Стихи для тебя

      Они не понимают его. Никто не понимает, на самом деле, и никогда не сможет понять. Ромин думал, что это не важно, что главное совсем не смысл, а то, что люди читают, любят, цитируют.       Но теперь ему отвратительно от каждого комплимента и похвалы. Хочется содрать с себя кожу, слушая обсуждения собственных творений. Обрывки из газет читая, где очередной невежда гадает, кому.       На самом деле вам плевать, кому. На самом деле вы не хотите знать. На самом деле вы не любите мои стихи. Вы любите лишь свои предположения, идеально ложащиеся на этот испорченный мир.       Или Ромин тот, кто испорчен. Грязен, никчёмен, грешен.       Своими грязными руками почти каждый день берёт грязное перо, макает в такие же грязные чернила и выводит грязные слова.       Неуместные, запретные. Но такие искренние.       Разве он виноват в том, что тонет не в тех глазах? Почему кто-то должен решать за него, что правильно, а что нет?       Ромина угнетает популярность, которая воодушевляла его в самом начале пути. Но когда он думает об этом, то понимает, что сильнее всего его волнуют лишь те уста, что зачитывают стихотворения первыми, чаще про себя, но иногда беззвучно произнося слова, с трепетом выведенные на клочке бумаги.       У Ромина сердце стучит громко-громко каждый раз. Словно он в любви признаётся открыто, ожидая удара или хотя бы осознания.       Удивительная история того, как его муза далёкая, за которой он наблюдал лишь со стороны всегда, сама нашла его. Вернее, отыскала строфу, утерянную после написания. Опасно. Но Ромин не ошибся в своём выборе, потому что его муза невинна и чиста, противоположно его любви.       Первый комплимент, первое раскрытие остальных творений и первая поддержка.       Именно Бэкгёль предложил ему начать публиковаться. Именно он стоит в его комнате вечерами, в своей шёлковой рубашке, перетянутой корсетом, и читает стихи о себе, совершенно того не подозревая.       Ромин сидит в кресле, сложив ногу на ногу и прикрыв пальцами губы, которые нещадно кусает. Он наблюдает за ним внимательно, но с опаской, так сильно желая, чтобы Бэкгёль понял, но так боясь этого момента.       Тонкие длинные пальцы бережно держат листы, словно в них само сердце роминово, а карие глаза медленно бегут по строкам. Голова в лёгком наклоне, заинтересованном, любопытном. Пламя свечи дрожит, и в его переменчивом тёплом свете лицо Бэкгёля спокойно, сосредоточено. Глаза блестят.       Ромин не хочет больше публиковаться. Ему не нужно чужое внимание, если муза и так стоит напротив. Пусть только он читает. Пусть лишь позволяет видеть себя, слышать себя, и может, когда-нибудь, касаться.       Опрометчиво. Как и стихотворения Ромина. Они выходят из под контроля, становясь более конкретными. Ромин не хочет раскрывать секрета, но его нутро кричит. Оно выкрикивает чужое имя, иногда оставляя пятна на бумаге. Иногда заставляя записывать его. Такие стихи сгорают от всё той же свечи.       — Это так красиво, — почти шёпотом произносит Бэкгёль, и сердце Ромина расцветает. Он говорит часто одно и тоже, но таким образом, что чувства передаются правильные. Бэкгёль не поэт, и стыдится этого сильно, ведь не способен ответить Ромину достойно, не способен мысли свои изложить.       — Спасибо, — также тихо говорит Чхве, подавляя желание вместо этого сказать "Прямо как ты".       Бэкгёль кидает на него взгляд короткий, когда откладывает первый лист в сторону. Вздыхает и улыбается мечтательно, но в тоже время смущённо.       — Я стараюсь представлять твой голос, пока читаю, — признаётся он. — То, как написанные слова читал бы ты. Мне кажется, тебе стоит иногда делать это на публику.       У Ромина перехватывает дыхание. Слишком лично. Слушает его голос в своей голове? Все эти признания, посвящённые ему же. Будто нахождения в одной комнате недостаточно. Будто обрыв не близок к ногам.       Ромин замечает, как Бэкгёль добирается до последнего отрывка. Трусит. На ноги поднимается и комнату минует, ладонью по столу скользя.       — Этот оставь. Не надо его читать.       Но Бэкгёль название уже видел. Глаза на него изумлённо поднял.       — Почему? Что с ним не так? — и шажок назад маленький сделал. Ромин ответа подыскать не смог, и Бэкгёль сам догадки строить начал. Думал долго, в лицо чужое вглядываясь, осунувшееся, погрустневшее. Ромин в глаза ему смотреть не мог, плечи защитно поднял и подбородок опустил. Бэкгёль ахнул, осознав: — Ты наконец решился? Неужели написал не для публикации, а чтобы лично отдать?       Ромин челюсть сильнее сжал, слова встали поперёк горла. Бэкгёль был прав, но ошибался. Ведь он уже отдал его, в чужие руки вверил и теперь жалел.       — Нет. Я передумал. Слог экспериментальный. Ничего не вышло, да и там всё равно ничего не понятно.       — Никаких имён?       — Никаких имён, — Ромин кивнул на свечу в руках Бэкгёля. — Сожги его, пожалуй.       Черноволосый парень вздрогнул. Но на самом деле, не от фразы. Его потряхивать начало от названия сразу. Ему трепетно стало почему-то жутко сильно. Страшно было и одновременно любопытно. Пока люди вокруг с нетерпением ждали раскрытия музы, он боялся наступления этого дня. С каких-то пор. Не сразу.       Почему-то, он не хотел знать. Ведь тогда безликий лирический герой больше не будет таким удобным, чтобы иногда ставить на его место себя.       — А можно прочесть? — раз уж имён не будет, Бэкгёль в безопасности. Он не хочет, чтобы творения друга пропадали, никем не увиденные. — Потом сожгу. Один разок глазами пробегусь.       — Оно плохое, — попытался Ромин и лёгкая паника проскользила в его тоне.       — Из под твоего пера бывают только неуслышанные и непонятые. Никогда не плохие, — Бэкгёль нахмурился. — Думаешь, я стану смеяться? Я, быть может, глуп и недалёк, но осуждать не буду, даже если смысла не пойму.       Ромин открыл рот возмущённо, но Бэкгёль не дал ему возможности говорить.       — Вы всегда ищите проблему в себе, но зачастую она в ком угодно другом. Это их вина, что не понимают. Ваши творения не должны подстраиваться под их желания. Ваши чувства не могут быть плохими.       — Почему ты... почему вдруг говоришь так? — Ромин свои глаза итак большие раскрыл сильнее, и потерялся в уверенности чужой.       — Потому что сейчас говорю не со своим другом, а с поэтом, стихотворения которого люблю всем сердцем.       Идеальная осанка, выправка аристократическая, решительность в бархатном голосе и пальцы, продолжающие держать небольшой листок. Без единой помятости. Словно невесомы касания.       Ромин до этого идеала добраться не способен, как бы не пытался. В мире слов недостаточно для того, чтобы описать достоверно. Он ищет их ежедневно, но рядом с Бэкгёлем все строки ничтожно меркнут.       Ромин больше не перечит. Замирает, парализованный, и наблюдает за тем, как Бэкгёль беспрепятственно секрет его раскрывает, пытливо вчитываясь в каждый символ:

