Исарра и феи Западного мыса

1 Вирдониус Когда советник Вирдониус вернулся во дворец, он довольно быстро выяснил, что посол Ю Лань всё ещё не появился. Это было невероятно загадочно, но в то же время и успокаивало: чем меньше посол Ю Лань будет во дворце, тем меньше у него будет времени увиваться вокруг Селмы. Было, конечно, жаль, что не удалось узнать, чем занимался посол в городе, но и совсем бесполезной неожиданную поездку тоже назвать нельзя было. Совершенно случайно он отыскал Гектора и его помощника! Если об этом напишут в «Голосе Исарры», то все скоро забудут о нелепом поведении советника Вирдониуса, когда ему померещилось, что его высочество Парцифаль умирает от страшных ожогов. Вирдониус, конечно, знал, что ему не померещилось, но кого в этом теперь убедишь! Тем более если сын князя с виду совершенно здоров, и хуже того — об этом написали в «Голосе Исарры». Но теперь — теперь все поймут, что Вирдониус понимает кое в чём, кроме церемоний! До самого вечера советник был очень занят: привезли цветы, которыми нужно было заняться немедленно, потом прибыл его портной с последней примеркой, после нужно было обсудить кое-какие мелочи с оркестром и показать им, как они будут завтра рассаживаться. Очень, очень много было дел накануне бала! Но то и дело — среди всей этой суеты — советник Вирдониус вспоминал, что утром он совершенно случайно помог спасти начальника дворцовой стражи, и невольно улыбался. Вечером, когда уже порядочно стемнело, советник Ландеберт позвал его к себе на чай. В последнее время они виделись реже, чем обычно, — Вирдониус был слишком занят перед балом. Но служба службой, а забывать старых друзей не стоило, и советник Вирдониус согласился выделить часок на чай с Ландебертом, тем более тот обещал, что Селма присоединится к ним. — Что за слухи идут по дворцу, что вы, советник, будто бы спасли начальника охраны Гектора? — спросил Ландеберт, когда подали чай. Селма с лёгким интересом посмотрела на Вирдониуса: — В самом деле, я ведь видела его совсем недавно. И не обратила внимания! Мы все так привыкли, что Гектор всегда где-то во дворце, что когда он вернулся после долгого отсутствия — мы мгновенно забыли, что его не было, не так ли? — Как остроумно сказано, — восхитился Вирдониус, отпивая чай. — Но, да, как ни странно, я нашёл его. И совершенно случайно! Я… вдруг понял, что мне необходимо в город — и оказался в нужное время в нужном месте. Никакого героизма, — прибавил он с неубедительной даже для него самого скромностью. — Дворец сегодня удивительно пустынен, — заметила Селма. — Все по своим покоям. Я бы подумала, что все готовятся к балу, но я даже Гизеллу не видела с самого утра, а она к балу равнодушна. — Послы, — несколько не в тему сказал Вирдониус, — тоже, наверное, готовятся к балу. Надеюсь, послы Чорина и Поднебесной смогут принять участие в танцах. По лицу Селмы скользнула рассеянная улыбка, и Вирдониус пожелал послу Ю Ланю свернуть шею по пути во дворец. Но, конечно, в таком месте, чтобы было сразу понятно, что произошёл несчастный случай. Даже в своих фантазиях советник Вирдониус не мог допустить международных осложнений. — Возможно, — сказала Селма, — господин посол Ю Лань удивит всех своим умением танцевать наши танцы. — Вы, кстати, слышали, — заметил советник Ландеберт, — что посол Чорина поругался с советницей Эрментрод? — В самом деле? — встревожился Вирдониус. Он слышал, что посол Чорина и советник Клаудемир донимали супругу Логарио нелепейшими вопросами, но чтобы прямо поссориться? Ох, не привело бы это к скандалу на балу! — Да, господин посол считает, что советница в юности побывала в Чорине и украла у их правителя отрез голубой парчи, который предназначался для наряда на очень важную церемонию. — Какая чепуха! — воскликнула Селма. — Но кто знает! — пробормотал Вирдониус. — Эрментрод появилась во дворце довольно неожиданно, стоит признать. И где только Логарио её нашёл! Я даже не