Куда заводят иллюзии

-Паааааап, ну, скажиии им! Джон сделал вид, что это к нему вообще не относится. -Ну, паааап! Он вскинул бровь. -Папа, Анне нужно сменить подгузник! Он закрыл глаза и втянул носом воздух, подавляя приступ раздражения. Почему бы Кайро время от времени ни снисходить до её материнских обязанностей? -Пап, мама обещала, что ты отвезешь нас сегодня на ярмарку! Он отложил газету, снял очки и внимательно посмотрел на дочерей. Четыре маленькие копии Кайро смотрели на него своими огромными черными глазами, и он в очередной раз подумал, что не завидует всем тем олухам, которые будут вестись на эти глаза. «Какого черта вообще?» — подумал он, проводя ладонью по лицу. -Пап, ну мы собираемся? -Да, да, — кивнул он… -Папочка, ты лучший!. Он здорово сомневался в том, что он лучший, но каждый раз, когда слышал от них эти простые слова, невольно улыбался. Иногда, впрочем, улыбка смахивала на ухмылку. Отдать должное Кайро, в конечном счете, она не сдала его. Не сдала его дважды, сначала сильно приукрасив в своем рассказе его брутальность и сексаппильность, и потом — заявив в ходе разбирательства, что выдумала всё и разыграла драму, потому что была оскорблена отказом мистера Миллера вступать с ней в какие-либо неуставные отношения. Он отозвал заявление на увольнение, и даже один раз переспал с Беатрис, предложившей ему поиграть с ней в учителя и ученицу. А Кайро пропала с горизонта; в подробности её отчисления он не вдавался ни тогда, ни после. Он выдохнул, и хотел уже забыть думать об этом. С женой они разошлись друзьями, он переехал в холостяцкую квартиру, в даунтауне Нашвилла, и даже довольно быстро начал вырисовываться черновик годами вынашиваемого романа, когда однажды, уже почти перед каникулами, Кайро свалилась ему как снег на голову, отвешивая в истерике наотмашь пощечины, посыпая обвинениями и оскорблениями. Она кричала, плача и шмыгая носом, и только когда он плеснул ей в лицо водой и сильно стиснул плечи, удерживая в то же время на безопасном для себя расстоянии, а она затихла, продолжая судорожно всхлипывать, до него дошел смысл её фразы: «И засунь теперь в задницу себе этого ребенка». В тот единственный раз, когда они были близки, дождливой субботой три месяца назад, он был откровенно не в форме. Когда девушка потянулась к нему губами, он ответил на поцелуй отчасти от скуки, отчасти от того, что давно не чувствовал тепла со стороны Беатрис, отчасти от колыхнуашейся где-то внизу живота нежности к Кайро. Она безусловно привлекала его своим оригинальным умом, стилем изложения мыслей, напускной серьезностью и вдумчивостью. Его умиляло то, как она старалась казаться взрослее и циничнее, чем была на самом деле. Забавляло то, как она не всегда понимала его шутки. За годы преподавания он приучил себя смотреть на всех, кто приходил к нему в класс, лишь как на неказистые кусочки глины, из которых надлежало слепить что-то более или менее вменяемое, и в целом, Кайро не была исключением. Она могла выгодно украсить коллекцию его успешно поступавших в лучшие университеты студентов, но — не более. Её поцелуй огорошил и тронул его одновременно. Её задрапированная под роковую женственность доверчивость внезапно возбудила его сильнее, чем он мог представить. Целовать её было приятно, он касался её языка кончиком своего, прижимал к себе, слегка пережимая в талии так, что ей было тяжело дышать… но конечно, как в хорошей мелодраме в кино, на этом-то и стоило остановиться. Он подумал об этом мельком, когда она взяла его за руку и сделала шаг в сторону веранды, приглашая пройти. -Это не любовь. Я не хочу разочаровывать тебя, Кайро, — хотел сказать он, но его член уверенно смотрел в ту сторону, куда звала девушка, и не до конца веря в реальность происходящего, он послушно пошел за ней. Лишь только они вошли в комнату, обчитавшаяся и обсмотревшаяся порно Кайро глядя ему в глаза, начала расстегивать ремень на его джинсах, взяв инициативу в свои руки, затем опустилась перед ним на