you are power

— Подходим, быстрее, — низкий мужской голос призывает оторваться от своих бесполезных занятий, собраться в тесный круг и попытать счастье. В стороне остается лишь один человек, чье сердце разрывается от обиды и разочарования к этому жестокому, несправедливому и лицемерному миру. — Я вытягиваю, — трепещет Бан Чан, оставляя крупную ладонь повиснуть над рукой менеджера, который крепко сжимает семь зубочисток, стащенных из автобуса, одна из которых в половину короче. — Ох, и все-таки бог есть, — выдыхает парень, когда его пальцы цепляют длинную палочку. Джисон лишь сильнее натягивает кепку, полностью пряча глаза, потому что еще несколько таких восторженных выкрикиваний, и он рискует расплакаться. По очереди собравшиеся вытягивают зубочистки. Кто-то мысленно, а кто-то не стесняется порадоваться в голос, когда им достаются длинные палочки. Смотря на их счастье, Джисон лишь сильнее чувствует обиду. Она словно железной колючей проволокой опутывает небольшое тело, не позволяет сдвинуться с места, делает больно, раздирая кожу острыми шипами. И хочется плакать. Очень сильно хочется. А еще хочется, чтобы кто-нибудь, хоть кто-то, подошел и обнял, немного приободрил, сказал, что все хорошо, они просто глупые люди и не понимают. Но даже Минхо, его Минхо, улыбается своей премилейшей улыбкой, превращаясь в не то кролика, не то кота. Это, наверное, ощущается больнее всего. И когда остается лишь двое и три зубочистки, Хан задерживает дыхание. Он уже чувствует, как намокают глаза и не может ничего с этим поделать. — Еб твою мать! — верещит Хенджин и присаживается, обхватывая белую патлатую голову руками. Он тянет волосы в стороны и громко скулит, выражая лицом вселенского масштаба печаль и разочарование. И каждый подходит к нему и приободряет, но никто не замечает той самой искренней, удушающей и тягостной обиды, что почти разъедает человека, оставшегося в стороне. — Йен-а, давай поменяемся? Умоляю! Я месяц буду покупать тебе кофе. Джисон чуть заметно дергается. Первый, едва слышимый всхлип вырывается изнутри. С каждой секундой становится все сложнее, сдерживать рвущееся наружу разочарование не получалось. — Еще чего, — Чонин прячется за Чанбином, который эти несколько дней будет делить с ним комнату отеля. — Зачем мы тогда жеребьевку устроили? — Я не смогууу, — ноет Хван, пока маленькая ладошка Феликса выпутывает его волосы из его же пальцев и причесывает. — Всего лишь четыре дня. Звучит голос, который делает Джисону в сотню раз больнее. Он разжимает руку, бросив на пол сумку. Восемь пар глаз устремляются на него, услышав глухой звук, но не видят ничего странного для них. Обычный Хан Джисон, натянувший кепку на лицо, не беспокоящийся за сохранность своих вещей. — Мне … — получается пискляво, поэтому Джисон прочищает горло и продолжает: — Мне надо в туалет. Он разворачивается, оставляя свою сумку лежать в просторном холле отеля, и уходит в сторону выхода. Там снует так много людей, но это не сделает ситуацию более ущербной, чем она есть. Выйдя из здания, он быстро обходит его, утирая горячие слезы. С обратной стороны он находит небольшую площадку, отделенную толстым бетонным забором, припадает к нему спиной и сползает, чувствуя, как шершавый бетон царапает нежную кожу на спине через тонкую ткань футболки. Джисон обнимает ноги, стягивает кепку и кладет рядом, чтобы беспрепятственно опуститься лбом на обтянутые джинсовой тканью коленки и, наконец-то, позволить себе выплеснуть обиду. Он считает, что каким-бы он не был, он остается человеком в первую очередь. Человеком, с которым им предстоит еще не раз делить комнаты, жить на одной кровати и выступать на сцене много лет. У каждого из них куча недостатков, но, почему-то, все отбрасывают лишь Джисона. Даже тот, от кого поддержки ждешь сильнее всего, присоединяется к большинству, чтобы увеличить тот поток негодования, что они льют на него ежедневно, в несколько раз. Хан