивает. Будто самому себе, а не собеседнику.       «Снова делаешь ставку на то, что сам не знаешь истины».       Веритас говорит это, будто записывает результаты очередного эксперимента. Будто ему просто интересно, до чего это странное создание дорвётся со своими замашками на этот раз.       Авантюрин думает о его словах так же старательно, как думал о данном девчонкой в маске совете. Чем больше думает — тем страшнее становится. Ему кажется, что Рацио то ли смеется, то ли сочувствует. И то, и другое звучит как чушь, и он даже не знает, что из этого хуже, окажись оно правдой.       Спустя дни размышлений Авантюрин не выдерживает. Он ищет удобный момент, чтобы перевести тему на ту, которую ему хочется закрыть раз и навсегда, и ловит его, когда Веритас снова подкалывает его азарт в жизненных выборах.       — Знаешь, док, ты недавно комментировал мои ставки, — вкрадчиво начинает он, — но был не прав. Я был уверен в том, что сказал. О нас.       Рацио даже не удивляется, лишь переводит на него изучающий взгляд. Вечно он смотрит, будто на составляющие раскладывает мысленно…       — Мне совершенно неинтересно убеждать тебя в том, что ты ошибаешься, — твердо и спокойно заявляет тот, — однако, моим принципам претит согласиться с тем, во что я не верю.       — Думаешь, что знаешь меня лучше, чем я сам?       — Знаю, что не ошибся в своем выводе, — непоколебимая уверенность в себе почему-то и раздражает, и впечатляет.       Авантюрин закидывает ногу на ногу, откидывается на спинку дивана, на котором они оба сидят — достаточно близко, чтобы это могло их скомпрометировать, но недостаточно, чтобы удовлетворить желание коснуться.       — Что меня выдало? — Будто обыденно интересуется он, но на деле что-то в груди омерзительно сжимается от страха быть уличенным и… проиграть. Что-то смутное скребёт изнутри, ощущается так неправильно.       — Твои слова, — кажется, Рацио еще больше доволен собой. Авантюрин подозрительно щурится, подавляя желание начать перебирать что-нибудь в руках. Язык тела всегда будет первым, что выдаст ложь, и он умеет скрывать подобные мелочи, но… всё равно чувствует себя так, будто его читают как раскрытую книгу. Будто что-то идет не так, где-то подвох, но он не понимает, где.       — Я не мог ничего такого тебе сказать, — самодовольно парирует он, пытаясь отделаться от нарастающего ощущения, что его загоняют в ловушку. — Я слежу за тем, что говорю.       Полумгновения достаточно, чтобы мысленно услышать звук захлопнувшегося капкана.       Секунда проходит, когда Авантюрин, осознав, переводит взгляд на Веритаса. Он не позволяет себе показать испуга, но сердце тошнотворно пропускает удар, отзываясь в груди пустотой, какая бывает в миг перед падением. Ему дурно и тяжело сделать вдох. Рацио молчит, и даже будто бы тянется в его сторону — ублюдок, знает даже то, насколько сильно сейчас выбил из него дух?       Гнева Авантюрин тоже не показывает внешне, но и совсем прятать недовольство не планирует. Горько усмехается:       — Только что?       Доктор Рацио, воплощение холодного расчета, без промедлений подтверждает:       — Да.       Блеф. Его обставили как ребенка простым блефом. Веритас ничего не знал, кроме одного: если он прав, то Авантюрин поведётся. От осознания собственной глупости, от того, как легко и смешно его обвели вокруг пальца, противно. Но в то же время…       В эти мгновения лгать себе самому слишком тяжело, и, сопротивляясь, он всё же чувствует: где-то в глубине души, где-то там, за бесконечными слоями лжи, где вперемешку с недосказанностью, разбавленной двусмысленностью, есть едва заметная крупица истины, он испытывает чистый восторг.       От этой мысли хочется отряхнуться, как дети, визжа, стряхивают с себя насекомых, как с иголочки одетые богачи презрительно сбрасывают с рукава волос или перышко. Брезгливо поморщившись, навсегда забыть. Но разум играет злую шутку — чем сильнее стараешься не думать, тем сложнее выкинуть из головы проклятое осознание.       Рацио, конечно же, не пытается помешать этому. Смотрит точно так же самодовольно, как и всегда, но прямо сейчас это почему-то заставляет Авантюрина чувствовать себя уязвлённым.       И наслаждаться этим?       Нет. Ему отвратительно, настолько, что он поднимается на ноги и отходит на несколько шагов. Детское ликование от того, что кто-то, наконец, вывел на чистую воду и дал секунду побыть самим собой, заталкивается куда подальше: пусть эмоции и предают его сейчас, он ни за что не позволит привязывать себя.       — Как грубо с твоей стороны, док, — с натянутой усмешкой бросает Авантюрин, подходя к зеркалу, чтобы оправить ворот рубашки. Пальцы чуть замирают на чокере под ним, но он заставляет себя выровнять цепочку на воротнике и пригладить пару выбившихся прядей. Через зеркало он ловит нечитаемый взгляд золотистых глаз. — Вот так пренебрежительно относиться к чужим чувствам.       Он машинально тянет уголки губ в улыбке, но Веритас неожиданно поднимается и встает за его спиной — ближе, но не вплотную. Сильные руки сложены на груди, спина прямее линейки, мимолетно играют желваки, смотрит сурово — всё как всегда. Он вообще образец постоянства. Авантюрин издевательски разрывает зрительный контакт, нарочно пялясь в вырез на крепкой груди.       — Я лишь указал тебе на твою ошибку. И на брешь в твоей стратегии, если угодно, — невыносимо невозмутимо замечает Веритас. Помолчав, в привычной манере добавляет: — И не тебе говорить о безразличии к чужим чувствам, учитывая, как ты от меня бегаешь.       Нонсенс.       Авантюрин снова смотрит на Рацио через отражение, но никаких волшебных преображений не происходит: такое же строгое лицо, не дрогнет и мускул, и бровью он не поведёт. Какой-то бред.       — А мне надо было за тобой бегать? — Ядовито усмехается авгин, прикрывая глаза и качая головой. Развернувшись, смотрит колко, ухмыляется. — Что бы там ни было, я всегда готов к предательству. Даже если предаёт меня собственное сердце.       Веритас молчит, лишь смотрит внимательно. Снова на молекулы и формулы разбирает, помешанный. Авантюрин не мешает ему, наоборот, красуется тем, как легко умеет возвращать себе невозмутимый вид.       — «Бегать»? — Рацио не слишком одарён экспрессией, но в его голосе полутоном слышится презрение. — Может, это ты хочешь, чтобы за тобой бегали? Ускользать и хитрить свойственно твоей азартной натуре, а вот на честность ты не способен даже сам с собой.       — Честность… ха, — Авантюрин топит в себе грязную правду: собеседник читает его так легко, что сядь они за покерный стол, он бы проигрался в пух и прах, и никакая хвалёная удача его бы не спасла. — Твоё имя.       Рацио лишь поднимает брови, чтобы он продолжал.       — Твоё имя в переводе с какого-то там языка значит «истина», да? — Ответом ему служит сухое «мгм». — Ты так одержим желанием знать всё, знать правду, как не одержимы самые заядлые азартные игроки. Будто в этой грёбаной истине кроются ответы на все вопросы. Ты вывел меня на чистую воду, но ничего не изменится. Ну, много тебе дала правда, док?       Это звучит настолько ядовито, что Авантюрин мысленно морщится — слишком много клятой искренности, которая всем так нужна, которую так не хочется кому-то давать.       Потому что страшно.       — Достаточно, — уверенно отвечает Веритас, — чтобы убедиться.       Авантюрин фыркает. В груди, вопреки всему, будто разверзается вулкан — желание сбежать как можно дальше от этого разговора, чтобы никогда не вернуться и никогда в жизни не признавать привязанности к кому-то, столь велико, что его почти физически тянет к двери. И он бы ушел, если бы мог пошевелиться, а не стоял, будто пригвождённый к полу, невыносимым желанием, чтобы Рацио добил его. Добил, раздел донага от всех напускных личин, вывернул наизнанку и ткнул носом в ту правду, которую не удалось спрятать. Пусть даже лишь как учёный, пусть не ради «счастливого конца» — всё равно, пусть вырвет из него то, что он никогда не покажет добровольно.       — Убедиться в чём?       — В том, что ты глупец. Внутри что-то обрывается, когда доктор Рацио объявляет его глупцом. Безусловно, он не раз бросался грубыми словами, в том числе про его ум, но прежде это было лишь привычными перепалками, рутинными и необходимыми для поддержания реноме — Авантюрин еще помнит, как тот извинился после напоминания о том, что обучение было ему недоступно. Сейчас глупцом его называют вовсе не за отсутствие базовых знаний о мире, а всерьёз, и это… пугает почти так же, как собственная проклятая привязанность.       — …если считаешь, что я не знаю, что с тобой творится.       Дыхание спирает в горле, а сердце противно отстукивает в груди слишком часто. Веритас шагает ближе, и Авантюрин малодушно надеется, что сейчас все станет как в дурацком кино: они сведут этот странный диалог к ссоре, после которой «бурно помирятся», и не нужно будет продолжать это безумие, где ему почему-то приходится признавать слишком много правды о себе.       