колени, неловким движением приспустив с него трусы, и когда вырвавшийся на свободу член буквально щелкнул её по носу — взяла в рот гладкую головку. Минет был отвратительный; забегая вперед, стоит сказать, что давившая всю жизнь корона так и не позволила ей научиться сосать хотя бы хоть сколько-нибудь сносно. Ему не доставляли удовольствия движения её хорошенькой головки, хотя именно тогда, может быть, единственный раз в жизни она искренне старалась. Когда по неопытности она проехалась зубами по стволу члена, слегка прикусив головку, он чуть ни ударил её в ответ от неожиданности, но кажется, вовремя сдержался. Член начал опадать, и чтобы не выглядеть глупо, он быстро приподнял её, чмокнув куда-то между ухом и щекой, скомкал бесконечно длинное платье, оголив ноги, ляпнул что-то пошленькое, вроде «а что тут у нас?», заводя ладони за кроя едва прикрывающих ягодицы трусиков, и наконец, завалил на диван. За годы брака с Беатрис у него было несколько приключений на стороне, чаще всего в пьяном угаре после литературных сейшнов, на которые она таскала его. Всякий раз это были женщины неизменно чуть моложе его самого, но не так, что бы очень. Он не разглядывал их особо, до кунилингуса дело дошло лишь однажды, и то, кажется, дама даже не кончила, поэтому он постарался как можно скорее стереть из памяти все воспоминания о том стыде. Сейчас же, от вида абсолютно гладкой, розовой подтекающей промежности совсем юной девушки, который открылся ему, когда вдыхая запах её тела, он сполз на пол и чуть выше задрал платье, у него всё поплыло перед глазами. Признаться, в оральном сексе он не далеко ушел от Кайро, но на его счастье, ей хватило всего нескольких прикосновений языком, чтобы расплакаться, впервые испытыв оргазм не от своих пальцев и не от душа, а от прикосновений мужчины, который казался ей в тот момент приблизительно Дунканом Айдахо. Не дав ей отойти, он ввел палец ей во влагалище — внутри было горячо, узко даже для пальца, и неритмично пульсировало. Она сжала бедрами его запястье. Он поцеловал её колени, а затем, убедившись, что полностью пришел в боевую готовность, развел её ноги и навис над ней, уперевшись локтями в чертов мягкий диван, чтобы не раздавить её ненароком в порыве страсти. Половой акт был быстрым и наверное, грубоватым. Он ни разу не трахался с девственницей, и хотя в одной из своих новелл в пресловутых «Апострофах и амперсантах» витиевато описывал это, с Кайрой всё случилось примитивно и просто. Она вскрикнула, сжала ногами его бедра — не столько от удовольствия, сколько инстинктивно пытаясь отстранить его. Он не обратил на это внимание, довольно быстро двигаясь внутри нее, пытаясь приблизить и в то же время оттянуть разрядку, он давно не испытывал такого удовольствия от полового акта. Волна оргазма накрыла стремительно, ему показалось, что всё произошло как-то уж слишком быстро, но залитый её спермой лобок преисполнил его в осознании собственной мужественности. Он ещё побыл с ней сколько-то времени, без особой страсти водя носом по её шее, помял так и не оголенную грудь, потом пощекотал средним пальцем почти спрятавшийся клитор — как будто походя погладил милого щенка, и чмокнув на прощание… не в губы, что, наверное, было бы уместнее, а между ног, там, где проходила милая нежненькая складочка, сильнее всего впечатлившая его — уехал. Вернувшись домой спустя всего два часа после звонка Кайро, он вспомнил, что Беатрис просила купить ей тампоны, и ему стало досадно от мысли, что придется тащиться в Волмарт, где на кассе, всегда в боевом раскрасе, кассирша Салли снова начнет дразнить его своим ужасным «приветики, мистер Миллер! Какое солнУшко сегодни, а?». Он не переваривал, когда коверкали английский язык… и ещё ему было стыдно и очень скверно на душе. -…не забудь. -А? Он очнулся от нахлынувшего воспоминания и вопросительно посмотрел на Кайро, как всегда неаккуратно наливавшую молоко из галлона, заливая кукурузные хлопья. Растрепанная со сна, в пижамной футболке с растянутым