не удивляется своей боязни людей, не недоумевает откуда взялась эта опаска. После такого отношения к себе от близких ему людей, не стоит диву даваться, что незнакомцам и вовсе страшно позволить даже приблизиться. Почему же никто не выбрасывает из комнаты громкого Чанбина, что не брезгует поесть в постели, в которой спит? Или педантичного Сынмина, который горло перегрызет за незаправленную кровать или оставленную не на своем месте чашку? Чан вообще храпит так, что рядом проезжающий танк останется незаметным. Но всем нравится отбросить Хан Джисона, потому что тот устраивает бардак. Бардак, считает Джисон, это не грязь. Он не разводит тараканов, не растит плесень в посуде и не бросает грязное белье гнить под кровать. Если он считает, что слишком замучен, чтобы дойти до шкафа и сложить одежду, то он оставит ее на полу у кровати, но утром обязательно подберет. Как и листики с рифмами. Джисон обкладывается ими не просто так, не для того, чтобы побесить соседа, а потому что так ему легче работать. В каждом листике он видит абсолютно разный итог его работы, поэтому и не выбрасывает их сразу, чтобы можно было еще раз распрямить бумажку и что-то почерпнуть, поблагодарив себя, существовавшего минут двадцать назад. И посуду он моет, а то, что не расставляет по местам, не считает большой проблемой. Он же обязательно вернется, чтобы это сделать. От него никогда не воняет, он не носит смердящую за километр одежду, каждый день моется, как и следит за чистотой в комнате. И под чистотой Джисон подразумевает отсутствие пыли на поверхностях, грязи на полу и гниющего нечто на столах, а еще всегда свежий воздух. Разбросанные вещи — не бардак, они лежат в его собственном порядке, но все это приносит большой дискомфорт другим, что готовы мириться с крошками в постели, что оставил Чанбин, но не готовы принимать его оставленную на чистом полу чистую одежду. Жалость к себе порождает несправедливость, от которой плакать хочется еще больше. Но уединение нарушает низкий голос, называющий его имя. И Джисон слышит неподдельное волнение и беспокойство. Феликс, узнает он. Тот всегда оказывается рядом, пытается утешить, выслушать, а потом сам страдает, напитанный чужим негативом, но помочь Феликсу не считают нужным. — Джисон, почему ты здесь? — Мне нужно было подышать, — отвечает он, не поднимая головы. — Джини занес твои вещи в номер, а менеджер волнуется. Как и Чан. — Мне нет дела до них, — говорит Джисон, — как и им до меня. Он пытается звучать ровно, но предательские рыдания душат горло, не дают звукам оставаться обычными. — Всем есть до тебя дело. — Феликс садится рядом, приобнимая Хана. Он кладет лоб ему на плечо, поглаживает по спине. — Ты же знаешь их. — Мы вроде как команда, Чан называет нас семьей, но в настоящей семье никогда не объединятся, чтобы загасить кого-то. В семье не чувствуют себя отвергнутым и одиноким. — Дурачок. Все, что отвечает Феликс. Он молча сидит рядом, оказывает молчаливую поддержку, знает, что Джисону хоть немного, но станет полегче. Пока Хан, больше не пытаясь сдержать рыдания, выворачивает свои чувства слезами, Феликс молчит, но пошмыгивает носиком. — Давай вернемся? Нам нужно распаковать вещи и отдохнуть. Ты устал, Джисон. — Ты тоже устал, как и все, но, почему-то, лишь ты сидишь здесь, на чертовой помойке отеля, и слушаешь, как я жалею себя. — Потому что мы семья, как ты говорил. И я всегда стараюсь поддержать своих родных. Хан хмыкает, поднимая заплаканные глаза на блондина. Тот улыбается ярко, словно солнце ласкает лучом глаза, и Джисон падает в его объятия, чтобы уткнуться носом в его ключицу и выплакать остатки слез. Возвращаются оба уставшие сильнее, чем было, вымотанные эмоциональным всплеском и голодные. Феликс предлагает поесть, а Джисон соглашается, но обещает сам зайти за ним, предварительно узнав в каком он номере. В холле Ли идет к лифту, а Хан подходит к менеджеру, сидящему на диване и листающему