слышал о ней до их брака, а ты, Ландеберт? К удивлению Вирдониуса, советник Ландеберт вдруг закашлялся, но затем пожал плечами: — Нет, ничего не слышал. — И, сосредоточенно помешивая чай, прибавил: — Вы слышали что-нибудь о Логарио? Не его ли исчезновение расследовал Гектор, когда пропал сам? — При мне он советника Логарио не упоминал. Но раз вы завели об этом речь, — задумчиво сказал Вирдониус, — то его светлость считает, что всё это как-то связано с советницей Эрментрод. И это мнение разделяет Клаудемир, представьте себе. Советник Ландеберт стукнул ложечкой о край чашки сильней, чем допускала вежливость, и извинился, а затем сказал: — Но они всегда были хорошей парой, разве нет? Очень преданы друг другу. — Кто знает, что в голове советницы Эрментрод, — ответил Вирдониус. — Её прошлое загадочно. Мы даже не знаем никого из её родни. Она ещё ни разу не оделась в традиционные цвета на осенний бал. А вы, советник, так и намерены не снимать свою перевязь, хотя она тоже, между прочим, не традиционных для осеннего бала цветов? Советник Ландеберт натянуто рассмеялся: — Это всего лишь перевязь. Я так привык к ней, что без неё буду чувствовать себя неловко. Но, выходит, мы так ничего и не знаем о бедном Логарио? «Зачем ему это надо? Уж не он ли приложил к этому руку?» — подумал советник Вирдониус. Ничего подобного ему прежде не приходило в голову, но кто знает! Вдруг их показательная неприязнь друг к другу — советницы Эрментрод и Ландеберта — была лишь прикрытием для совсем других чувств? Они могли даже вместе подстроить исчезновение мужа советницы! Как сообщники! Советник Вирдониус потряс головой — накануне бала к нему лезли самые странные мысли! — и торопливо сказал: — Может, Гектор сообщит какие-то новости, сам я ничего не знаю. Если не считать нелепостей о медвежьих ямах! Но кто же в них верит? Ох, советник, не представляете, какой была дорога с Гектором: он молчал и только иногда принимался что-то бубнить себе под нос. Возможно, сидение в подвале плохо сказалось на нём. Тут раздался аккуратный стук, дверь приоткрылась и на пороге появился слуга: — Барышня Гизелла спрашивает барышню Селму. — Зови её сюда, — отозвалась Селма и повернулась к отцу: — Гизелла сегодня пропадала невесть где весь день! Слуга скрылся — и Вирдониус услышал знакомое поцокивание. Через минуту в гостиную вошла Гизелла, а за ней цокал её барашек. И выглядел он в точности как прежде: белоснежная шерсть, похожая то ли на облачко, то ли на морскую пену, блестящие глаза, блестящие рожки. — Добрый вечер, Селма! — воскликнула Гизелла и тут же смутилась: — Ох, я не знала, что у тебя гости. — Присоединяйся, — сказала Селма. — Думаю, отец не будет возражать. Я велю принести для тебя стул и чашку. — С удовольствием, Селма! Глаза Гизеллы сияли — и неудивительно! Её барашек, похоже, совершенно исцелился. Что ж, подумал советник Вирдониус, нашёлся Гектор — и это настоящий подарок для его светлости, исцелился барашек — и это подарок для Гизеллы. Может, у судьбы припрятан подарок и для самого Вирдониуса — и завтра на балу посол Ю Лань совершенно опозорит себя, потоптавшись по подолам всех дам, с которыми будет танцевать, а в особенности — по подолу Селмы?.. 2 Парцифаль — Начальник дворцовой охраны говорил про мужчину, переодетого в старуху, — задумчиво проговорила советница Эрментрод. — Да, советница, — воскликнул Парцифаль. — Я уверен, что эта старуха — саламандра! Я видел саламандр, понимаете. И она… он выглядит в точности как они. Он даже похож на… — На кого? — резко переспросила советница, когда Парцифаль осёкся. Он с сомнением посмотрел на неё. Стоило ли говорить? Он знал, что саламандры и наяды воевали — и кто знает, кто был прав в той войне! Вдруг он выдаст саламандр — и хуже того: выдаст маэстро Генделя! — врагам… — Княжич, не тяните, — нетерпеливо сказала советница, — я помогла исцелить барашка, не забывайте. А ведь я поклялась Си… маэстро Генделю, что не стану