воротом, она была бы очень милой, если бы так сильно не раздражала его своей легкомысленностью и взбалмошностью, как будто её ничего не касалось. Она мило пощебетала с малышкой Анной, которой надо было сменить подгузник, и пощекотала, потрепав за ушки, малышку Беатрис (имя младшей из близняшек было его прихотью; когда Кайро забеременела в третий раз, он решил, что это, верно, изощренная и несправедливая месть ему за переезд из Нью-Йорка, где они жили первые годы после рождения Микки, обратно в Нешвилл, и рассудил, что поэтому имеет право позлить ее, назвав ребенка именем бывшей жены; Кайро удивилась, но не возразила). Между тем сейчас она удобно сидела на высоком табурете, поджав под себя одну ногу и уставившись в телефон, рассеянно жевала свои хлопья. -Мы едем на ярмарку сегодня? — глядя на нее в упор, спросил Джонатан. Она кивнула, почесала плечо и продолжила втыкать в телефон. -Мамочка, ты придешь на парад тыкв? — спросила малышка Джоэль. Кайро перестала жевать и вопросительно посмотрела на Джона. -Во вторник, — уточнил он. -Во вторник… Просто потрясающе, насколько ей было неинтересно это всё. -Купите на ярмарке ещё таких мелких смешных тыкв, — сказала она. — Люблю, когда они по всему дому! «Просто потрясающе,» — не вполне понимая, насколько она серьезно сейчас, подумал он. После той истерики в его холостяцкой квартире в даунтауне, он видел её эмоции лишь дважды — во время первых родов, и во время последних, когда родились близнецы, и ей делали кесарево сечение. Во время вторых родов он не смог оставить температурившую Микки и поехать с Кайро в госпиталь, она так и не простила ему тот «прогул». -У меня презентация «Дождя звездной пустоты» в среду, я думала полететь как раз во вторник, хочу зацепить выставку Маггрита в Гуггенхайм. -Вот как? — кивнул он. -Не нуди, — улыбнулась она. -Девочки хотели, чтобы Ты пришла к ним в школу на праздник. -Если бы мы жили в Нью-Йорке, я бы успевала и на выставки, и на ярмарки, и на праздники, — пожала плечами она. Он покачал головой и посмотрел в окно. Ее вполне неплохие, но нечастые гонорары вкупе с его как-никак профессорским окладом позволяли им неплохо жить в Нью-Йорке, оплачивая и квартиру на четыре спальни в Ист-Вилладж, и няню, чтобы иметь возможность выбираться потусоваться вдвоем. Няне куда удобнее было бы гулять с малышкой в Проспект парке в Бруклине, где целый дом обошелся бы им в два раза дешевле, но Кайро хотела… не то, что бы много, нет. Она хотела просто самого-самого. Тогда она ещё испытывала, если не любовь, то по крайней мере — восхищение его интеллектуальными достоинствами. Им было весело и легко вместе. Она была занята учебой и творчеством, и ценила его готовность прикрыть её, когда у няни был выходной, а ей надо было работать. Или в театр. -…хэллоунская вечеринка у Билли и Джойс, ну, ты знаешь, они организовывают всегда. После Маггрита — самое оно, — говорила она, кажется, не обращая внимания на то, что он не слушает её. В конечном итоге, возможно, именно в этом и заключалось его призвание — ждать жен с презентаций их книг дома да воспитывать детей (даром, что свои дети, по крайней мере, не ставили под сомнение его репутацию). …тогда, девять лет назад, на его вопрос, каким образом она могла три месяца не понимать, что беременна, она ответила, что понятия не имела, каким образом она должна была это понять. Познакомившись с её родителями, он убедился, что она говорила вполне искренно — очень умные и тонкие в интеллектуальном плане Свиты, такое ощущение, что вообще не очень понимали, что именно их связывало с дочерью. У него самого никогда до этого не было детей, но он точно знал, что страховка подразумевает ежегодный чек ап, и его неприятно поразило то, что эти состоятельные люди даже не подумали о том, что бы хоть раз отправить подросшую дочь к гинекологу. Его также крайне удивило, что при своей начитанности и развитости Кайро в то же время не имела элементарных представлений о том, как часто должны наступать