тонуть в твоих объятиях, находя там спасение

холодно. как будто последние остатки тепла потихоньку выходят через холодные конечности. а касаться ими других, ещё тёплых, частей тела, подобно смерти. как в теле трупа. хотя, по сути труп же? ха-ха. сейчас не поможет точно ничего. по крайне мере то, что есть в его комнате. ни тяжёлое одеяло, ни грелка, ни даже наггец. попытка с какой-то из подушек. вдох-выдо.. пусто? куда она пропала? блять. она точно не прошла в дырку на груди? дырка на груди?.. что? о, люцифер.. что за чушь.. тело как будто в морозилке, а сердце мечется как бешеное. но тело одновременно жжёт от прикосновений. чужих, проплаченных, снятых на камеру, грязных. эти прикосновения никогда не смыть даже самой жёсткой мочалкой, после которой остаются красные зудящие следы под коленками. нужные же улетают в мгновение, оставляя мягкое послевкусие. как объятия чарли, которая каждое утро их раздаривает в виде ритуала доверия. тук-тук. — энтони? —вот чьи объятия точно улетают в мгновения. теплые-тёплые. от них веет поддержкой и мольбой о помощи?.. и ещё от них пахло алкоголем, перегаром и чувством защиты. холодно. металл у ручки двери такой холодный. но что ждёт его если преодолеть этот порог? капля тепла? дверь открывается, и от воздуха, вышедшего из комнаты, веет надеждой. она открывается только совсем немножко. на его бардак не нужно смотреть. хотя, энджел сам сейчас бардак. руки трясло. они чесались и зудели. хотелось только трогать-трогать-трогать-трогать. ощущать, чувствовать. хоть что-то кроме покалывающего руки холода. прижать к себе, немного поцарапать когтями плечи и стереть кровь с образовавшихся ранок пальцами, все равно, ведь за ночь заживёт. все равно на всех сущностях из ада все заживает как на собаках. — я хотел пожелать спокойной ночи. — на лице хаска отобразилось удивление. обычно дверь открывали полностью. — все хорошо? после начала их отношений хаск приходил каждый раз перед сном, чтобы проверить состояние энджела. эти отношения вообще начались слишком внезапно. им обоим слишком плохо. а они оба друг друга так хорошо лечат, что такой исход слишком очевиден. лузерам нужно держаться как можно ближе? и неважно, что для них «ближе» это не просто поддерживать, но ещё и целовать, ловить каждую улыбку и гладить за ушком. вопрос повис в воздухе. а мотать языком не было сил. что-то говорить, показывать, что все хорошо. если все слишком плохо. силы были лишь испытующе смотреть в глаза грешника напротив, и думать, как долго его ещё будут терпеть. где-нибудь в студии за такие выебоны он был бы кинут в какой-то бар, и наслаждайся касаниями сколько душе угодно. только они приносят лишь отвращение, и холод накрывает с новой силой, как и отвращение. — я могу войти? — но хаск превосходит все ожидания энджела. смотрит на него в ответ таким мягким взглядом. без подвоха и утаек. он выглядит так, будто и правда хочет ему помочь. такому грязному и холодному, но прожженого нежеланными им действиями. говорить не нужно. он сам все понимает. если дверь не откроется, уйдёт. завтра, конечно, он будет кидать тревожные взгляды, может даже что-то скажет, попытается помочь без знания причины. но открыть хотелось. потрогать мягкую шерть, ощутить тепло. чтобы уже родные руки поймали свои, все четыре. огладили каждый палец, каждую костяшку, каждую фалангу. возможно даже поцеловали. потом провели мягкой рукой по щеке, бокам, ключицам. от мыслей внутри даже как будто что-то зажглось, но сразу же запнулось об глыбу льда и потухло. и действия опережают разум. в проёме двери возникает беззащитный энджел. а не только его голова и тревожный испепеляющий взгляд. все руки сложены на груди, тело еле заметно трясёт. а взгляд холодный. и там, где-то с самого дна, под хрусталиком глаза, слышно мольбы и плач. тихий-тихий плач. там у энджела уже болят колени от покаяния всем существующим богам за грехи, в надежде на малейшей очищение кармы. но уже слишком поздно. удивлению лица напротив не было предела. он впервые видел энджела таким. сложный день на работе? но