Ламберт, 33

В двадцать первом веке мир стал меняться особенно быстро. Ну, или, возможно, Луи просто это казалось – так сказать, с высоты лет. В конце концов, время – величина относительная; чем дольше живешь, тем быстрее (относительно прожитого) проносятся дни и года. «Поздравляем! 🥳 Вы зарегестрированы в нашем приложении для знакомств уже три года. Расскажите о ваших впечатлениях. Что можно изменить или улуч....» Луи не стал открывать уведомление полностью. Непонятная горечь свела его лицо. Нечто вроде досады от несбывшихся надежд: он, быть может, наивно надеялся, что уведомление это – от кого-то еще не встреченного, кого-то, кто мог бы заменить... Да кого Луи обманывает! Ладно: кого-то, кто мог бы сравниться хотя бы с мизинцем Лестата. Лестат... Луи без сожаления отбросил телефон и прикрыл глаза. Эта хищная улыбка, украшенная подзасохшей кровью, светлые вьющиеся волосы – одни на миллион, эти сверкающие в полумраке глаза, будто томно говорящие Луи: «Угадай, блять, куда я прыгну»... И сам Луи – влюбленный, очарованный, переполненный чистой яростью, впивающийся в окровавленные губы, в идолопоклонческом восторге шепчащий: «Ненавижу, ненавижу тебя!»; он валит Лестата в направлении, противном гравитации, впивается пальцами в нежную белую кожу... По телу Луи прошла дрожь. Он тихо рыкнул, сжав кулаки. О, эта сладкая пытка бессмертных – пытка мыслями, пытка воспоминаниями, пытка безвозвратным прошлым. Но ушедшее, конечно, вернуть не только невозможно, но и категорически нельзя. Это неправильно, незаконно, опасно. Конформизм в Луи, натягивая белые перчатки, именно так холодно и заявлял. «Ни к чему переживать о том, что ты уже не в силах изменить» – сказал когда-то то ли врачеватель души человеческой, то ли просто некто преисполнившийся, и Луи был, в целом, с ним согласен. Однако, если бы только изобрели машину времени, де Пон дю Лак, плевав на целостность мирового континуума, незамедлительно вылетел бы в день Марди гра. Луи просто ошибся, беспрецедентно ошибся. Наверное, даже мировые войны вызывались ошибками куда меньшего масштаба. Если бы он знал чуть раньше, что не было никаких измен, что Антуанетта – просто актриса, что Лестат – кто угодно: истеричка, манипулятор, психопат и просто сволочь, но никак не шлюха... — Он сказал, что между нами никогда ничего не будет, – нехотя, словно выплевывая шелуху от семечек, признавался Арман, – Я, видишь ли, был, по его расчетам, его недостоин. Он желал расстаться с девственностью исключительно по неземной любви и уже давно приглядел для этого дела вполне определенный черный член. Луи снова вздрогнул всем телом и заставил себя открыть глаза. За окном сияла маслянисто-блондинистая издевательская луна. «Интересно, – подумалось Луи, – отчего луна нас не убивает? У нее же нет собственного света, она только отражает солнечный. И мы пьем кровь, чтоб восполнить недостаток витамина D». Да, постепенно мышление Луи деградировало именно до такой схемы: всякого рода мысли об утраченном Лестате Лионкуре, бесчеловечном убийце, истеричке и чистой, невинной белой розе; затем – отвлеченные и чаще всего бессмысленные выводы об окружающей действительности, нужные лишь для того, чтоб окончательно не поехать головушкой; и, наконец, ленивые думы о прочих бытовых вещах. Выдрать Луи из этого порочного круга могло только общение на пресловутом сайте знакомств. Именно поэтому, когда телефон снова подал голос, Луи незамедлительно схватился за него. «Ваша анкета понравилась: Ламберт, 33» Луи придирчиво прищурился. С фотографии на него смотрел... затылок в таинственном полумраке. На непрофессиональном фото угадывались очертания хорошо сложенного мужчины со светлыми вьющимися волосами. Луи ухмыльнулся: три года на сайте знакомств довольно жестоко дали ему понять, что не все блондины – Лестаты. Как-то де Пон дю Лак набрел на многообещающую анкету. Если выразиться точнее, то анкета эта была очаровательной и до странного пугающей. «Лестат!» – мгновенно подумал Луи и затрясся. Однако несколько мгновений спустя, когда глаза привыкли к блеску фотографии белокурого мужчины, а разум логическими доводами немного успокоил самого себя, Луи осознал: анкета эта вовсе не Лестатовская. Начиная с текста, похожего на резюме (лауреат государственных грантов, три высших образования, победитель журналистского конкурса) и заканчивая пресловутым фото. Мужчина с красивым и многозначительным именем Нарцисс до странного походил на Лестата, света очей, но и разительно отличался от него. Нарцисс был более тощим, словно подсушенным, глаза его, хоть и смотрели на мир с Лионкуровской ебанцой, размером и разрезом вовсе не походили на Лестатовские, а что касалось столь напугавших Луи светлых волос, то они кучерявились куда активнее, чем волосы Лестата даже в самые потные и жаркие ночи. Луи так до сих пор и не разобрался, утешило это его тогда или расстроило. С одной стороны – хорошо бы разыскать родного сердцу восставшего из гроба мертвеца, а с другой – пусть уж лучше упокоится на задворках земли и сознания его светлый образ, замененный на подделку с Али Экспресс. Может, это даже и лучше, что Нарцисс так похож на Лестата и одновременно не похож – пусть одно даст почву, а другое наконец отучит Луи от гадкой привычки помнить Лестата. Рассуждая так, как рассуждают вульгарные тетки, приобретающие на рынки «брендированные» вещи из серии «Docha & Cabanov», Луи первым написал белокурому Нарциссу и с давно не применявшейся по назначению природной решительностью пригласил его на свидание. Луи с некоторых пор боялся поспешных решений: в конце концов, если бы он не поспешил тогда с решением убить Лестата... о, если бы не поспешил! Новый кучерявый с налету удивил тем, что сразу разгадал де Пон дю Лакскую сущность: — Ты кровопийца? — Кто? – поднял бровь Луи. — Буквально, – быстро сказал Нарцисс и коротко рассмеялся. Луи не знал, что и ответить, но тут Нарцисс внезапно посерьезнел и протянул