Мне не престанет писать о любви Я ведь музу нашёл, о коей вы не мечтали Но прошу, прекратите навязывать яви Вы кого же любить меня обязали?

Пока я образ чужой поглощаю глазами Вы как в мутную воду глядите Чем я даме письма отправлю с стихами Лучше в ней вы меня утопите

Я не грежу ночами о завитках у лица И о платьях нарядных не грежу Мне хватает изящного взора чтеца Даже если я просто брежу

      Минута растягивается вечностью, но Бэкгёль один раз всего, как и обещал.       Выражение его лица никак не меняется, в то время как у Ромина душа успевает тело покинуть несколько тысяч раз. Парень спокойствием ледяным удивляет, в сомненья вгоняет, а потом подносит свечу поближе и позволяет пламени охватить творение секретное, пожирая медленно у них обоих на глазах.       Затем, лист опускается в пепельницу, догорая. Подсвечник золочёный на стол встаёт, рядом с уцелевшими стихами. Бэкгёль пальцами по ним проводит, по-новому совершенно на строки смотря.       — Теперь я понимаю, почему ты не решался. Это действительно очень опасно, я понимаю, — спокойно, но не враждебно.       Ромина ноги на твёрдой земле ещё кое-как держали, но сам он не выдержал и вздохнул:       — Прости.       — За что?       — За грязь.       Брови всё же дрогнули, раздражение выдавая, и Бэкгёль развернулся к нему.       — Ваши чувства – не грязь, — отчеканил он. — Они самые красивые из всех, что я когда-либо видел. Так ответьте, какая к чёрту разница, к кому они? Если мужчина видит в женщине товар, принадлежность, не более – это красиво лишь потому, что правильно?       — В нашем мире – да.       — Вздор!       — Люди всегда будут считать это более красивым.       — Народ невежественен. Так прекратите на него оглядываться.       — Почему тогда сами выглядите так, словно вас ледяной водой облили? — Бэкгёль застыл, изумлённый и застигнутый врасплох. Ромин отчаянием пропитан был весь, как же ему донести, что не люди его тревожат, а именно реакция чужая. — Не скрывайте от меня своих эмоций, не пытайтесь быть хорошим другом.       — Я не скрываю, — заверил он, вдруг растерянно глаза опустив и в раздумья погрузившись.       Ромин терпеливо ждал, к казни собственной приготовившись. Он понимал, что тяжело своё отношение к подобному сразу выяснить, но ещё сложнее принять его, как бы сильно иногда не хотелось.       — Я не скрываю, — вновь прошептал Бэкгёль спустя какое-то время. А потом взял его руку и бережно поднял. Ромин сопротивляться не стал, следуя ведению, но когда ладонь коснулась грудной клетки, прижимаясь прямо там, где сердце находится, задержал дыхание. — Но что со мной? Я сам не знаю.       Сбивчивое, частое биение. Ромин не был уверен, что не путает его со своим.       Бэкгёль отпустил его руку, и она безвольно упала вдоль тела.       — Я слышал, как девушки шепчутся о том, какого это, быть чьей-то музой. Каждая спешила себя на место это поставить, воображая и мечтая. Им можно, у них шансов больше. Но парни? Никто парням стихи не посвящает. Я имею в виду, такие стихи, подобные твоим. И однажды я просто задумался: что, если бы их написали мне? Сначала странно было очень, непривычно, противно от собственных мыслей, но потом я смирился. В конце концов, твоей музой должна была быть девушка. А мысли это просто мысли. Дружба с тобой заразила меня романтикой, полагаю, — Бэкгёль печально усмехнулся. — Однако теперь... я не знаю. Почему мне грустно? Я так за тебя рад.       Ромин тоже за себя был рад. Но скорее это было вселенское облегчение, словно нашёлся выход из ситуации, которая представлялась тупиковой всегда. Свет в конце тоннеля, но обозначающий вовсе не смерть, а начало жизни.       