месячные, никогда за этим не следила, а заодно была не в курсе, что в Теннесси запрещены аборты. Тем более аборты на четырнадцатой неделе беременности. Он был возмущен её легкомысленостью, но прикусил язык, понимая, что как бы аккуратен он ни был в тот единственный раз (а он не был аккуратен), из них двоих думать должен был, конечно, он. Сколько угодно можно рассуждать о возрасте согласия, но это не снимает вины с него и не перекладывает всю ответственность на нее. Как человек, имеющий представление о порядочности, он без разговоров принял удар на себя, заверив Кайро, что ребенок не станет помехой её планам на жизнь. Не то что бы ее это особенно успокоило: она знатно выносила ему мозги всю беременность, а ее роды стали его персональным адом; Беатрис недвусмысленно намекала, мол, ни разводит ли его эта нимфетка, пустившаяся во все тяжкие, будучи окрыленной победой над «самим мистером Миллером», но Джонтан не решился усугублять. Кайро не требовала узаконить их брак, что вполне его устраивало, а малышка Микки, едва родившись, так убедительно хлопала оттопыренными Миллеровскими ушами, что он и вовсе смирился. Кайро осталась дома работать, пообещав заказать им к четырем часам пиццу. -И тампоны! Не забудь купить мне на обратном пути тампоны! — крикнула она из-за ноутбука, когда он уже выходил. По дороге в Беллвью они заехали за Беатрис. Парадоксально, но спустя годы бывшая жена оставалась его закадычным приятелем, а девочки просто обожали её за то, как она сквернословила, чертыхалась и рассказывала им уморительно смешные истории об их отце. -Поверь, Миллер, не стать великим писателем — ничего не говорит о человеке, а вот спустить три раза мимо резинки — это надо постараться, — веселилась Беатрис, когда они пили эль, пока девочки носились по соломенному лабиринту. -Охренеть, как смешно, — насупившись, ответил он. Вторая беременность Кайро стартовала практически по тому же сценарию, что и первая. На его повторный вопрос, как такое вообще было возможно, она просто ответила, что сначала забывала, а потом и вовсе перестала пить противозачаточные, так как не видела в этом необходимости. Джоэль родилась в начале пандемии. Он работал из дома, параллельно развлекая малышку Микки и проходя с ней школьную программу, которую не в состоянии была удаленно растолковать ей её бестолковая учительница (а ведь это была отличная чартерная школа с продвинутой программой и высокими требованиями). Когда стало понятно, что ковидная вакханалия затягивается, он поставил вопрос ребром: какого черта платить огромные деньги за четыре спальни в центре самого дорогого города в мире, когда все равно в итоге они все толкутся в одной комнате без возможности просто выйти подышать воздухом. «Можешь оставаться, я — забираю девочек и уезжаю в Нашвилл,» — заявил он и в целом, был практически готов к тому, что она останется, но она согласилась уехать. Третья беременность не заставила себя ждать, но в третий раз он уже не задавал никаких вопросов и ничему не удивлялся. -Она холодная, — жаловался он. — Единственная её страсть — её писательство, которому она отдается полностью, остальное для нее лишь фон. -Ну, а что ты хотел от нарцисса, штампующего тебе назло свои копии? Да, и любовничек ей достался откровенно так себе, — подмигивала Беатрис. «Приятель» по-прежнему оставался тем ещё токсиком. На самом деле, первые годы их совместной жизни он точно знал, что был её единственным мужчиной: какой бы однообразной и эпизодический ни была их сексуальная жизнь, Кайро тянулась к нему, самозабвенно отдаваясь всегда, когда бы ему ни захотелось. Хотелось ему нечасто, чаще он просто ублажал её, когда она просила. Вся сложность и многогранность её натуры сходила на нет, когда она прогибала покрывавшуюся мурашками спину, стоя на коленях, тяжело дыша и повторяя срывающимся шепотом: «Пожалуйста, ну, пожалуйста!». Она велась на незамысловатые ласки как кошка, как кошка примитивно ласкалась к нему сама и как кошка же быстро кончала. Он довольно