ему руку: — Впрочем, я тоже не то что бы человек. Луи инстиктивно чуть было не пожал тонкую, почти женскую ладонь, но вовремя догадался, что ее, по-видимому, надо было осмотреть. Не сразу, но заметил странность, на которую намекал кучерявый – четырехфаланговые пальцы с выдвижными когтями, похожие чем-то на пальцы курьей лапки. Прямо сказать, нечеловеческая рука. Луи стало не то что бы страшно, но как-то неприятно, а Нарцисс – неправильный блондин – снова расхохотался. В ресторане Нарцисс, или Нани, как он разрешал себя сокращать, с упоением рассказывал: — И вот представь: пьяному в хлам, при полном пузыре, с завязанными глазами, в жопу – дилдак небожеских размеров, в рот – член, да еще периодически кипятком поливают! — Заказывать что-то будете? – терпеливо в четвертый раз спрашивал официант. После недолгих раздумий Луи потащил Нани к себе. Он, конечно, не был настолько мелочен, чтоб заставить Нарцисса «отработать» ужин, а просто надеялся, что, возможно, секс загладит впечатление от странных бесед, в процессе которых Нани скакал от «писечной» тематики до вопросов вселенского масштаба, приправляя это неуместным смехом. Может, если заклеить Нани рот, то с ним даже удастся жить? Конечно, Лестату Луи тоже когда-то искренне хотел заклеить, зашить, заварить рот, но сейчас с высоты неврозной ностальгии Луи просто-напросто не понимал, как мог позволять себе даже думать такое. «Ну что, что он такого говорил? Оскорблял меня? Так ведь он прав; честно говоря, он даже преуменьшал. Кричал? Да ради всего святого, пусть! Все конечности дал бы на отсечение, лишь бы снова услышать его визги... хоть на полсекунды» – размышлял Луи и не слышал, что́ ему говорил фальшивый кучерявый. В постели с Нани оказалось весело – тут лгать не имеется смысла. Начать хотя бы с раздевания, когда из Нани вдруг начали сыпаться неожиданные предметы. — Это кинжал? — Да. — А это что за склянка?.. — Яд. — А это? — Ты вампир или слепой? Это пистолет. Развязывая тесемку консерта на осиной талии, Луи с тоской вспомнил крепкий, мускулистый живот Лестата; его совершенную мужскую фигуру без всяких там торчащих сквозь полупрозрачную кожу ребер и отвратительной женской хрупкости. Лестат – гладкий, рельефный, сильный; есть что-то такое в обладании им, что-то, от чего хочется выть и орать. Не хочется говорить о нем «был», до истерических слез доводит даже половина мысли о давно сожравшем идеальной красоты тело трупном гниении! Когда Лестат дозволял касаться своей шелковой безволосой кожи с почти живым мужским ароматом, Луи казалось, будто его сердце снова бьется, и собственная горячая кровь шумит в ушах. Главная тайна мироздания – не загробный мир, не цель жизни человеческой, не пресловутое «42», а то, как без Лестата возродить то ощущение кипучей жизни в теле и, наверное, душе... Нарцисс олицетворял собой полярно противоположный типаж. Низкорослый, миниатюрный, феминный, слабый – он наверняка имел огромное количество ценителей, но совершенно не отвечал вкусам Луи. Да и животворящей страсти меж ним и Нани не возникло, хотя они и посвятили экспериментам целую неделю – как говорится, не благодаря чему-то, а вопреки. К концу седьмого дня Нарцисс оповестил: — Ты меня называешь Лестатом. — А ты меня называешь Нушорком, – не остался в долгу Луи. — Нушроком, – с нажимом в голосе поправил поддельный Лестат и, не трудясь одеться, ушел в кухню за алкоголем, бросив: – Безграмотный. Когда неопределенного биологического (и внешнего) вида существо, полулежа на столе и размазывая по лицу остатки косметики, лило пьяные слезы по какой-то Димитрие, «блядской суке», «деточке моей» и по Нушроку (причем Луи так и не понял: это все один человек или несколько?), Луи с видом скучающей акулы ходил вокруг стола. Когда поток путанных слов Нани иссяк, Луи решительно и громко сел на стул напротив него и, пользуясь невменяемым состоянием гостя, начал ему жаловаться: — Знаешь, а ведь этот Лестат... Я его с 18 века знал. Он... Ты, наверное, и представить не можешь, чем он был в моей жизни. Кучерявый поднял голову, пытаясь слушать. Заглянув в его пустые, пьяные инопланетные глаза, Луи с удовольствием сделал вывод, что ничего из его монолога Нарцисс наверняка не запомнит, и продолжил: — Ты вот можешь оценить... назвать... ощутить... человека, который подарил тебе, блять, бессмертие? — Могу! – уверенно мотнул кудрями Нани, но Луи не дал ему продолжить мысль. Глаза его загорелись, дыхание сбилось. Чуть закинув голову назад, Луи будто глядел в прошлое и начал говорить все быстрее и быстрее: — Он приметил меня. Выбрал. Знаешь, я думал, я был кем-то проклят. Этот момент превращения... Жуткая боль. И я прощался с солнцем – подумай только, какая глупость! Он... он заменил мне солнце, я знал, на что иду. Когда он улыбается, но не простой улыбкой, а одержимой – сволочной, гневной, похотливой... Тогда он сияет, как тысячи лун. Перед тем, как покинуть особняк де Пон дю Лака, поддельный блондин притянул его к себе за рукав. Склонившись, он обжег ухо Луи шепотом, и у де Пон дю Лака от его голоса и собственно смысла фразы мурашки побежали по спине. — Как тысячи лун, говоришь? – он снова коротко рассмеялся своим отвратительным смехом, и больше Луи, к счастью, не встречал его. Но этот Ламберт, 33... Луи прищурился – скорее для выражения эмоций, чем для улучшения видимости. — «Я как комар, но лучше: не прекращаю сосать, когда меня шлепают», – зачем-то вслух прочел он то, что было написано у Ламберта в графе «О себе», и невольно улыбнулся. Казалось бы – плоский пошлый юмор, не солидно многовековому вампиру от такого хихикать, но как-то все в совокупности необыкновенно положительно повлияло на него – эта фотография, воспоминания о Нарциссе, «религия – атеизм», сгущающийся сумрак за окном, Ламберт, 33... Луи мягко ткнул пальцем в зеленое сердечко, ответно одобряя анкету, и уже мысленно перебирал варианты начала беседы, которые цепляли бы сильнее, чем «привет-как-дела», «превет-ты-дественик» и «анилингус любишь?». Пресловутый Нарцисс когда-то в этом смысле превзошел всех, послав Луи голосовое со следующим смысловым содержанием: «Я сосу у собак. Хочешь, тебя научу?». Так ведь и не научил, кстати... Но сейчас Луи подбирал интересные варианты, задумчиво хмурясь и иногда возвращаясь разглядывать фотографию Ламберта, словно из ее визуала наделся почерпнуть идею, когда телефон кратко провибрировал, а около значка-«облачка» появилась красная точка. «Ты безумно красивый». Писал никто иной, как тот самый Ламберт, 33. Луи усмехнулся, приятно удивленный: далеко не все люди поддерживали мгновенное и беспрерывное сетевое общение. У многих была реальная личная жизнь, работа, семья... Внезапно и беспричинно у Луи затряслись руки, и он уронил телефон, успев напечатать в ответ только короткое «прив», будто школьник. Семья. У них с Лестатом вышла бы отличная семья – отбросив Армана, отбросив Клавдию (она уже выросла, если только возможно так выразиться в ее случае)... Луи бы пришел домой с прогулки, а дома его муж-красавец ждет. Кровь разлилась бы по высоким бокалам, и бытовой эксгибиционист Лестат сидел бы на диване либо с обнаженным торсом, либо в коротеньком шелковом халате, подолом едва доходившим до кончика члена. Старомодный проигрыватель играл бы какое-нибудь «В бананово-лимонном Сингапуре, в бури, когда поет и плачет океан», и Луи как бы невзначай, в ритме музыки, с безумной страстью прильнул бы к губам Лестата. Тот уронил бы – нет, даже отбросил! – бокал с недопитой кровью и незамедлительно бы начал Луи отдаваться. О, это Лестат умел: несмотря на свою пассивную роль, в близость он вступал с таким яростным голодом, что Луи казалось, будто ему отрывают член. Луи лежал бы на диване, потел и лип кожей к атласной обивке, сжимал бы бедра Лестата в своих ненасытных руках и, любуясь взмокшим, слегка занавешенным светлыми прядями одержимым лицом, в кое-то веки наслаждался бы собственным существованием. У Лестата энергии много – пусть же она идет на пользу, а не на истерики. Лестат горячий и узкий; Лестат страстный, хаотичный безумец; Лестат очаровательный однолюб; он совокупляется даже не с телом, а непосредственно с Душой де Пон дю Лака. В какой-то момент он грохнется сверху в подушки, близко-близко к Луи, и тот, задыхаясь в бессилии, будто простой смертный, возжелает лишь одного: глупо и как-то по-детски тронуть нос Лестата своим. И Лестат из фантазии – тот самый живой Лестат, который не прячет хрупкость собственной души за циничностью и бравадой – согласился бы и с улыбкой потерся своим белокожим тонким носом о нос Луи... «ты такой пиздецки невероятный, я хочу тебя» – сообщил замерший на переписке экран телефона. Луи быстро вытер увлажнившиеся ресницы и вновь попытался нырнуть в пучину поразительных веб-знакомств. Перечитав сообщение пару раз, он заставил себя усмехнуться. Вот оно что. Выходит, Луи пишет какой-то изысканный интернет-ловелас, если не жигало? Луи решил не отставать и сразу взлететь на гребень волны собеседника: «Черт подери, ты тоже. Особенно – твои волосы. Зарылся бы в них рукой и оттянул бы голову назад, кусая в шею...». Не лучшая фраза, Луи был способен на более изысканную формулировку, балансирующую между поэтической абстракцией и откровенным порно, однако собеседник, очевидно, не набалованный образованными визави, мигом среагировал: «О, ты такой красноречивый! Я сразу представил, как ты делаешь это со мной». Луи усмехнулся и хотел было ответить, но увидел «печатает...» и решил немного повременить. Менее чем через полминуты Ламберт новым сообщением продолжил свою мысль: «Но ведь не только держать за волосы, верно? Я имею в виду, ниже ведь тоже что-то происходило?». «Подожди» – напечатал Луи и эту же фразу проговорил вслух. «Мы знакомы с тобой в общей сложности 7 секунд. Может, тут вообще не мои фотографии?». Собеседник задумался на минуту, то принимаясь набирать текст, то, видимо, стирая его и начиная заново. «Нет, я верю, ты честный человек, Луи» – наконец пришел ответ. Де Пон дю Лак усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Вечер (или день – из-за тонированных стекол в окнах особняка Луи не особо понимал, какое сейчас время суток) обещал был интересным. «Но пришли мне на всякий случай голосовое, если не трудно» – распорядился Ламберт. Луи было, конечно, не трудно. Он зажал соотвествующую кнопку, повернул телефон ребром ко рту. — Э... Ну, вобщем, да. Привет. Я не бот. Хах. Отправив сей позор, Луи вздохнул и нервно постучал пальцами по подлокотнику кресла. «СПАСИБО я подрочу и вернусь» – сообщил визави и к огромному удивлению Луи мгновенно вышел из сети. Ощущения у Луи были смешанные. Он и не думал, что к этому времени что-то будет способно удивить его. Этот Ламберт вроде бы был не больше, чем обыкновенный «дрочила на буковки»; вероятнее всего, очень скоро Луи увидит то, что теперь в приличном обществе именуют «дикпиком». Но в то же время что-то подсказывало, что Ламберт мог являться представителем совершенно другого сорта людей, и его поведение объяснялось, в таком случае, только одним – он действительно был в восторге от Луи. Чернокожий вампир тяжело вздохнул. Он бы обязательно пришел к выводу, что настолько «влюбчивый» (да еще и на расстоянии!) человек, мягко говоря, не самая лучшая пара, но отчего-то он сам вошел в состояние сродни давно забытому сладкому трепету, так что, если подобная мысль и мелькнула у Луи в голове, то не вызвала никакой последующей реакции. Луи увеличил фотографию Ламберта, на всякий случай сделал скриншот. Внезапно пришло осознание, что фотография не одна. Луи легким движением пальца перешел к следующему фото. На сей раз Ламберт, 33 наконец повернулся к камере лицом. Правда, лицо это было не то что бы видно: оно скрывалось за пыльной тряпичной маской и темными очками. Правду молвить, и то, и другое являло собой вполне полноправную часть образа – Ламберт был