Ты не будешь со мною жить, даже в самом счастливом сне

      В зимнем Питере были светлые ночи. Погода бушевала за окном, было омерзительно холодно, мокро и снежно. Виднелись только замёрзшие фонарики, на которых можно было разглядеть морозный рисунок.        Весь Питер спал, и лишь в одной из квартир слышалось лёгкое потрескивание свечи и тихий шорох простыней.        -Бля, Ангелин, не смешно, - послышалось где-то из спальни. - Я хочу посмотреть тебя.        -Смотри - смотри, я же не препятствую.        Голубые глаза смотрели прямо в душу, заходя в закрома таинственной северной колдовки. Мягкий свет пламени добавлял какой-то мистики в этот интимный момент соединения двух энергий, разных стихий.        -Я тебе итак могу сказать, что Ягой меня раньше кликали. - опять издевается.        -Зря смеёшься, - Джебисашвили задувает свечу. - мы в прошлой жизни встречались, и не раз.        -Красивая, пиздец, но зануда отвратительная.        Чёрные волосы опять путаются в тонких пальцах, которые настойчиво направляют Ангелину к лицу девушки. Тела переплетаются уже в привычном танце, и теперь квартира наполняется легкими вздохами и тихими стонами в полумраке зимы.        Лина верит в перерождение душ, Ангелина в судьбу. А судьба не верит в их любовь, лишь в какую-то острую нужду друг в друге.        Чем ближе подкрадывался финал, тем больше ощущалась таинственная тревога. В воздухе витало переживание с нотками недоверия. Тогда у Изосимовой и нюх открылся. Вместо привычного шлейфа табака Лина приносила с собой что-то ещё - запах чужой.        Ангелина лишь молча терпела, мол, мало ли что, людей то на испытаниях все больше и больше, гляди сама каким-нибудь бесноватым пропахла.        И все хорошо, да один мужичек ее смущал. Как позже стало известно, Юрием его звать. Его присутствие в доме ощущалось острее с каждым днём. Тогда колдовка и поняла, что не волнение от финала ее сьедает, а зависшая в воздухе ложь, с терпким послевкусием измены.        И опять эта Питерская квартира. Все так же темно, тихо, но до жути холодно. Ангелина сидит в пустой кухне на полу и забвенно смотрит в окно. Морозец красивыми рисунками расстилался по окну, с видом на те же замёрзшие фонари. Думы были разные, и все они об одном.        Из транса ее выводят поглаживания по плечам, да холодные губы на шее. Противно так, дурно.        Колдовка молча поворачивается и руки с себя чужие убирает.        -Гель, я соскучилась ужасно. На улице пиздецки холодно. Погреешь? Снова эти щенячьи глаза, цвета морской волны. Но уже до боли чужие.        -Скачи ка ты к мужичку своему в постель. Мне любовниц не надо. - и только сейчас Лина замечает пустой взгляд возлюбленной.        Проебалась - четко слышится в голове Джебисашвили. Она могла бы долго оправдываться, да в ногах лежать, но этот лёд в душе Ангелины уже никто не растопит. Медиум молча собирает свои вещи и с порога кидает лишь тихое «прости», прежде чем уйти навсегда.        Весенний Питер уже теплее. На улице слякотно: солнечные лучи пригревают озябших птиц, кругом все тает. Не растопить только сердце Ангелины.        В ее квартире все так же тихо и пусто. Даже солнечные лучи не прибираются в ее дом. Она застыла в этой тишине и ужасно давящей рутине.        «Ну я заглядывала про наши отношения, и я понимаю, что мы не первую жизнь пересекаемся с ним» - глухим отголоском звучит в голове Ангелины.        Такая сладкая ложь въелась ей в голову с того зимнего дня, и не отпускает до сих пор. Лина была долгожданным выходом из тени, давно забытым чувством, которое было похоронено с ее мужем. Изосимова ощутила своё место в мире, почувствовала себя любимой.        Эти слова ранят ее душу. Поэтому получая очередной вопрос на эфире про личную жизнь, колдовка просто отмахивается, мол, «у меня уже все было, мне это не надо». А сама смотрит на фотографию с возлюбленной и слёзы роняет в гордом одиночестве.        Ангелина не верит в перерождение душ, больше нет. Ангелина верит в судьбу. А ее голуба - судьба сама ушла. Благо хоть счастлива девонька.