скоро нашел те несколько точек, на которые нужно было нажимать всего лишь двумя пальцами, чтобы за три минуты довести ее до бурного вагинального оргазма, и проделывал это с успехом в двух случаях из трех, когда она предпринимала попытку залезть ему в брюки. Однажды он позволил себе даже чуть больше, всё также пальцами доведя её оргазма анально, но больше никогда к этому не возвращался, поскольку не вполне понял по выражению её лица и страшно расширившимся зрачкам, понравилось ли ей это или напугало. К тому же ему не хотелось причинить ей боль в случае, если бы ей захотелось продолжения. Как-то раз после спонтанного секса, случившегося по случаю примирения после незначительной ссоры она сказала, что давно ушла бы от него, если бы он настолько ни устраивал её в постели. Он решил бы, что она над ним издевается, но сарказм не был её коньком. Впрочем, последние два или три года Джонатан здорово подозревал, что давно уже перестал быть единственным её любовником. Причиной подозрений стали её частые от’езды по работе, когда с одной стороны, она подробно рассказывала о планах на поездку, не скрывала, куда и в чьей компании планирует сходить, довольно подробно делилась впечатлениями, а с другой, иногда ему казалось, будто она прямо рассказывала ему, кто и в каких позах имеет её, облачая подробности в эвфемизмы, вроде «выставка», «презентация», «дебильные вопросы», «потрясающе интеллектуальный» и т.п. Его скорее радовало такое положение дел, поскольку это освобождало его, как ему казалось, от необходимости реализовывать её сомнительные желания. Почему бы ей в принципе ни перестать смотреть на него как на кусок мяса, пригодный лишь для удовлетворения каких-то её неясных фантазий? Он не очень понимал, зачем она столько лет мертвой хваткой держала его при себе, без устали рожая ему детей, и склонен был об’яснять это чем-то вроде потребности губить всё живое. В то же время он чувствовал себя навечно виноватым и в неизбывном долгу перед ней - не столько за совращение и её беременность как таковые, сколько за то, как повел себя после близости, когда попытался отмахнуться от нее, надеясь, что эпизод, в конечном итоге, останется между ними. В силу общей бесхарактерности ему проще было принять эти отношения как наказание за свою давнишнюю минутную слабость, чем попытаться хоть раз откровенно поговорить с Кайро. Пиццу они купили по дороге домой. Оставшийся вечер он, как всегда, провозился с девочками, клея костюмы на Хэллоуин для старших и купая младших. Понедельник прошел сумбурно, а во вторник утром, развезя по школам Микки и Джоэль, и выпроводив Беатрис и Анну на прогулку с няней, он лежал на кровати, закинув ногу на ногу и наблюдал за её сборами. Ему пришлось взять выходной за свой счет, чтобы в полдень поехать на парад тыкв. Кайро расхаживала по комнате в трусах и толстовке, хаотично скидывая в чемодан рубашку, зубную щетку, брюки — всё вперемешку… Она напевала что-то тихонько и казалась такой красивой, такой легкой в лучах утреннего солнца, как когда-то, когда выныривала из своего леса на школьный стадион… -Кайро, — тихо позвал он. Она остановилась и посмотрела на него вопросительно. -Ты чудесная! Она удивленно улыбнулась. -Ты самое прекрасное, что есть у меня в жизни, — задумчиво продолжал он. -Джон? — Кайро подошла к кровати и с интересом посмотрела на него, как будто видела в первый раз в жизни. Он взял её за руку и потянул к себе, глядя ей в лицо, но как будто сквозь. Поднес к губам ее руку и начал по одному целовать ей пальцы. Она смутилась; он почти никогда не проявлял в её сторону никакой нежности. Скорее всегда был снисходителен и насмешлив. Иногда в моменты близости ей казалось, что он вообще думает только о том, когда же она кончит, чтобы пойти дальше заниматься своими делами. Его отстраненность она списывала на возраст и убеждала себя в том, что обратной стороной этой медали, безусловно, является искусность. У нее были связи с молодыми мужчинами и опыт куда более развратного