это делать, если он не скажет, какой наяде этот барашек прежде принадлежал. Но всё сложилось наилучшим образом. Гилея нашла свою дочку! Правда, мне ещё надо выяснить, как вышло, что барашек заговорил. Это способность, которой его не могли наделить наяды. Мы умеем творить созданий из пены морской или воды, но наделять речью — нет, это саламандры! И я не пойду к Си… к маэстро Генделю немедленно. Его и так-то ждут дурные новости, раз его дочка отыскала свою мать. О, едва ли его это порадует! Но если саламандры что-то творят во дворце, мне нужно знать. Парцифаль беспомощно вздохнул. Возможно, она была права. И она в самом деле помогла вылечить барашка! И кроме того… кроме того… — Я могу ошибаться, — сдался Парцифаль. — Но он похож на того… кто встретил меня, когда я попал к саламандрам. Может, они родственники. Губы советницы Эрментрод изогнулись в пугающей улыбке. Парцифаль готов был поклясться, что теперь она точно пойдёт к маэстро Генделю! Даже если его будет ждать сотня дурных вестей из других источников. — Ты знаешь, кто охраняет вход под маяком? — медленно спросила советница Эрментрод. — Его зовут Гаэтано, и он младший брат маэстро Генделя. У них не слишком хорошие отношения. Прямо сказать, маэстро Гендель ненавидит брата: во время войны Гаэтано… сделал кое-что, что навредило саламандрам. Признаться, это и наядам помогло, пусть и ненадолго: думаю, Гилея жива только потому, что… Впрочем, неважно. Маэстро Гендель исправил этот вред, и саламандры победили, но брата он не простил. Потому он сейчас и служит привратником. — А что он сделал? Возможно, это было совершенно не важно, но Парцифалю было очень любопытно, что же произошло между наядами и саламандрами много лет назад. Но советница Эрментрод только покачала головой: — Боюсь, чтобы ты понял, мне придётся пересказать всё с самого начала войны, а это, согласись, не самые приятные воспоминания для меня. Если тебе так любопытно… он отправил часть войска не в том направлении — и саламандры не получили помощи во время важной битвы. — И потому он теперь ненавидит брата? — удивился Парцифаль. Это ведь было так давно! И в конце концов саламандры всё равно победили! — Это была очень важная битва, — повторила советница Эрментрод. — Говорю же, чтобы понять, нужно подробно знать о ходе войны. А саламандры способны долго злиться на тех, кто их обидел или кто им навредил. Парцифаль покачал головой: конечно, у него не было брата или сестры, но он ни за что не стал бы их ненавидеть из-за событий почти двадцатилетней давности. — Вы сообщили мне важные сведения, княжич, — сказала советница. — Я не жалею, что помогла барашку. Теперь, надеюсь, Гилея перестанет носить эти уродливые чёрные ракушки! Парцифаль улыбнулся: в самом деле! Наряды остальных наяд были такими разноцветными, и Гилея рядом с ними совсем терялась. И вдруг он кое-что вспомнил. — Советница, я хотел кое-что у вас спросить, — с лёгким сомнением сказал он: не был ли этот вопрос слишком большой наглостью? Но об этом ему точно было больше не у кого спрашивать. Жестом советница велела ему продолжать. — Я нашёл этот платок недалеко от пещеры. Парцифаль вытащил лиловый платок с инициалом «З» и вышитой над ним короной. Советница с лёгким удивлением взглянула на него. — Он уже почти высох, но я нашёл его в море, — повторил Парцифаль. — И я уже показал его Гектору — и он согласен, что всё это подозрительно. Такой оттенок фиолетового с золотым — это же цвета Алминды. И «З» — наследника князя Алминды зовут… как-то смешно… его зовут Зезиньо. И корона над инициалом — так принято вышивать инициалы князей или их наследников — у меня много платков с «П» в короне. А платок выглядит так, будто совсем недавно оказался под водой, не так ли? Советница кивнула. — Кто-то из Алминды морем пробрался в Исарру, по-вашему? — Может быть! Все говорят, что Зезиньо инкогнито пробрался в Исарру, — сказал Парцифаль, а потом, помявшись, выпалил: — Но… не