одет в форму какого-то околовоенного подразделения. Явно только что вышедший из горячего боя, взмокший и грязный, с перехватившим талию поясом, на который крепилась рация и оружие, с горящими щеками, чудесный оттенок которых удалось передать той (далеко не самой лучшей!) камере, на которую он оказался снят, Ламберт выглядел чудо как хорошо. Луи невольно залюбовался, даже не замечая, как на давно отвыкших от этого движения губах потихоньку расцветает улыбка. «Все, я пришел. Продолжаем разговор» – скомандовал Ламберт, вновь вернувшись в сеть. Луи прерывисто вздохнул, как вздыхают обычно после истерики, и, уже чувствуя изгиб губ, улыбнулся сознательно. Что-то в этой страстной непосредственности глубоко трогало его; будто от одной только возможности соприкоснуться посредствам спутникового сигнала с этим Ламбертом его давно умершее сердце готово было разорваться от счастья. «Я, вероятно, крови перепил» – подумал Луи, почесав в затылке, и, про себя решив с недельку «посидеть» на вегетарианцах, написал: «Искренне рад за тебя. Посмотрел твои фотографии, теперь хочу спросить: ты какой-то оперативный агент?» «Да» – не без гордости отписал Ламберт, но через пару секунд скромно пояснил: «Но, если честно, я внештатник. Хочу – еду на вызов, не хочу – не еду». «Что ж, большой человек» – отписал Луи, сам не понимая, иронизирует он или нет. Собеседник затих. Испугавшись, что обидел Ламберта, Луи спешно отправил смягчающие дело скобочки и, чтоб сменить тему, признался: «Я тоже не особо работаю. У меня недвижимость, пассивный доход, вложения и тд». Подумав, что это тоже может звучать как-то не так, Луи хотел было написать что-то со смыслом «я не хвастаюсь» в оправдание самому себе, но Ламберт уже среагировал: «Миллиардер, плейбой, филантроп?)». «Да)) как видишь)». На пару минут разговор исчерпал себя. Луи повздыхал, отложил телефон и прикрыл глаза, позволив сознанию показывать ему все, что оно хотело. А сознание, истощенное столетними неврозами, хотело только одного. Перелива светлых волос, кровожадной улыбки, идеально гладкой мускулистой груди... Луи, испытывая нечеловеческую муку, впился когтистыми пальцами в мягкие подлокотники и до кровавых слез зажмурил глаза. Когда Лестат посреди буйного страстного часа расслаблялся, наивно думая, что наконец наступила передышка, на его ресницах дрожали такие же слезы. Он пытался прийти в себя хоть немного, а Луи, прежний жестокий Луи, одним резким движением вбивался в него небывало болезненно и глубоко. И Лестат кричал, завывал из последних сил, протыкая когтями кожу на плечах любовника, и Луи откуда-то знал, что Лестат счастлив, несмотря на крупные теплые слезы, катившиеся из его глаз. У обоих были силы; в Луи, кажется, еще даже жила человечность. Они принадлежали друг другу, Лестат бы умер под ним... Умер. Умер. Луи почувствовал, что его трясет, и, чтоб выйти из страшной ностальгии, снова схватился за телефон. «Знаешь, Луи, скажу тебе прямо: мы были знакомы много лет назад. Давай дадим общению второй шанс?» Луи изумленно выгнул бровь, словно сверяясь с мысленной картотекой лиц и имен; с налету никаких Ламбертов он не припомнил, но память ведь способна и подводить. Да и под псевдонимом «Ламберт» может скрываться кто угодно, хоть Акакий. «Много ли ты обо мне помнишь?» – задал Луи вопрос, показавшийся ему самым логичным. На минуту собеседник застопорился. Он вновь то остервенело принимался печатать, то замирал и выходил из сети. Любопытство в Луи мешалось с приятно-высокомерным ощущением, которое возникает у людей, когда они ловят жулика на лжи. Наконец Ламберт написал следующее: «Помню, ты ненавидишь оперу» «Удивил» – ответил Луи и усмехнулся в офлайн. «Все это знают». «А эти твои "все" знают, что тебя просто-напросто слишком трогают их истории?». Луи поплохело. От первобытного страха перед неизведанным он поспешил зачем-то включить бра и спрятал за тяжелыми занавесями тонированные окна. «Сука». «СУКА. КТО ТЫ ТАКОЙ И ОТКУДА ЗНАЕШЬ МОИ ТАЙНЫ?» Нервозное «печатает...» снова появилось в углу экрана, и Луи ясно представил, как быстро-быстро бегают по экрану телефона пальцы его визави. «Я был с тобой в опере. Ты все время сидел с таким лицом... Не скажу, что кислым, ты неплохо держался, но я, наверное, хороший физиономист. И потом ты плакал в обнимку с каким-то смуглым парнем. Арман его звали, кажется. Я просто сложил два и два». Луи прошествовал к зеркалу и, тяжело оперевшись на туалетный столик, придирчиво оглядел свое лицо. Попытался воссоздать то самое выражение, которое, вероятно, бывало у него во время опер. Не придя ни к какому четкому результату, он вздохнул и вернулся к переписке. «Да, ты, видимо, очень наблюдательный» – ответил он Ламберту, и с того момента целиком и безропотно принял тот факт, что собеседник его когда-то, возможно, знал... Редкая случайная беседа в сети Интернет живет дольше недели. Беседа Луи и Ламберта через неделю все еще цвела и пахла. Луи все еще не знал, являлся ли Ламберт вампиром, однако, если он и был всего лишь смертным, его эрудиция была на высочайшем уровне. Особое удовольствие, граничащее с плотским, де Пон дю Лак получил, обсуждая с Ламбертом ту самую оперу. Минуты пролетали незаметно, складывались в часы, «Кармен» все еще вызывала слезы, «Снегурочка» поражала славянским колоритом, а равных «Иоланте» еще не изобрело человечество. От Сивильи до Гренады в тихом сумраке ночей раздавались серенады, раздавался звон мечей, а Луи и не заметил, как прошло восемь часов беспрерывной переписки. Руку, державшую телефон, немного ломило, сам гаджет двадцатый раз оповестил о низком заряде батареи и наконец измученно сдох, и только тогда Луи пришел в себя. От километров текста у него рябило в глазах, однако он был странно счастлив и, выдохнув, рухнул спиной на кровать. На уровне своего человеческого подсознания Луи был очарован существом, которое было во всем с ним так очаровательно согласно, да и вообще вело