какие-то документы. — Хен, — зовет он, — я сниму себе одиночный номер. За свой счет, — спешит проговорить он, чтобы менеджер не стал бухтеть о распланированном расселении. — Я не хочу, чтобы кто-то страдал из-за меня. — А ты? Тебе нравится страдать из-за других? — Это не важно, — отвечает Джисон, слегка махнув рукой. — Не тогда, когда вы сами являетесь частью тех других. Его слова заставляют мужчину свести брови к переносице в осознании своей глупости. Именно он тогда стал инициатором жеребьевки, он не заметил, в каком состоянии Хан и только он понесет ответственность, если Джисон снова уйдет в себя, бросая работу. Менеджер тянет едва слышное «прости», но Хан уходит от него в сторону стойки регистрации, оставляя подумать о своем поступке. Администратор напоминает, что номера они сдают по предварительной записи, но Джисон так сильно просит, что девушка говорит ему дождаться, пока в номерах на четвертом этаже закончат уборку. Она выдает ему ключ карту через почти сорок минут и желает хорошего времяпровождения, на что Джисон улыбается, подумав, что все это уже началось скверно. В номере, который он должен был делить с Хенджином, он находит того лежащим на кровати. Джисон не роняет и слова, лишь берет свою сумку и движется на выход. Удивившийся Хенджин подрывается, отбрасывая телефон. — Куда ты? — Оставляю тебя наслаждаться порядком и чистотой, — язвительно бросает Джисон, захлопывая дверь. Его номер оказывается вдвое меньше, но на четыре дня этого вполне достаточно. Джисон раскладывает вещи, идет в душ и пишет Феликсу номер комнаты. Долго ждать не приходится, потому что Феликс является свежий и с яркой улыбкой. Он удивленно оглядывает пустые стены и дивится тому, что менеджер позволил так поступить. Но Джисон поясняет, что это в качестве извинения. — Мы пойдем есть или ты хочешь пощупать все в этой комнате? Феликс бросает счастливое «погнали», и они вместе спускаются в ресторан при отеле. Вечером Джисон хочет лечь пораньше, но не может. Он сидит на кровати, сложив под себя ноги, и смотрит в белый лист своего блокнота, чувствуя эмоциональное истощение, разочарование и нестерпимую обиду. Самокопание прерывает стук в дверь, и Джисон надеется, что он не забыл ее запереть, потому что разговаривать не хочется ни с кем. Но звук опускающейся ручки и хлопок закрывающейся двери разбивает его надежды. По тихим невесомым шагам и негромкому дыханию Джисон узнает гостя. А еще его парфюм, принесенный сквозняком из открытого окна. — Зачем ты пришел? — голос его стальной и Джисон надеется, что это действительно покажется грубым его гостю. — Чтобы поговорить. — Ты не хотел говорить, когда я в этом нуждался, но сейчас тебя прорвало? Минхо молчит. — Уходи, мне не до разговоров. — Джисон, пожалуйста, ты должен понять, что я не мог действовать иначе. — Почему? — Джисон поворачивает корпус тела, чтобы заглянуть в глаза Ли, чтобы дать ему посмотреть в свои наполненные обидой глаза. — Почему ты позволил так жестоко поиздеваться надо мной? И не только позволил, но и сам присоединился. Минхо не говорит, позволяет выговориться Хану, чьи глаза становятся стеклянными, а голос приобретает дрожь. — Когда тебе нужна была поддержка я хуй клал на эти камеры и лишних людей. Я держал тебя за руку, сукин ты сын, обнимал и затыкал рот менеджерам, рискуя собственной карьерой. А ты решил оставить меня гнить в этой ебаной неприязни. — Я не могу так рисковать, — отвечает тихо тот, позволяя себя бранить. — Чан уже получил несколько предупреждений из-за нас. Глаза Джисона становятся круглее, и теперь он выглядит как побитый жизнью бездомный пес. Ни разу Бан Чан не признался, что кто-то ругает его за их отношения. Но с Чаном он поговорит позже. — Хватать меня за задницу на сцене, лапать при всех и заталкивать мне язык в рот в любых углах, в которых, блять, увидеть мог каждый, тебе не страшно, а постоять за меня, когда все, все, сука, пиздят эту мерзость, ты