могла ли какая-нибудь наяда ему помочь в этом? У наяд есть политические предпочтения относительно конфликта Алминды и Исарры? Советница громко рассмеялась: — Разве что этот Зезиньо молод и красив. Вы не знаете, красив ли он? Парцифаль пожал плечами: — Если он похож на Теодоро… то есть, — спохватился он, — наяды не будут помогать Алминде просто потому, что поддерживают её сторону в конфликте из-за мыса? — О нет, — отмахнулась советница. — Но если какая-то наяда влюбилась в этого Зезиньо — тогда она могла бы помочь. Наяды очень влюбчивы, княжич. К счастью, долго это обычно не длится. На её лице мелькнуло очень странное выражение. — Мне пора, — пробормотал Парцифаль. — Спасибо за барашка, советница. Вы расскажете мне, если узнаете, как вышло, что он заговорил? — Возможно, вы мне помогли с этим, княжич, — сказала советница, но так, что Парцифаль понял: дальнейших объяснений пока не будет. Но не успел он попрощаться, как дверь распахнулась и вбежал маэстро Гендель. И он был чем-то разгневан. Парцифаль вздрогнул от волны жара, исходившей от него. — Амалазуинта! Что ты делала в моём кабинете! Там холодина! Это уже просто… Маэстро Гендель осёкся, заметив Парцифаля. — Добрый день, ваше высочество. — Я уже ухожу, — быстро отозвался Парцифаль. —Ухожу! Хотя ему было ужасно любопытно, что же такое делала советница в кабинете маэстро Генделя! 3 Гектор Когда князь наконец вернулся из города и привёз новости, которые были немедленно пересказаны Гектору, тот сначала не поверил своим ушам. Но потом, подумав, решил, что многое ему стало куда понятней — в том числе и платок, который ему давеча показал его высочество. — Боюсь, Гектор, — сказал князь, — нам придётся несколько испортить бал. Мой сын, а хуже того — советник Вирдониус меня не простят, но нам нужно, чтобы было как можно больше свидетелей. — Верно, верно, — согласился Гектор. Его светлость зачастую вёл себя странно, но в таких делах он понимал побольше прочих. — Ваша светлость, мне нужно сказать вам… — сказал вдруг Гектор. Он вспомнил кое-что, что мучило его до того, как он оказался в подвале. Повязка из водоросли как будто заставила его забыть — но теперь он снова вспомнил. — Да, Гектор, говори! — радостно отозвался его светлость. И глаза его заблестели. — Это… очень… очень глупо, ваша светлость. Гектор просто не понимал, с чего начать. И князь ещё смотрел так внимательно и с нетерпением! Наконец Гектор пробормотал: — Насчёт медвежьих ям… Нетерпение на лице князя сменилось недоумением: — Насчёт чего? — Это я придумал, — скороговоркой выпалил Гектор, — про медвежьи ямы в лесочке за террасой. Даже не знаю, что меня толкнуло, ваша светлость! — Но… — растерянно сказал князь, — такого я не ожидал. Но зачем?.. — Сам не знаю. Но в этом лесочке опасно! Я предупреждал, а мне не верили… И чтобы быть убедительней, я… — Ох, Гектор! — воскликнул князь. — Тебе так надо отдохнуть после этого ужасного подвала! И похлопал Гектора по руке. И теперь Гектор мог наконец отправиться в свою комнатку в большой сторожке у дворцовых ворот — и выспаться, зная, что ему удалось раскрыть плетущуюся против Исарры гнусную интригу. В благодарность князь настоял на том, чтобы подарить Гектору один из своих сюртуков, — и велел явиться на завтрашний бал в этом сюртуке. На взгляд Гектора, это уже было как-то слишком: не думал же князь, что Гектор идёт на бал наравне со всеми, чтобы развлекаться и танцевать. Нет, он шёл туда по службе — он и танцевать-то не умел! Но князь не оставил ему выбора, и Гектор теперь шёл в большую сторожку и нёс толстый свёрток — с золотисто-серым сюртуком, украшенным жёлтой вышивкой и бледно-жёлтым шейным платком в тон. «Кто бы подумал! — размышлял он по пути. — Расследуешь одно дело — а выходишь совсем на другое! Я-то надеялся узнать, что случилось с Логарио, а оно вон как обернулось. И никакой связи с Логарио! Что же всё-таки случилось с ним? Может, его светлость и прав — и в этом замешана