себя, будто знало Луи сто лет. Именно поэтому Луи с удовольствием хватал телефон, едва только тот издавал звук приоритетного уведомления. Переписка жила и дышала, и могла торжественно отмечать три недели своего существования. В какой-то момент от неуемного любопытства собеседника Луи даже начало казаться, будто он заполняет анкету в девичьем дневничке, хотя и понятия не имел, откуда у него в голове информация об устройстве таких дневничков. С детально обсосанной оперы разговор перешел на кинематограф и мультипликацию. «А какие мультики любишь? «А Дисней любишь?» «А к комедиям как относишься?» – засыпал вопросами Ламберт, и Луи развернуто отвечал, для поддержания сил параллельно потягивая из бокала кровь. Ламберт, в свою очередь, давал обширные рецензии в ответ на вежливый переспрос; иногда завязывались какие-то до странного предсказуемые для Луи дискуссии, которые проходили будто по какому-то уже виденному им сценарию и затухали на уже вроде как когда-то звучавших выводах. Решив, что такова природа всех культурных человеческих споров, Луи постарался не обращать на ощущения некоторого дежавю никакого внимания. В конце концов (довольно предсказуемо для информационного пространства, где происходила беседа, особенно, к тому же, если вспомнить ее начало) разговор зашел о порно. «Гей-порно» – честно написал Луи. «Догадываюсь» – вслед за сообщением прилетел ироничный стикер. «Какое конкретно?» «Бессюжетное, наверное». «Нет, ну а что, конкретно что тебе нравится?» Луи почесал мизинцем веко и, усмехнувшись, решил приоткрыть завесу тайны: «Ну, обычно я набираю в поисковике что-то типа "секс с горячим блондином"». Луи не мог ни видеть, ни чувствовать, как где-то далеко, в просторной, неестественно чистой квартире мужчина в халате и с телефоном в руках, до этого мирно возлежавший на диване, вдруг подскочил на месте. В полумраке энергосберегающей лампы с его щеки соскользнула темная слеза радости, и в тишине меж стен послышался звук наподобии восторженного детского писка. Не в силах выносить распирающие его эмоции, мужчина встал, отбросил телефон и пружинящим шагом отправился на кухню. Там он погремел стульями, весело постучал ногтями по стеклянной посуде, потом также пружиняще вернулся в гостиную, открыл окно и, высунувшись по пояс в вечернюю прохладу, издал победный клич: — Ага! Выкуси, черт тебя подери! Кто и что конкретно должен был выкусить, мужчина не пояснил, а только расхохотался таким смехом, который смог на долю секунды заглушить уличный шум большого города. После сих странных действий кричавший вновь надежно закупорил окно и вернулся к оставленным дивану и телефону, чтоб написать: «И какого же роста блондины тебе нравятся?» Получив такой вопрос, Луи призадумался. «Разве рост важен, когда смотришь порно?» «Кншн! Ты смотришь порно и фантазируешь, что прекрасный блондин садится на твой хуй. Какого примерно роста этот блондин?» Луи на секунду задумался. Беззвучно шевеля губами, он откинулся на спинку кресла, слегка раздвинул ноги и отмерил рукой какое-то расстояние перед собой в высоту. Только после этого «следственного эксперимента» он позволил себе ответить: «Выше среднего роста» «О, это превосходно» – среагировал Ламберт, и Луи получил совершенно неуместный анимированный стикер-хлопушку. После некоторого раздумия Ламберт сделал еще уточнение: «То есть, белые тебя больше привлекают, чем люди твоей расы?» «Не сказал бы. Меня многие привлекают, разного цвета кожи» – слегка приврал Луи. «Просто был в моей жизни один белый, и, так скажем, мне хватило впечатлений» – Луи хотел развить тему, но решил воздержаться, ибо на сей раз говорил чистую правду. Ламберт живо заинтересовался: «Был? То есть, теперь вы не вместе?» «Да». «И как все у вас было? Я имею ввиду, какие впечатления?» «Смешанные» – сдержанно ответил Луи. Раскрывать сейчас сердце как-то не особо хотелось. Собеседник, к счастью, сумел отгадать его настроение. «Ладно, храни свои секреты. О, а хочешь пройти тест «Какой ты хлеб»? Я тебе сейчас ссылку пришлю, очень интересно. Я, например, багет с чесночным маслом»... Да, Луи был пленен и в благом смысле раздавлен. Не сказать, что он осознал это сразу, нет; почти необъяснимое чувство комфорта от общения с Ламбертом (а иногда – просто от осознания его существования) казалось сперва чем-то совершенно бытовым и тривиальным, пока Луи не задумался о нем всерьез. За всю его многовековую жизнь ему было так комфортно только с двумя людьми мужского пола: Лестатом (одержимость, очарование, страсть!) и Полем. Если мыслить только о романтической стороне взаимоотношений, то оставался лишь Он – единственный и неповторимый, ухмыляющийся в кулачок за карточным столом, Он, нахально глядящий снизу вверх ледянистыми голубыми глазами... А романтическая сторона, хоть и не проходила красной линией сквозь всю многокилометровую переписку, все же присутствовала даже в самых целомудренных вопросах. Что уж говорить о внезапном предложении, которое Луи без каких-либо предварительных ласк получил в пять часов одного прекрасного утра: «Хочешь, жопу покажу?» Луи невольно расплылся в улыбке предвкушения и почти издал звук наподобии подросткового «ы-ы-ы жопа». «Конечно, хочу!» И жопа незамедлительно, без попытки развода на деньги или лишние комплименты, была выслана. Ламберт ни в коем разе не обманул: на двух фотографиях и одном видео (необходимо с болью в сердце отметить, что видео оказалось поразительно «шакального» качества!) действительно была жопа, только жопа без лишних деталей. Зато какая!.. Луи глубоко вдохнул и выдохнул, вперясь в картинку. Посредственная камера телефона не отображала полного ее великолепия; Луи мог бы сказать без лишней патетики, что даже самый здоровый зрительный нерв, самая незамутненная роговица не позволила бы мозгу полностью оценить великолепие крепких белоснежных ягодиц даже при непосредственном воззрении на них. С какого ракурса они смотрелись лучше