Апрельские воспоминания

      Попов давно не смотрел в календарь, обходил стороной зеркала, старательно не заходил в спальню, целыми днями обитая в захламленой гостиной и кухне.       Чем ближе был март, тем холоднее становилось в квартире. За окном уже давно не шел снегопад, мелкие сугробы растаяли, появлялись первые лучи солнца, что так и не смогли пробиться сквозь толстую ткань штор, залив светом комнаты.       Температура давно перевалила в плюс, но Арсений всё ещё готовит завтрак в толстенной кофте, согревая руки под теплой водой. Арсений всё ещё появляется на работе редко, потому что больная голова и похмелье не помогают встать с первым будильником. Но Стас терпелив к лучшему учителю в их музыкальной школе. Отпуск, прогулы, пьянки сходят с рук лишь по двум причинам. Попов был лучшим в музыке и был слишком сломан.       Редкими вечерами мужчина подходил к зеркалу, с щемящей тоской глядя на собственное отражение. Идеально выглаженные рубашки сменились на бесформенные толстовки, которые даже не были его собственными. Волосы давно отрасли, темные круги под глазами слишком выделяли голубые глаза.       И созерцание могло продолжаться с десяток минут, пока не упадет первая слеза, быстро впитавшись в мягкую ткань кофты. Пока Арсений вновь не упадет на колени, утыкаясь лбом в пол, не начнет беззвучно рыдать, с силой обхватывая предплечья, даря себе мимолётное ощущение Шастуновских рук.       Уже давно прошла первая неделя, которую вспоминать было страшно. Прошел первый месяц, первые полгода. Но время неумолимо, оно бежит, не думая останавливаться, щадить и замедляться. И вновь наступила весна, от которой хотелось скулить, выть, схватить очередную бутылку алкоголя и забыться до следующего дня, лишь бы поскорее пережить это.       И Попов поддается этому. Ведь сегодня одиннадцатое апреля.       Мужчина совсем не обращает внимания на косые взгляды прохожих, пока привычным путем возвращается из магазина. Ему давно плевать, что соседи больше не здороваются с ним, что ученики давно обходят его стороной, когда изредка видят на улице. И сейчас плевать, что он вышел без куртки, растрепанный и лохматый, в каких-то тапках, намокших от талого снега.       «Антон бы ругался за это» – проскочило в голове, пока Арсений, зажав сигарету зубами, пытался ее поджечь.       Но родной образ быстро рухнул на очередной затяжке никотином. Шастуна нет. Никто не придет, сказав, что одеваясь так, Арс непременно подхватит простуду. Никто не скажет ему выкинуть сигарету, ведь это вредная привычка. Никто не отругает его, заключив в объятия. Потому что тот, кто был нужен, ровно год как похоронен.       Скрученный фильтр летит в грязную лужу, несколько метров – и Попов уже в парадной открывает очередную бутылку дешёвого виски. Пакет с продуктами падает у входа, мокрые тапочки следом. С этим он разберётся завтра.       Попов останавливается напротив спальни, так и не решившись повернуть ручку. Он не понимает, в какой момент оказывается на полу, делая очередной глоток алкоголя. Не понимает, почему от вида Шастуновского кольца на безымянном пальце кроет так сильно. Но горячие слезы беспрерывно катятся вниз, надрывные всхлипы в очередной раз слышны в коридоре, а дышать ровно становится слишком трудной задачей.       Ему больно от того, что Антона рядом давно нет. Тоскливо от осознания, что жизнь катится в самое дно. Пианино давно запылилось, наверняка расстроено, а ноты вряд ли где-то остались. До безумия неприятно от несправедливости жизни, хотя с малых лет смирился. Или, по крайней мере, думал, что смог.       Не о такой годовщине мечтал Арсений, когда впервые признавался в чувствах, трепетно целовал и обнимал Антона, который лишь светом своих глаз мог ослепить каждого. Не так представлял себе это. Ведь годовщину принято отмечать свиданием, походом в ресторан, бокалами красного вина, поцелуями и с бесконечной радостью в глазах. Но не в одиночку, сотрясаясь от беззвучных рыданий, в холодной квартире, что пропахла спиртом, табаком и отчаянием.