секса, чем то, что давал ей Джонатан, но каждый раз после она ловила себя на мысли, что всего этого безобразия она хотела не с ними, а с Джоном. Чтобы он брал её в самых унизительных позах, матеря и держа за волосы, драл бы во все щели до изнеможения, до крови… так, как — ей казалось — это было тогда, в первый раз, когда она неумело сосала ему, и он залепил ей пощечину, а потом долго ласкал, шепча какие-то глупости и заверения в том, что она прекрасна. Иногда ей хотелось закричать: «Да оттрахай ты уже меня так, что бы я потеряла сознание! Грубо, жестко, до боли, но — чтобы я почувствовала, что не безразлична тебе!.» Кайро смутно понимала, что, наверное, дело не в нем, а скорее всего, просто в том, что тогда, в юности он стал для нее первым и единственным человеком, проявившим к ней интерес — интерес, который она приняла за нечто большее, чем он являлся. Родители, вечно пропускавшие её дни рождения, гувернантка, поддерживавшая беседы исключительно в режиме повторения пройденного материала — на их фоне мистер Миллер стал для нее Санта-Клаусом, Валентином, Ромео Монтекки и Патриком Суэйзи вместе взятыми. И ожидание от него каких-то безумных рыцарских поступков в её сторону в купе с горьким пониманием где-то в глубине души, что никаких поступков не будет, оставили настолько глубокий след неудовлетворенности и разочарования, что вся её жизнь, в сущности, превратилась в вечную гонку за его восхищением и постоянную сублимацию своей (не нужной ему) страсти к выдуманному призраку. Он поцеловал её запястье, снова потянул к себе, усаживая сверху. Он гладил ладонями её бёдра, запустил руки под свитшот и начал легонько крутить соски. Закрыв глаза и запрокинув голову, она начала тереться о него, ощущая напрягшийся член через три слоя ткани. -Почитай мне? — сказал он вдруг. Она застыла и открыла глаза. Посмотрела на него странно. -Что ты хочешь, чтобы я почитала? Он улыбнулся как давно не улыбался — с восхищением, как когда-то, кажется, ещё в школе, когда вешал ей лапшу на уши о её невероятных талантах. -Неважно что… Вот… — не глядя, он подал ей верхнюю книгу из стопки на прикроватной тумбочке. Это был Джеральд Даррел, которого он читал Микки и Джоэль. Они посмотрели друг на друга, несколько секунд молча в упор, а потом рассмеялись одновременно; он повалил ее на кровать и начал целовать с удовольствием - как будто в первый раз. Потом перевернул на живот и сунул ей в руки книгу Даррела. -Ты обещала мне почитать, — весело пропел он. Она раскрыла книгу на середине и начала читать с третьей строчки: -«Со временем магия острова накрыла нас нежно и плотно, как цветочная пыльца…» Он спустил с неё белье и ощущая себя не меньше чем Марлоном Брандо в фильме «Последнее танго в Париже», резко, с силой начал входить в нее. -«В каждом дне был такой покой… такое… такое ощущение остановившегося времени…» Она тяжело дышала, постанывая, а когда замолкала, закрывая глаза и закусывая нижнюю губу от удовольствия, он властно клал руку ей на затылок и легонько наклонял в книгу, напоминая, что она должна читать. -«Что хотелось… только одного — чтобы это длилось… вечно…» И оно длилось, казалось, вечно. -Когда я умру, ты должна написать на моем надгробии: «здесь лежит Джонатан Миллер, бог секса», — пошутил он, водя пальцами по её обнаженному бедру. -Обещай, что ты никогда не умрешь? — ответила она теснее прижимаясь к нему. -Это чтобы тебе меня подольше мучить? Ну, уж не надейся! Она смотрела на него и думала, почему он не мог всегда быть вот таким — тёплым, родным; зачем он всегда отвечал на её заигрывания так, будто делал одолжение?. Она перевернулась на живот, оперевшись на локти, и очень серьезно сказала: -Я люблю тебя, мистер Миллер. Она в первый раз в жизни произнесла эти слова. Он сам никогда — ни разу — не говорил ей этого. «Это не любовь, я не хочу разочаровывать тебя…» — вспомнилось ему. Он поцеловал её в плечо. -У меня такси через двадцать минут, — она тряхнула головой и нехотя поднялась с кровати.