всего? Луи, как личность с развитым художественным вкусом, предпочел «портрет» в три четверти. Так было видно все: и подтянутость мышц, и гладкость кожи, и соблазнительный изгиб... Луи погладил большим пальцем экран телефона, мечтая сжать руками эти прекрасные ягодицы – воплощение неземного совершенства. «Тебе понравилось?» – через минуту забеспокоился Ламберт. «Безумно!» – преуменьшил Луи и, чтоб доказать, что он предельно честен и откровенен, ничтоже сумняшеся отправил ответное фото. Аки ясно солнышко, взошел в чате налившийся кровью чернокожий член. Ламберт отправил восторженный анимированный стикер и без лишних оправданий вышел из сети. Луи тоже закрыл приложение, сосредоточившись лишь на новой скачанной фотографии в галерее. Ах, если бы только видео было почетче... С какого утюга Ламберт это вообще снимал? Обладатель такой задницы заслуживает телефона с лучшей камерой, которую только может предоставить современная техника! Сделав мысленную заметку предложить Ламберту «небольшой презент», Луи приспустил брюки и занялся тем, для чего рассуждения (и даже техника) не особо требовались. Кажется, примерно с того дня и начала зарождаться в Луи новая мания. Вопрос «У кого бы заказать портрет Лестата, чтоб на холсте отобразилась хотя бы десятая доля его реального бессмертного очарования?» уступил место вопросу куда менее навороченному и одержимому, но не менее сложному – «Кто такой Ламберт и где он живет?». Сначала Луи нехотя напрягал замусоренную воспоминаниями о Лестатовском улыбчивом оскале и его же адском шепоте память, но она, мутная и горячечная, не желала выдать ничего существенного. Луи на пару вечеров зарылся в архивные документы. Ламберт, Ламберт... «Мы прежде вели переписку?» «Нет, мы общались только лично» «Где мы с тобой встречались?» «На бывшей Пангее» «А если конкретнее?» «В опере» Луи хотелось головой об стенку биться, но, что совершенно необъяснимо, в то же время на душе у него было светло и радостно. Это такая игра, игра без судей и ворот, игра наподобии забавы кота с солнечным зайчиком. Иногда солнце заволакивают тучи или сжирает горизонт; тогда игра приобретает другой вид – становится серьезной, как лицо старого делопроизводителя, или развратной, как цветущая клитория. И в этой развратности расплывшийся от времени образ Лестата все больше замещался и дополнялся безликими интимными фото, в изобилии высылаемыми Ламбертом. «У тебя есть дети?» – допытывался однажды Луи, параллельно просматривая на компьютере высланную ему по знакомству базу данных в надежде обнаружить след Ламберта. «Условно» – многозначительно ответил Ламберт. «А у тебя?» «Тоже "условно")) дочка приемная. Но она уже выросла, у нее своя жизнь» «И чем она занимается?» – неожиданно заинтересовался Ламберт. Луи мечтательно улыбнулся, припоминая диковатые выходки Клавдии. «Да всяким. Она у меня разносторонняя. Может жить в горах, в отшельничестве. А может удариться в бизнес и всякие стартапы. Она энергичная, я бы даже сказал, хаотичная. Часто рубит с плеча». Немного подумав, Луи дополнил: «Но она умная и учится на своих ошибках» «Вы еще поддерживаете связь?» – это сообщение Луи прочел с немного ревнивым выражением и, возможно, был в этом прав. «Почти. Видишь ли, она может надолго затихнуть, а потом нагрянуть ко мне ночью, кинуть мне в лицо ядовитую лягушку и убежать. Так что я считаю, что связь есть». «Ну, главное, ты счастлив» – после некоторого раздумия милостиво заметил Ламберт. «Не то что бы......» – Луи надолго задержал палец на клавиатуре, и та с готовностью выдала рекордное количество сомневающихся точек. «Нет, я рад за нее, но это не отменяет того, что я очень одинок». «Я догадался, что твоя жизнь вакуумно пуста. Ты ведь со мной круглыми сутками переписываешься» «Равно как и ты со мной» Луи нисколько не обиделся, да и Ламберта обидеть не хотел, однако на несколько минут отвлекся на просмотр громоздкого документа с незаконно добытыми данными, а, когда вернулся в переписку, обнаружил аккуратный столбик отрывистого монолога: «На что ты намекаешь?» «А, обиделся?» «Как говорится, на правду не обижаются» «Нет, ну, а если серьезно? Чего ты?» «Ну, извини, больше не буду. Доволен?» «Хочешь, в качестве извинения на дилдаке поскачу, думая, что что ты?» «Луии» «Какое у тебя имя красивое... Я когда его произношу, будто леденец ем...» «🌭ЛУИ🌭» «Слушай, я по работе имею дело с секретными документами. Хочешь, пришлю тебе что-нибудь?» «А?» Де Пон дю Лак прочел сообщения и беззвучно засмеялся. От этой маленькой скромной истерики веяло чем-то до боли близким и родным. «Прости, прости, я не обижался, просто отошел». Чтоб немного отвлечь собеседника, он нехотя добавил: «А какие документы можешь прислать?» «Отлично! Любые!» – обрадовался Ламберт. «Только больше не пугай меня!» «Не буду. Так вот, о секретных документах. Как насчет страницы паспорта, где обычно ставят печать о браке?)» Луи не ожидал никакого результата, да и свидетельство об официальном семейном положении Ламберта было ему совершенно не нужно, однако после «Подожди, сейчас найду» последовала фотография той самой страницы паспорта, зажатой красивым большим пальцем с аккуратным округлым ногтем. Страница была девственно чиста; палец – бледен и поблескивал шлифованным ногтем. Луи невольно залюбовался. «Какие еще документы нужны?» – не унялся Ламберт. Луи почесал подбородок, размышляя о том, что, возможно, пока рано и неуместно просить визави «открыть личико». Наконец он с сомнением напечатал: «А тебе точно ничего за это не будет?» «Нет. Они за меня держатся» – гордо заявил Ламберт. «Скорее им нужно боятся, чтоб я чего-нибудь ИМ не сделал))». Луи снова призадумался, попытался освободить голову от лишнего мусора, однако душа просила только одного события, одной даты, одного лица, обрамленного светлыми волосами, одного надреза на мускулистой молодой шее... «У тебя есть свидетельства о Марди Гра 6 февраля 1940?» – написал Луи, и ему