боишься. Знаешь почему? Потому что когда тебе хочется, ты делаешь, наплевав на запреты, но когда дело касается меня, то ты хуй забиваешь, Минхо. И это ты подразумеваешь, когда говоришь мне о любви? — Не сердись, дорогой, — Минхо приближается, и Джисон отворачивается. Потому что знает, что не сможет устоять перед ним. Даже в таком состоянии не сможет его отвергнуть. И это то, что он подразумевает, когда говорит «люблю». — Я хочу извиниться, позволь мне. — Ох, у тебя снова стояк и ты прибежал ко мне, чтобы избавиться от него? — Это было обидно, — отвечает Минхо, опускаясь на кровать. Он приближается к Джисону, садится близко, огибая того и оставляя сидеть между ног. Обнимает его, опускает лоб на плечо, горячо и тяжело выдыхает. Так, что Хану становится жарко от горячего воздуха на коже. — Я был в вашем номере, но нашел там лишь Хенджина, а когда спросил о тебе, он пожал плечами. И знаешь, тогда мне стало больно за тебя, потому что я знал, что ты снял себе отдельный номер, но не знал какой, надеялся, что Хван подскажет, а он листал ленту какой-то херни и так спокойно говорил, словно ему нет дела до того, что мы все сделали с тобой. — Потому что так и есть. Никому нет. — Феликс мне сказал. Пришлось уговаривать его, потому что этот человек слишком любит тебя. И, наверное, ты считаешь его любовь более сильной и искренней, но это не так, — Минхо водит носом по плечу, пока говорит. — Он заботится о тебе, как заботится о каждом. Но прости, что больше никто этого не делает с тобой. Последние слова Минхо даются Джисону с большим трудом. Он снова чувствует, как по щекам стекают слезы, а сердце сжимает от печали. — Уходи, Минхо, не нужно делать мне еще больнее. — Но я здесь, чтобы облегчить твои страдания. Потому что для этого нужны отношения. — Разве не для того, чтобы трахать меня в подсобке, когда какой-нибудь Сынмин выводит тебя из себя? Или, может, для того, чтобы смеяться с того, как оскорбляют твоего человека? — Перестань, все совсем не так. — А как? — Джисон поворачивает голову, но сталкивается щекой с носом Ли. — Я не умею по-другому. И именно так я пытаюсь сохранить нас. Если делают замечания Чану, то это дело времени, когда узнают из руководства. — И что они сделают? Из группы нас выгонят? Заявят всем и похоронят в конец свое ебучее агентство? — Нет. Больше Джисон не говорит. Он чувствует нос на щеке, чувствует, как жарко становится в объятиях, знает, что не сердится на Минхо. И ругает себя за то, как быстро он остывает, когда дело касается Ли, как стремительно он проглатывает свою обиду, когда нежный голос мурлычет на ушко о сильных чувствах. — Щекотно, отстань, — Хан пытается выбраться из цепких рук, пытается уйти от касаний, но Минхо сильнее, и Минхо чувствует вину, а когда так происходит, то он не отстанет, пока не удостоверится, что Джисон пришел в норму. И он не поверит его словам, он заглянет в глаза, вслушается в тон голоса и обратит внимание на поведение. — Люблю тебя, — бормочет Ли. Джисон все еще пытается оттолкнуть Минхо, но уже не прикладывает много усилий, а Минхо начинает оставлять невесомые поцелуи, что с каждой секундой становятся весомее и настойчивее, запускает руку под пижамную рубаху, оглаживает нежную кожу на боках. Хан находит глаза Минхо, чтобы еще раз заглянуть в них и утонуть в плещущемся там желании. Желании любить, присвоить, взять. — Дурак ты, — говорит Джисон тихо, на грани шепота, пока опускает одну из рук ему на щеку, нежно поглаживая. Он приближается к его лицу, чтобы оставить легкий поцелуй на носу, но Минхо не хочет так, он хочет губы, а Джисон ему даст все, чего тот пожелает. Поэтому послушно приоткрывает рот, позволяет играть со своим языком, трогать свое тело. Позволяет себе, наконец-то, расслабиться, почувствовать, что его любят и замурлыкать. Минхо так отчаянно целует, так нежно пускает пальцы бегать по тонкой коже на ребрах, так бесстыдно умещается на сосках, что Джисон