госпожа советница? И советник Клаудемир так же думает. Правда, мне он рассказал, что советница также связана с отравлением деда младшего советника Мурьесу, которое произошло пятнадцать лет назад… Нет, это просто глупости». Но она тоже была среди наяд — кто бы подумал! И всё, о чём они там под водой говорили, звучало очень запутанно. И если подумать, ни Ирминия, ни Липурния, ни Гилея никогда не упоминали своих или чужих мужей. Вступают ли наяды в брак вообще? А если вступают, кто знает, может, у них считается вполне обычным убивать своих супругов, если они надоели? Конечно, советник Логарио и советница Эрментрод всегда жили очень мирно — о них даже сплетен особых по дворцу не ходило и в светской хронике в «Голосе Исарры» о них писали как об одной из самых любящих пар дворца (особенно до того, как женился советник Мурьесу), но разве это не подозрительно? По опыту Гектор знал, что самые мирные пары частенько на поверку друг друга ненавидели — и один из супругов даже мог пойти на убийство! «Или просто подозрительность его светлости, советника Клаудемира и посла Чорина заразна!» С этими мыслями Гектор и заснул, потому что день у него выдался полным событий, а следующий обещал быть таким же. Проснулся Гектор чуть ли не на рассвете. Конечно, надевать золотисто-серый сюртук с раннего утра не стоило: бал начинался только в пять часов вечера. Его ждали дела, связанные со вчерашним неожиданным открытием, однако они не заняли много времени: Гектор успел всё подготовить ещё до завтрака, который ему, Миролду и другим его подчинённым, которые жили в большой сторожке, обычно приносили в восемь утра. — Доброе утро! — прозвучал хор голосов, когда Гектор этим утром зашёл в столовую сторожки. — Доброе, доброе, — помахал всем Гектор. — Где вы пропадали вчера весь день, начальник? — спросил один из самых молодых его подчинённых — далеко не такой толковый, как Миролду, и слишком любопытный. — По дворцу уже ходят самые поразительные слухи. И в утреннем «Голосе Исарры» наверняка напишут! — Вечером узнаешь, — ответил Гектор, стараясь звучать как можно более загадочно. В этом дворце у всех были тайны — и он имел право немного сохранить свою. — Но это связано с тем, что вчера произошло? И с вашим исчезновением. — О да, — сказал Гектор и взял с большого блюда ещё тёплую булочку, чтобы намазать её свежим маслом: в ближайший год он намеревался и близко не подходить к рыбе и дарам моря. 4 Гизелла Гизелла открыла глаза и долго лежала не шевелясь. Она просто не могла поверить, что всё, произошедшее вчера — в самом деле произошло. Она боялась встать с постели и увидеть, что барашек по-прежнему болен… и что, если его исцеление было сном, то и всё остальное ей приснилось. Наяда Гилея — её мать! И она теперь знает, что её отец был саламандрой — и что он почти наверняка погиб во время войны. Но теперь она знает, как его звали — это Гилея не хотела ей говорить, но в конце концов сказала. Её родители так любили друг друга — даже извечное противостояние саламандр и наяд не остановило их! Это было так сказочно, так чудесно. И так печально! Их любовь была так сильна, что вместе они создали цветок — а ведь наяды и саламандры никогда прежде ничего вместе не создавали, их чары мешают друг другу… «Ты можешь приплывать сюда когда угодно, — сказала ей Гилея на прощание. — Мы так долго были в разлуке». И что лучше всего — если, конечно, всё это не было сном — гнусные слова старухи об отце были ложью! А рассказы отца о цветке — правда: Гилея тоже сказала, что в нём любила спать маленькая Гизелла. И этот цветок всегда будил в тех, кто видел его, непреодолимое желание украсть его. Вот король саламандр Сильвио и не удержался. «И не только он», — напомнила себе Гизелла. «Я хотела отучить тебя спать в этом цветке, — сказала ей Гилея, — я боялась, что однажды его украдут — многие пытались! Но ничего не получалось: ты упрямо забиралась в него, хотя была совсем крошкой и