показалось, будто сердце часто-часто заколотилось у него в висках. На экране появилась локоничное, слегка покровительственного тона сообщение: «Будет». Уже на следующий день действительно было. Сканы документов, фото, перепечатанные рукописи... Де Пон дю Лак скачал все, закинул для надежности аж на два облачных хранилища, но ни одного файла так и не открыл. К чему бередить раны?.. Тем более, вслед за последним сканом Луи «упало» внезапное видео совершенно непристойного содержания, и ему стало вовсе не до болезненной ностальгии. «Если не заметно, я скачу на черном дилдаке. Он и близко не стоял рядом с твоим членом, но сойдет» – гласило чрезвычайно необходимое к видео описание. «Ну, я имел ввиду, что я предполагаю, что твой член реально огромный» – поправил следующим сообщением незаметную логическую ошибку Ламберт. Луи едва ли не в буквальном смысле все бросил и, восторженно кусая губы и целых полсекунды оттягивая момент, наконец открыл видео. Три минуты пятьдесят шесть секунд. Иногда это время казалось Луи, несмотря на его искаженное мировосприятие, неприлично долгим, но теперь... Теперь, когда он видел с энтузиазмом скачущего на силиконовом произведении интимного искусства белокожего молодого мужчину, эти почти четыре минуты пролетали мгновенно, за пару толчков. Вот в лоснящейся, идеально безволосой коже отражается электрический свет... Вот выступают острыми кнопками смуглые соски... Вот ключицы (ах, ключицы!) а на них – влажные светлые волосы... Мотаются, подпрыгивают вместе с их хозяином... Вот шея – точеная, как у греческих статуй, вот почти, кажется, подбородок... А как красиво напрягаются крепкие бедра, толкая корпус вверх-вниз! Рельефно обозначившийся пресс блестит потом. Пах – такой же идеально безволосый, как и грудь – переходит в гордо изогнувшийся заалевший член. Мужчина проводит по нему рукой, причем проводит гораздо более медленно, чем насаживает себя на дилдо, и все это, все это в совокупности – истинная симфония. Не слышно ни звука, но воображение Луи дорисовывает скрип двуспальной кровати, слишком роскошной для одного человека, чавкание смазки, сбивчивое дыхание и стоны. Де Пон дю Лак и сам не заметил, как его рука привычном ходом даровала свободу эрегированному члену, и принялся торопливо, словно боялся спугнуть штормом налетевшее возбуждение, удовлетворять себя. «Да, это я. Ну же, продолжи, представь, что это я» – свободной рукой еле-еле набрал он. «Если тебе нравится, я сяду глубже, до самого основания. Хочешь?» – быстро ответил Ламберт. Луи тихо, почти истерически рассмеялся, представляя, как Ламберт поспешно печатает, не отрываясь от своего занятия, как влажные от пота блондинистые волосы лезут ему в глаза, как... «ХочуИ покжи» – не заметив в горячке ошибок, потребовал Луи. Пара секунд – и вот Луи уже видит крупный план: безумного обхвата черный силиконовый уд, по самую имитацию яиц вбитый в рапухший, покрасневший анал. «Я целуютебя. В шею в волосы в ЗВЕЗДЫ» – игнорируя половину знаков, написал Ламберт, и Луи, откинувшись назад и закрыв глаза, действительно ощутил поцелуй именно в звезды. «люблю» «Да!!!!» Луи сжал в руке телефон до хруста и, прекратив что-либо понимать, кончил. Липкая сперма разлилась по его брюкам, рубашке, запачкала стол, кресло и пресловутый гаджет. — Лестат... Лес... – почему-то шептал де Пон дю Лак, напоследок крепко сжимая собственные яйца. «Нет, ты не просто шлюха» – написал он Ламберту, когда пришел в себя. «Ты шлюха хищнической сути»... Где-то, кажется, в другом конце мира белокожий запыхавшийся мужчина получил его сообщение, и ухмылка сытого льва изогнула его губы. Он финальным аккордом почти вытащил из себя дилдо, а затем резко, неожиданно даже для себя, предельно сел на него и тут же излился на покрывало беловатым семенем. — Да... Да, я шлюха... О-ох, дьявола... – постанывал он, лежа на спине и выгибаясь в позвоночнике, будто умирал или терпел сильные удары тока. Он давно не получал столь яркого оргазма. Стоило только продемонстрировать Луи, пусть и столь посредственно, акт своей имитации секса. — Это не то... Не то, что я хотел... – прошептал блондинистый мужчина, наконец освобождая силиконовый член из своей кишки. Под «то, что я хотел» он, конечно же, подразумевал непосредственный интимный контакт с Луи, однако вслух он это не уточнил. Не уточнил он также, что такой «дистанционный секс» имел для него свою безусловную приятность. Конечно, мужчина уже был далеко не в том возрасте и состоянии, когда возможно было кончить лишь от эмоций, однако... — Это адски. Это... Черт, я снова готов рвать на куски, – хрипло сообщил собственному потолку блондин, все еще не в силах встать с постели. – Я надеялся, что забыл... О, я правда забыл... Но теперь снова помню. Блять! На рекордных 14 часов переписка замерла. А потом случилось таинственное и неожиданное (кто знает – может, магнитная буря так повлияла, а, может, двое достигли сквозь расстояние абсолютного уровня взаимопонимания): Луи и Ламберт в одну и ту же минуту отправили друг другу признания в любви. «Не хочу торопиться, но не могу молчать. Мне кажется, я тебя люблю...» «ЛУИ Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ КЛЯНУСЬ ТЫ БОГ ПОНИМАЕШЬ ЧЕРНОКОЖИЙ БОГ Я ЛЮБЛЮ Я ХОЧУ ТЕБЯ» ...