почти готов заскулить. Он полностью разворачивается в крепких объятиях, обещающих любовь, укладывает руки на плечи парня и обнимает ногами его тело. Собственное тело слегка прогибает, когда пытается уйти от щекочущих ощущений под пальцами Минхо, от этого между ними не остается расстояния. Их тела так тесно прижимаются, что, кажется, пространство сузилось лишь до них, стены толкают их быть ближе, а воздуха совсем не хватает. Это заставляет Джисона отстраниться, чтобы вдохнуть, а Минхо, не упуская возможности, опускается мокрыми губами к шее. Он лижет и покусывает, так хочет оставить следы, что будут красным светом моргать и кричать, что этот парнишка принадлежит Ли Минхо. Со всеми своими недостатками и достоинствами, он его. Целиком и полностью. — Я больше не дам тебя в обиду, — говорит Минхо снизу. — Не позволю издеваться над тобой. Веришь мне? — Нет, — отвечает Джисон. Он не врет, да и не хочет обманывать того, кого всем сердцем и душой любит. — Я дам тебе поверить, — обещает. С каждой минутой напряжение становится все сильнее, Джисон сквозь частое дыхание произносит его имя, выдает хриплые едва слышные стоны и выгибается, позволяет делать со своим телом все, что Минхо захочет. А Минхо хочет снять штаны с Джисона. Обнажиться сам и обнажить его, чем и занимается, принимая помощь Хана, а добившись своего, усаживает его на подушки и снова припадает губами к груди, чтобы не оставить ни кусочка нецелованной кожи, чтобы подарить удовольствие, затмить им тот ком обиды, что они скатали и безропотно сбросили на Джисона, такого маленького, беззащитного и действительно вредного. Но Минхо уверен, что все моменты, когда Хан ввязывается в конфликты, оправданы таким поведением, таким отношением к нему. Он искренне сожалеет, что не остановил ту вакханалию, что позволил блядскому рту Хвана открыться, что не пошел за Джисоном вместо Феликса. Сожалеет и извиняется каждым поцелуем, каждым укусом мягкой кожи. Он языком ласкает маленькие соски, зная, какое удовольствие это приносит Хану, всасывает их и целует так нежно, будто впервые касается губ любимого человека. Заставляет тело под ним трепетать и дрожать от услады, заставляет скулить, но в этот раз не просит молчать, потому что плевать он хотел на чертовых людей, что могут услышать. Минхо отрывается от сладкой груди, рассматривает тело Джисона так, словно это последний раз, и он пытается запомнить каждую складочку, малейшую родинку, будто не может насытится. И Джисон улыбается неосознанно, готовый вечность ощущать влажность и мягкость любимых губ. — Ты такой драгоценный, — слышит Джисон и смущается. Он хочет накрыть лицо руками, но Минхо не позволяет. Он перекидывает ногу через Джисона, усаживается на его возбуждение, но не всем весом, лишь ради того, чтобы подразнить. Берет запястья Хана в свои руки и подносит к своему лицу, аккуратно и нежно выцеловывает каждый пальчик, пока елозит тазом, играясь. Джисон приподнимает корпус, когда руки его тянут вверх, тянется за ними, наслаждается лаской, которую дарит Минхо, и сходит с ума от кратких касаний снизу, хочет большего. Он приближается к груди Ли и целует ее, знает, что от этого Минхо сильнее возбуждается и отбрасывает прелюдии, чтобы насладиться главным. Хан совсем не удивляется, когда ощущает крепкую хватку на своем члене, не выдает своего ликования, когда Минхо направляет его в себя и садится, давит восторг, понимая, что тот пришел подготовленный и с полной задницей смазки. Джисон улыбается, понимая, что Минхо действительно шел с целью заняться примирительным сексом. И пусть это не совсем так, как привык Джисон разрешать конфликты, он готов позволить Минхо действовать так, как тот умеет и считает единственно правильным. Если он уверен, что секс в качестве извинений — правильно, то Джисон не будет спорить. Он примет это и позволит делать с собой все, что угодно. Минхо медленно поднимается и опускается, а с уст Джисона слетают