даже толком плавать не умела — всё время переворачивалась вниз головой!» Гизелла вздохнула и села на кровати. Барашек спал на своём обычном месте — и шерсть его белоснежно сияла под утренним солнцем. — Эй, — позвала Гизелла, — эй, проснись. Аурелио! Она так легко привыкла к тому, что теперь могла говорить с барашком. «Меня зовут Аурелио, — сообщил он ей вчера. — Теодоро понравилось это имя. Хотя почему я вообще о чём-то спрашивал у Теодоро?.. И зачем я за ним ходил всё время?..» Аурелио фыркнул во сне и приоткрыл глаза. — Ты всегда просыпаешься в немилосердную рань, — пробормотал он. — Как ты себя чувствуешь? Скажи — и спи дальше. — Заново родившимся, — сказал Аурелио и закрыл глаза. Гизелла счастливо вздохнула. Всё это было слишком чудесно, чтобы не быть сном, — и всё-таки, всё-таки не было сном! Если она захочет, она хоть сейчас отправится под воду, чтобы повидать маму. Но ей нужно было поговорить с отцом, с Парцифалем, вечером её ждал бал, а до этого, сегодня первым делом — ещё кое-что важное. Она была так счастлива, что хотела сделать всех счастливыми. Сразу после завтрака Гизелла отправилась к Селме. Барашек — как и раньше! — последовал за ней. Гизелла шла по коридору, прислушиваясь к его цокоту и сердце её замирало от радости. Селма ещё только проснулась, и камеристка Флавина укладывала ей волосы — в самую простую причёску, потому что вечером она, конечно, уберёт их совершенно иначе. Селма предложила Гизелле выпить вместе чаю. — Раз уж ты такая ранняя пташка и уже позавтракала. — С удовольствием, — согласилась Гизелла. Селма посмотрела на барашка и погладила его по носу: — Ты поправился! Больше не вздумай болеть! Аурелио помотал головой, но, к счастью, ничего не ответил, а то разговор направился бы совсем не в то русло, куда нужно было Гизелле. — Тебе может не понравиться то, зачем я пришла, — сказала она Селме, когда принесли чай. — И что? — Это об Аннерозе. — О нет, — Селма скрестила руки на груди, — я не хочу говорить о ней. — Чай отменяется? — улыбнулась Гизелла и сделала глоточек. — Но, Селма, я тебя очень прошу — поговори с ней! Она поступила плохо… — Она поступила ужасно! — закричала Селма. — Подсовывала мне эти письма, а сама хихикала в уголке! А я… я думала, что влюбилась в Краббульта, я даже смирилась с его дурацким именем! Конечно, теперь я больше не влюблена… в него! Но если бы я оказалась чуть более постоянной, представь, что было бы? Я бы очень, очень страдала! Очень, Гизелла! «Но ты же не страдала. Во всяком случае, не слишком сильно», — подумала Гизелла с улыбкой и сказала: — Это всё очень странно. Понимаешь, Аннерозе не из тех, кто будет подсовывать письма. Мне кажется, она не слишком-то любит писать письма — даже для смеха. Отец как-то ругал её, что она редко пишет своей королеве, а ведь они большие подруги — они почти как сёстры друг другу, и Аннерозе сказала, что ей скучно писать — лучше она приедет в Белгравию и всё расскажет. Понимаешь? Селма задумчиво нахмурилась: — Она и правда говорила, что не имела отношения к письмам и только… только поддержала чью-то шутку. Но кто тогда писал их? Гизелла пожала плечами: — Этого я не знаю. Но, прошу, поговори с Аннерозе! Она ушла, только когда Селма ей пообещала поговорить с Аннерозе ещё до бала. Теперь нужно было найти отца. 5 Теодоро В связи с балом уроков у маэстро Генделя не было. Он, а также советник Ландеберт и сам Теодоро всё утро должны были провести с оркестром — давать последние распоряжения по поводу музыки для танцев. С одной стороны, Теодоро нравилось, что его музыку услышат все — что Селма будет танцевать под неё. Он даже подумал, не пригласить ли её на тот контрданс, для которого он написал музыку. С другой… что-то его как будто грызло. Он ведь никогда не писал музыку для танцев! Вдруг она вышла неудачной? Вдруг Селма скажет, что ей было скучно танцевать под неё? Мнения других Теодоро не беспокоили, но Селма! Что скажет Селма? — Мелодия