Ромин смотрел на Бэкгёля пристально, не моргая, и так мягко, что у последнего вдруг во рту пересохло и он сглотнул. Столь нежная улыбка в ответ на откровения не самые удобные была непредвиденной. Поэтому Бэкгёль молчал, позабыв всё, что хотел ещё добавить.       — Ты говоришь о самом факте посвящения стихотворения, или о том, что хотел бы получить его от парня? — в конце концов разрушил тишину Чхве.       — Ну... я думаю, что не имел в виду первое, — Бэкгёль взглянул на исписанные листы на столе. — Я думаю, что автор определённо имеет значение, однако... не его пол.       Ромина ответ не успокоил, но удовлетворил. Он понятливо кивнул, а затем глубоко вдохнул и выдохнул.       — Хорошо.       — Твоей музе понравится, — заверил Бэкгёль, пытаясь окрасить свой безрадостный тон.       — Да, я надеюсь, что ему правда нравится, — их глаза встретились, и Ромин впервые не испугался собственного порыва смелости. — А ещё я надеюсь, что он больше никогда не будет грустить. Особенно, из-за моих стихов, — в карих омутах напротив начало зарождаться осознание, а лицо Бэкгёля сделалось подозрительным, серьёзным. Ромин улыбнулся.       Признание теперь было чем-то лёгким. Ромин понимал, что сделает его прямо сейчас, и у него больше не было волнения за свою жизнь и вдохновение. Он понимал, что Бэкгёль не исчезнет. Даже если разобьёт надежды и сердце, он продолжит присутствовать в его буднях. Возможно, дальше и холоднее, но продолжит. А Ромин просто не сможет остановиться в своём восхищении и будет писать, пусть даже скрытно. Он привык. В конце концов, он занимался этим раньше.       — Так что пообещайте больше не грустить по пустякам. Пусть вы всё ещё выглядите прекрасно, ваша нежная улыбка мне нравится куда больше.       — Ты, должно быть, шутишь...       — Шучу? — Ромин поднял бумагу с сегодняшними стихами, и от взмаха руки свеча на столе чуть не погасла. — Да я твой портрет миллионами слов могу воссоздать. Здесь, и тут, и там - абсолютно везде, твои черты. Моя муза сама меня нашла, я готов был сквозь землю провалиться, когда ты протянул мне обрывок впервые. Я думал, что глупее ничего не мог сделать, чем потерять столь очевидный намёк, но судьба оказалась благосклонной.       — Я ведь читал их все...       — Почти все до единого, — Чхве кивнул, никогда прежде не чувствовавший себя так свободно и легко. Словно волна поэтическая поглотила его, но вместо пера, он вооружился собственным голосом, готовый теперь произносить всё, чего раньше боялся. — Судьба была невероятно благосклонной. Я поверил в то, что жизнь меня любит. Как я люблю вас.       — Прекрати говорить такие вещи, — не выдержал Бэкгёль, не способный никак полноценно отреагировать. Он развернулся и начал мерить комнату шагами. — Нет, это просто невозможно. Я же их читал, я все газеты с ними храню. Мой портрет... Тобой описан ангел! Кто-то неземной. Я даже подозревал, что музы нет никакой на самом деле, что она эфемерна, позволяет тебе всегда к ней стремиться и искать среди живых, новые стихи порождая и образ расплывчатый рисуя.       — Это было бы очень красиво, — согласился Ромин. — Если бы я не нашёл тебя сразу.       Бэкгёль остановился и на него взволнованно посмотрел. Щёки окрасил еле заметный румянец, и Ромин понял, о чём ещё не писал.       — Я вижу тебя именно так. В моих глазах ты ангел, только спустившийся не с небес, а с крыльца, чтобы поприветствовать в этом поместье.       И, заместо тысячи отговорок, переубеждений или вопросов, Бэкгёль сжал ткань в области груди и совершенно невинно и искренне признался:       — У меня так сердце отчаянно стучит.