тихие стоны, которые он глушит в ласкаемой груди. Ему нравится так сильно, что внутри трепещет что-то теплое и нежное, но эта медлительность Минхо словно пытка. Джисон, чуть отстранившись, чмокает Минхо в губы и обхватывает ладонями ягодицы, задавая нужный темп. Когда бедра Минхо начинают дрожать, Хан предлагает поменяться, а тот соглашается сразу же, без лишних пререканий, а когда ложится на спину и подкладывает подушку под поясницу, принимая в себя Джисона, громко вскрикивает, ощущая давление на простату, которую он не мог массировать, сидя сверху. Джисон видит влажные волосы Минхо, прилипшие ко лбу мертвой хваткой, прикушенную губу и еще не зацелованную шею. Это все так заводит и напрочь отбрасывает мысль насладиться, оставляя лишь необузданное желание взять, вжать в матрас и заставить забыться. И себя, и Минхо. Он опускается вниз, опираясь на локти, и касается губами мочки уха Минхо, чувствует, как сильнее начинает дрожать тело, а после играет по грязному: вылизывает самое чувствительное место — шею. — Мне… Кажется, я с ума сойду, — сквозь стоны шепчет Минхо, выгибая шею, подставляясь под язык. — Уже? — Да, так скоро. Джисон встает, чтобы за бедра подтащить того к себе, входит раз, убеждаясь, что двигается правильно и попадает в нужное место, а после начинает с силой входить в предоставленное ему тело. Он кладет ладонь на член Минхо, размазывает ладонью выделенную смазку, массируя лишь головку, и сам почти забывается, оглушенный хлопками, что вылетают от соприкосновения его бедер с задницей Минхо. — Джисон-и, — все, что успевает сказать Минхо перед тем, как рассыпаться в руках Хана, закатив глаза и закрыв лицо руками. Хан выходит из Минхо, чтобы не делать ему больно, доводит себя рукой и падает рядом, пытаясь восстановить дыхание. — Ты сегодня такой податливый, — бормочет Джисон. — Я слишком возбудился. А еще чувствовал вину, — руки Минхо все еще закрывают лицо, поэтому он звучит приглушенно. — Ты вернешься к себе? — Нет. Хочу этой ночью спать с тобой. Когда еще у нас будет такая возможность? Джисон соглашается, но перед сном уводит Минхо в душ и трахает его еще раз, а на утро будит минетом и не позволяет поцеловать, пока оба не приведут себя в порядок после ночи. И когда Минхо уходит собираться, потому что ему пишет Феликс с предупреждением, что через полчаса им выезжать в фотостудию, то смотрит на себя в зеркало, не понимая, как мог злиться на него. Словно эта ночь стерла все плохие эмоции, касающиеся лично Минхо. В холле он встречает менеджера и остальных. Первый извиняется еще раз сразу, как Хан спустился, обещает не устраивать самому таких ситуаций и пресекать других. Джисон видит чуть припухшую губу Хенджина, замечает, как тот сторонится Минхо, прячется за Чанбином и бросает яростные взгляды. В тот момент Джисону хотелось бросить на шею к Минхо и вдарить подзатыльник, потому что нельзя портить лицо Хвана перед съемкой. Но чувство, что за него наконец-то постояли, немного окрыляет, поднимает настроение. В машине он садится к Минхо, чуть заметно просовывает руку ему за спину и обнимает, прижимается всю дорогу. Сидящие напротив Бан Чан и Феликс не обращают внимания. Они знают об отношениях этих двоих, хотя бы потому, что Чану вечно прилетает за их обжимания на камеру, а Феликс просто хороший друг. После съемки Чан просит у Хана прощения, а Хенджин присоединяется, добавляя «и я» к извинениям Бан Чана. Это не сильно ослабляет злость и обиду на него, но Джисон ставит ему плюсик за старания. Он знает, что Хван никогда не извинится первым, знает, что это воздействие Чана или Минхо, но даже за это благодарен им. Он все еще не понимает, чем он хуже других и почему от него отказываются, но ломать себя не собирается, становиться удобным для кого-то и неприятным для себя не хочет. Благодарит Минхо за то, что тот старается принять его таким, какой он есть. Надеется, что со временем и остальные начнут это делать.