просто очаровательна, — объявил маэстро Гендель, когда оркестр закончил играть очередное произведение советника Ландеберта. — Что скажешь, Теодоро? — А? — Он в растерянности посмотрел на маэстро, затем на советника — и понял, что всё прослушал: так глубоко он был погружён в свои мысли. Растерянно он сказал: — Я прошу прощения, советник. Мне кажется, я очень тревожусь перед балом… и слушал невнимательно. Советник приподнял свои широкие брови и с торжественным великодушием покачал головой: — Молодёжь! Но Теодоро заметил, что его задела невнимательность: глаза советника нехорошо заблестели, пусть и всего на пару мгновений. «Как такой великий музыкант может быть настолько пустым и тщеславным человеком?» — в который раз подумал он. — Что же, ты идёшь на бал? — весело спросил маэстро Гендель. — Год назад ты воспользовался вечером бала, чтобы провести его в полном одиночестве. — Иду, маэстро, — подтвердил Теодоро. — Неужели любовь способна так менять людей? — чуть усмехнулся маэстро Гендель. — Прежде ты любил девушку, равнодушную к балам и танцам, — и, конечно, тебя они не влекли, а теперь ты любишь девушку, которая обожает балы и танцы — и вот, ты собираешься на бал, ты пишешь музыку для контрданса и наверняка ты захочешь пригласить её на танец, не так ли? Теодоро почувствовал, что краснеет: описание маэстро было таким точным! И в то же время он ощутил прилив благодарности за то, что маэстро Гендель не назвал имя девушки, хотя, конечно, понимал, о ком речь. Рядом стоял советник Ландеберт, которому едва ли понравилось бы, что всё это Теодоро делает ради его дочери. — Господа, — обратился маэстро Гендель к музыкантам, — думаю, вам стоит отдохнуть перед балом. Даже если советник Вирдониус будет настаивать, чтобы вы ещё раз поиграли все мелодии, передайте ему, что это моё личное распоряжение: вы должны отдохнуть. Встретимся за час до начала бала на террасе. Музыканты стали расходиться. Теодоро помахал одному-двум из них — тем, кто ещё в прошлом году вместе с самим Теодоро учился в школе маэстро Генделя. Никто из них не писал свою музыку, но они были лучшими в обучении игре на музыкальных инструментах, и Теодоро с уважением относился к ним. — Полагаю, нам тоже можно отдохнуть и подготовиться, — сказал советник Ландеберт и погладил свою перевязь. — Осенний бал бывает лишь раз в году — и мы должны блеснуть на нём. — Как всегда, советник, как всегда, — согласился маэстро Гендель. Но тут дверь приоткрылась и заглянула Гизелла. Лицо маэстро переменилось в одно мгновение. Только что он чуть насмешливо улыбался советнику Ландеберту — и вот уже его брови сошлись на переносице, а во взгляде мелькнула тревога. Теодоро посмотрел на Гизеллу, а та — взглянула ему прямо в глаза и не покраснела, не смутилась, даже не погрустнела. Сначала ему было безразлично, что он так легко забыл Гизеллу, — он едва вспоминал о ней, все его мысли были захвачены Селмой, но в последние дни его слегка — совсем смутно, но всё же — мучила совесть. Как он мог быть так легкомыслен? Неужели человек способен так легко разлюбить? «Что бы ни было, её сердце теперь принадлежит Парцифалю», — рассеянно подумал Теодоро. — Отец, я хочу поговорить с тобой, — сказала между тем Гизелла, и маэстро Гендель помрачнел ещё сильней. — Я вас оставлю. — Советник Ландеберт чуть поклонился на прощание и ушёл — музыканты, которые ещё не все вышли из зала, почтительно расступались перед ним, даже тот, который шёл в обнимку с виолончелью. — Мне, — сказал Теодоро, — тоже, наверное, надо идти, маэстро. И тут раздалось знакомое цоканье — в зал вошёл Аурелио. И как он изменился! Его шерсть снова сияла, как чистейшие, самые белые облака, глаза снова были ясными и в них, как всегда, читалась насмешка. — Аурелио! — воскликнул Теодоро. — Он излечился! Маэстро Гендель уставилась на барашка — с ужасом? — Да, отец, именно об этом я бы хотела поговорить. Барашек подошёл к Теодоро и ткнулся ему в ладонь