***

      В тот раз Бэкгёлю нужно было время обдумать всё, и Ромин позволил, не появляясь у него на глазах и не напоминая о себе. Он мог не вернуться, и Ромин был к этому готов, а потом в его дверь тихо постучали, и на пороге оказался парень в ночной рубашке, очевидно пролежавший без сна на постели и решивший прекратить свои мучения.       Бэкгёль сказал, что дни без Ромина были полезными. Они вернули ясность ума и доказали, что не только стихи запали ему в душу, но и сам поэт. Без него время тянулось мучительно долго, по нему сердце тосковало и "Вы мой дорогой друг и им останетесь, даже если я окажусь всего лишь музой".       Он разрешил его коснуться, боязливо, осторожно, просто чтобы близость тела ощутить. Он подождал некоторое время и спросил, действительно ли Ромину нравится. А Чхве глаза закрыл и напомнил себе дышать. Он тоже успокаивал себя иногда, что лишь вдохновение в парне нашёл, не более. А потом руки сомкнулись на чужой спине, и запах кожи голову вскружил.       — Я в твоих объятиях готов погибнуть, — сказал он, дыханием коснувшись шеи и заставив Бэкгёля обомлеть.       Возможно, поэтическая натура убивала его, заставляя воспринимать вещи настолько ярко и сентиментально. Но Ромин словно и не мог бы никогда воспринимать Бэкгёля иначе.       Он напишет ещё множество стихов для любопытной публики, размытых и метафоричных. Однако теперь его не будет это угнетать. Потому что остальное он произнесёт вслух, шёпотом на ухо, бормотанием в чужие уста, или же про себя.       Запомнит каждую деталь, дополнит свой портрет идеального.       То, как пальцы скользят по шёлковой ткани, сминая её и очерчивая талию. То, как изыскано выгибается его спина. Нежность поцелуев в щёку с утра, со спины, заглянув перед началом рабочего дня и наклонившись к засидевшемуся над рукописями поэту. Касания невесомые, не способные даже бумагу помять, чего уж говорить о коже собственной. Смех мелодичный, чарующий. Объятия долгие. Приглашения на танец вечерами в комнате, ведь на балу нельзя, а вместо музыки – потрескивание фитиля.       — Моя муза, — каждодневное, восхищённое, влюблённое. — Моё вдохновение.       — В следующей жизни поэтом буду я, — неизменное в ответ. — И все мои стихи будут для тебя.