он сегодня почти не говорил о валентино. почти не говорил вообще. хаск не заметил чего-то важного. так что теперь он должен помочь. нет, он хочет помочь. ведь видеть его страдания, хуже любого похмелья. — повторю вопрос. все хорошо? хотя я вижу, что нихуя. — хаск сделал шаг. энджел остался. — чем я могу помочь? — хаски, — хотелось держать ситуацию под контролем. кокетливо назвать, ласково погладить по голове, прижать к себе и все так ненавязчиво и обычно. но план сорвался не успев начаться. звезды сошлись над дрожащим голосом энджела, ещё и запнувшимся на последней букве. — блять, энтони. — свое имя царапало душу. а хаск вздохнул и потёр точку между бровей когтем. — я не твой злоебучий валентино, поэтому не пытайся корчить из себя хуй знает что, если вся твоя наружность кричит, как тебе хуево. точно. хаск не валентино. он примет все что угодно и даже не даст пощечены. почему это сейчас так удивительно? так же и должно быть. точно, это же ад, тут одни уебаны, а хаск здесь словно ангел. хотя ангел он сам. — я могу.. — паучьи лапки сжали друг друга крепче — обнять тебя? настала пора энжелу отходить. спрятаться в углу, за занавеской, и обрести там покой, прижимая к себе коленки. состояние энджела — это не что-то такое важное и нужно будет только дожить до пробуждения принцессы, чтобы упасть в её обьятия. но ноги не двигаются. хотя обнимать хаска до утра звучит перспективнее, чем занавески, даже чем чарли, будем честны. поэтому чтобы найти компромисс в протеворечиях себе, энджел решил отвернуть голову и сделать шаг назад, но расправить все четыре конечности на встречу хаску, приглашая его к себе. и хаск шагает. в сторону энтони. обхватывает лапами талию и утыкается носом куда-то в грудь. постукивает подушечками по лопаткам и выводит какие-то узоры. и через одежду ловит волну мурашек, прошедших в ответ по паучьей спине. дальше опускается руками ниже, к пояснице. все также выводит узоры по всей спине докуда достает. энтони остаётся лишь положить все лапки на хаска. первой парой подняться выше и начать гладить шею, в ответ получая тихое-тихое мурчание. нижними же просто прижимать по-ближе. за всем этим следует выдох. скорее не томный, как обычно бывает в редких его фильмах, когда у вала хорошее настроение, и его не вытрахивают во все щели. а облегчённый, от начавшегося оттаивать льда, что покрывал плотным слоем душу. комната наполняется теплом. дыхание становиться тяжёлым, а мех немного липнет телу. но это не представляет собой возбуждение. ведь коготочки на спине только тихонько царапали лопатки, и не пытались найти зону, где издасться тяжёлый вдох, хоть это и происходило. только показать немеренные тепло и чувства. —и как часто? —это раздалось куда в пушок. тихим баритоном, шёпотом. —как часто что?—было понятно, про что он говорит. но отвечать не хотелось, не хотелось чтобы переживали, чтобы беспокоились. но в ответ только пальцы прошлись по позвоночнику, а где-то за ними пробежала ещё волна мурашек. —я знаю твои способы увиливания от ответов, на то я и бармен. — коготок прошёлся змейкой между позвонков. самая райская пытка энджела, где от каждого движения вырываетя то громкий выдох, то толпа мурашек. просто этого так хотелось, именно таких касаний. из-за этого хаск кажется каким-то экстрасенсом. —не знаю, я не считал. время от времени—энджел тихонько начал выпутываться из объятий. на не понимающий взгляд грешника напротив, он лишь протянул лапку.—обычно в такие моменты я чувствую себя лучше, честно.—энджел тянул хаска за собой, к кровати. к ним сразу подбежал наггец. но спрагнув с кровати он никогда не мог сам залесть обратно. так что энджел поднял его и усадил к себе на колени. наггец был такой милый и хорошенький, но единственный минус был в том, что он не был тёплым, не касался там где хотелось и не говорил напрямую заветных слов. зато рядом сидел ещё и котик который был уже всецело идеален, ну, возможно, за исключением алкоголизма. но никто не идеален, главное, что они любят его, а он их. — останешься? — конечно, как я могу тебе отказать