лбом. — Аурелио, я так рад, что ты здоров, — пробормотал Теодоро, который никак не мог понять, чего испугался маэстро Гендель. — Больше не будешь ходить за мной повсюду? — Нет, — сказал Аурелио. — Не понимаю, что на меня нашло. Особенно я не хочу лезть за тобой в подземный мир. А вы, маэстро, могли бы предупредить меня про маяк. — Я не знал, что ты туда полезешь, — резко ответил маэстро Гендель, которого излечение барашка совсем не радовало, похоже. — Никто не ездит на мыс уже много лет. Теодоро, у нас с дочерью будет серьёзный разговор. — Да, маэстро, — спохватился Теодоро. И хотя ему было сложно перестать гладить барашка по его мягким бокам, он попрощался и вышел из зала. И тут же столкнулся с Парцифалем. — Теодоро! — воскликнул тот и почему-то покраснел. — Доброе утро! Вы с маэстро и советником Ландебертом проверяли оркестр? И как они? Я слышал, что ты написал музыку для одного из контрдансов! Ты не представляешь, как я хочу её услышать! Я думаю позвать Аннерозе потанцевать этот танец. Я долго думал, кого позвать, а потом понял, что нужно кого-то, кто по-настоящему хорошо танцует, иначе я только и буду думать, как бы мне не наступили на ногу и не толкнули. А я хочу слушать твою музыку, Теодоро. Парцифаль и прежде был немного странным, но с тех пор, как они вернулись с маяка, он вёл себя рядом с Теодоро совершенно непонятно. То краснел, то так широко раскрывал глаза, что они вот-вот могли просто выпасть из орбит, то начинал говорить так быстро, что понять его становилось просто невозможно. Но, с другой стороны, он говорил свою обычную ерунду, потому Теодоро ничего не терял, даже если что-то ускользало от понимания. — Тогда, — вежливо ответил Теодоро, — Аннерозе — это хороший выбор. — Скажи, — Парцифаль как будто даже не услышал его слов, — Гизелла сейчас с маэстро Генделем? Я видел, как она зашла в зал. Барашек с ней? — С ней. Да, она говорит с маэстро. Парцифаль прижал руки к груди и на мгновение крепко зажмурился: — Хоть бы им удалось как следует поговорить! — А ты, — неожиданно для себя спросил Теодоро, — знаешь, кому удалось вылечить Аурелио? — О, ещё как знаю! — с восторгом отозвался Парцифаль. — Но это тайна! Тайна! Если ты не будешь вести себя с Гизеллой как осёл, она тебе расскажет, но не раньше! Хотя если ты не будешь вести себя с Гизеллой как осёл, я первый же пожалею об этом. Поэтому, пожалуйста, веди себя так дальше. Доброго утра! И с этими словами он убежал. В комнате он обнаружил старуху. — Ты здесь! Я видела, как ты на террасе участвовал в подготовке к балу. — Доброе утро, — сказал Теодоро. Старуха его озадачивала: то и дело она являлась к нему в комнату, совсем ненадолго, но всякий раз она расспрашивала его о его жизни во дворце, о его успехах, о том, как к нему относится маэстро Гендель. Теодоро не слишком нравилось говорить о своих успехах — это звучало, как будто он хвастается. Но Луигия и слышать не хотела его отговорки. Ей нужно было знать, хвалил ли маэстро Гендель Теодоро на последнем уроке, что он говорит о его музыке, хорош ли, по мнению самого Теодоро, тот танец, музыку для которого он написал. И никогда ничего не говорила о себе! Теодоро знал мало пожилых людей, но все, кого он знал, были не прочь предаться воспоминаниям, а Луигию интересовал только он. И всякий раз, когда Теодоро задавал ей вопросы, она уходила от ответа. — Этот надутый советник не любит тебя, ты знаешь? — Надутый… Вы говорите о советнике Ландеберте, бабушка? — О нём! Ходит со своей дурацкой перевязью, хмурит брови! Ох, он такой нелепый! — Он прекрасный музыкант, — возразил Теодоро. Старуха помахала рукой: — Прекрасный-то прекрасный, но скромность ему не повредила бы. А ты идёшь на бал? И будешь танцевать? О, много бы я дала, чтобы посмотреть! — Я плохо танцую, бабушка, — вздохнул Теодоро. — А, — отмахнулась она, — такому красавцу, как ты, можно быть и плохим танцором, тебе всё равно никто не сможет отказать. Даже твоя Селма.