Конечно, нет.       Рацио смотрит сверху вниз, напоминая о разнице в их комплекции и росте, и взгляд этот лишает всякой воли уйти — её и так было слишком мало.       — Ты говоришь, что мечтаешь о свободе. Ложь, — он несколько секунд молчит, чтобы подчеркнуть свои слова. — Ты боишься свободы. Боишься откинуть личину коварного дельца, плута Корпорации. Боишься поднять голову, боишься сбросить гнёт собственных оков, будто носишь те кандалы, которые заменил украшениями вместо того, чтобы снять.       Авантюрин понимает: он может найти с тысячу ответов, но не хочет произносить ни одного из них. Только молчанием он может позволить освободить себя, ведь доктор Рацио, великий из умнейших, в очередной раз оказывается прав.       — Ты сделал ставку на то, что я, даже если захочу тебя не только физически, не сделаю и шага к этому. Ты был уверен, что я не позволю чувствам встать на моём пути, что испугаюсь их и стану отрицать. В этом и есть наша разница: я свободен. От чужих суждений в том числе, «Авантюрин из Корпорации Межзвездного Мира».       Слова Веритаса бьют хлёстко, как пощёчины обезумевшему приносят холодную ясность уму, и Авантюрин… нет, Какавача шумно втягивает воздух, но не решается прерывать.       — Я не боюсь признать, что я испытываю к тебе что-то большее, как не боюсь называть настоящее имя людям. Даже сейчас ты, осознавая мою правоту, неспособен сделать первый шаг сам: ждёшь, что я освобожу тебя, как хозяева освобождают рабов. Тебя держит не это, — чужие пальцы уверенно касаются клейма на шее, — а твоя трусость.       В голове Авантюрина проскальзывает до глупости неуместная картина, как сильные пальцы сжимают его шею — до синяков, а потом и вовсе до хруста. Он закрывает глаза, пытаясь собрать мысли во что-то относительно целостное, но это выглядит как попытка ведром вычерпать воду из лодки с пробитым дном. Что ж, значит, надо не думать, а просто говорить.       — Сотри, — глухо требует он, не открывая глаз. Действительно, если не продумывать речь заранее, она внезапно выходит омерзительно честной. — Сотри клеймо.       Почти на сто процентов Авантюрин уверен, что Рацио в своей нудной манере уточнит, что он имеет в виду, ведь клеймо невозможно стереть вручную; но мысленно взывает к своей пресловутой удачливости, ведь он идёт ва-банк, и не сможет повторить эту просьбу. Не хватит запала.       Когда горячие губы касаются шеи, выдох получается совсем дрожащим, но ему плевать. Он плавится, и — какая удача! — его ловят крепкие руки, прижимают к широкой груди, и мерзкий голос собственного страха, твердящий о том, что он совершает ошибку, заглушается эйфорией.       Веритас терпеть не может следы на теле — ни получать, ни даже оставлять. Однажды он прочитал целую лекцию на тему того, почему это, во-первых, вредно для здоровья и смертельно опасно, а во-вторых, совершенно не эстетично и отвратительно смотрится.       — Тебе же не нравились засосы, — бездумно усмехается Авантюрин, специально склоняя голову набок, чтобы дать тому больше свободы действий.       — Верно, — соглашается Рацио, оторвавшись от его шеи. Он коротко прижимается губами к алеющему следу, а потом они снова оказываются лицом к лицу. — Но я умею признавать свою неправоту.       — Начинаю чувствовать собственную уникальность: мало того, что я развёл тебя в своё время на извинения, так теперь еще и на признание неправоты. Хотя мне, конечно, никто не поверит.       — Любой уважающий себя учёный с лёгкостью признает собственную ошибку. Я, безусловно, всегда готов согласиться, что не прав, если мне приведут неоспоримые аргументы. Просто я всё-таки почти всегда прав, к всеобщему сожалению.       Авантюрин смотрит на абсолютно довольного собой Веритаса, и ему становится смешно. Первое, что приходит на ум — сдержать смех, ограничиться вежливой усмешкой, поэтому он смеётся в полную силу, вальяжно закидывает руку за шею Рацио и зарывается пальцами в густые волосы, цепляя украшениями темные пряди.       — Снимай кольца, если тянешься к волосам.       — Значит, я неоспоримый аргумент? — Не обращая внимания на недовольное требование, спрашивает он.       — Не в пользу колец и перчаток на руках в моих волосах, — с абсолютно серьезным видом отвечает Веритас.       В ответ Авантюрин снова смеётся.