Ни на следующий день, ни на следующей неделе высланные Ламбертом свидетельства о Марди Гра Луи так и не открыл, но думал о нем так много, что кружилась голова, а к горлу подкатывала тошнота. К постоянным мыслям о Лестате прибавились новые, удивительные идеи, и скажи кто Луи еще пару месяцев назад, что такое с ним приключиться – он бы искренне рассмеялся этому человеку в лицо, несмотря на всю свою меланхоличность. Идеи свои Луи высказывал портрету прекрасного Лестата Лионкура – вернее, его тысячной (и, как и все прочии, довольно неудачной) копии, которую он вскоре планировал выкинуть, когда слезы, слюнявые поцелуи и капли спермы доведут холст до совершенно отвратного состояния. — Я не имею права... – бормотал Луи, почти инстинктивно проводя кончиками пальцев по краю нарисованного воротника на нарисованной же белой шее. В том месте на изображении уже появилась потертость сродни тем, которые бывают на носах или туфлях русских уличных скульптур, – Я не имею права... В тот день все и так было слишком ужасно. Я дважды, нет, трижды в долгу перед тобой... Прости, что я позволяю твоему образу ускользать из моей памяти. Я так стараюсь... – тут Луи внезапно перехватило дыхание, скрутило истерикой, и он с минуту рыдал без слез и без слов, ощущая спазм в животе и странное жжение на коже рук, держащих портрет. Овладев собой, он продолжил полушепотом: – Я так стараюсь сохранить тебя. Твои изображения, твой психологический портрет... Так, чтоб твоя жизнь продолжалась хотя бы в моей голове. Чтоб мое существование было продолжением твоего. А эти суки художники даже в союзе с нейросетью – полнейшие импотенты! – вдруг крикнул он и в припадке бессильной ярости стукнул самого себя кулаком в живот, не ощущая боли, – Никто! Никто не может изобразить тебя! Я смотрю... и не вижу тебя... Да, твой нос, твои глаза, волосы, но нет чего-то, что делает тебя тобой... Лестат. Луи замолчал, чтоб снова не расплакаться, и продолжил свой монолог мысленно: это как труп, свежий и неповрежденный, еще теплый, который отчего-то вдруг прекратил жизнь. И все-то хорошо, все благополучно, и суставы еще гнутся, и глаза не замутнели, а духа жизненного нет! Лучшим портретом был, конечно, портрет Лестата из вампирского театра, подаренный Луи на редкость сочувствующим Арманом. Именно тогда и произошел их переломный разговор, когда Луи узнал, что Лестат (о, это почти смешно!) хранил для него девственность, как влюбленная девочка-подросток. — Помнится, я сводил его на «Орфея и Эвридику», – сообщил Арман, равнодушно наблюдая за тем, как Луи нетерпеливо рвет оберточную бумагу, защищающую картину, – Так он все равно мне не дал! Строптивое животное. Еще и заявил, что я скучный – не горяч и не холоден, а «теплохладен»... Урод. Оригинал уникального портрета хранился в подвале за семью печатями, призванными оберегать изображение Лестата прежде всего от полубезумца Луи, переживающего циклические обострения. Иногда за несколько месяцев, а иногда – за час де Пон дю Лак разгонялся от светлой тоски по утраченному возлюбленному до самой натуральной ненависти к памяти о нем и, соотвественно, его изображениям. Жертвами этих приступов ненависти стали многие копии портрета и записи-очерки о характере Лестата. В следующих волнах ностальгической грусти они воссоздавались вновь, идеализированные едва ли не до безобразия... Сейчас, глядя в несколько мазков голубой и черной краски, изображающих неповторимые голубые глаза, Луи, как ни странно, не испытывал ни злобы, ни выжигающей любви. За окном шуршал дождь, перегревшийся телефон сосал энергию от зарядки, а призрак Лестата был спокоен и немного печален. — Прости, я, кажется, полюбил другого... – наконец нашел в себе силы признаться Луи. В нарисованных глазах мелькнула ревность; темнокожий вампир поспешил отбросить портрет и, периодически оглядываясь, словно боялся нападения сзади, отошел к окну. Слово «предательство» все ярче замаячило в голове. Нет, он не предаст Лестата!.. По крайней мере, во второй раз. Слуга покорный: Луи более чем хватило кровавых объятий со свежим трупом Лионкура, он сорвал голос от вопля и рыданий, он желал раствориться в воздухе, не рождаться, не существовать! Луи ощутил, как кровавая теплая слеза незаметно и щекотно поползла по его щеке. Смахнув ее белым рукавом, он попытался воззвать к логике и житейской мудрости. Так ли хорош этот Ламберт? Переписки, Дисней, эротические файлы, хиханьки и хаханьки – это все, конечно, чудесно, но Луи ведь даже лица его не видел, даже имени настоящего не знает! А тут – любовь... Может, у этого Ламберта буквально четыре глаза? Или черная монобровь? Или ушных раковин нет? А, может, он просто невыносимый грязнуля? Или он, к примеру, не сможет принять тот факт, что Луи – вампир? О, сколько всего могло вскрыться при личном знакомстве, а возможности такой Ламберт все еще не допускал, отказываясь даже называть часть света, в которой находился. Фото когда-то присланного паспорта намекало на Францию, но в действительности его обладатель мог находиться в любой точке мира! Если раньше Луи считал это милым поддразниванием интереса, то теперь, именно в эту фазу, его взяло за живое. Господин Луи де Пон дю Лак абсолютно серьезно вознамерился узнать, кто такой этот Ламберт и где он живет. При его положении для этого даже не обязательно было тратить деньги – всего лишь сделать несколько звонков. Не прошло и часа, как после менее чем шести рукопожатий в распоряжении Луи оказался заветный документ – досье человека, зарегестрированного в одном небезызвестном приложении для знакомств под именем Ламберт. «Пол: Мужской» – прочел в первой графе Луи и выдохнул. Несмотря на обильные фото- и видеодоказательства, он в тайне боялся гендерного «сюрприза». «Возраст: 34 года». Тридцать четыре... Луи почувствовал, как в груди у него поднимается волна, а слезы сжимают горло. Тридцать четыре года, прямо как Лестату, когда он... — Стол... – забормотал Луи, вперясь в столешницу, чтоб не утонуть во внезапно нахлынувших воспоминаниях. – Стол... Клавиатура. Мышка. Мои брюки... Брюки серого цвета. Истеричное цепляние за предметы реального мира помогло – Луи перевел дух и, изо всех сил стараясь не думать о некоем светловолосом, безумно прекрасном, без вины убитом вампире, продолжил чтение. «Телефон: +(33 1) 69211222 Адрес: Франция, Париж, округ Тампль, улица де Бретань, 40, квартира 24». Луи из чистого любопытства открыл в телефоне приложение «Карты», забил туда адрес и немного подивился, что от его берлоги одинокого вампира самолетом туда лететь не шибко-то и долго. Далее следовал список соцсетей, в которых Ламберт был зарегестрирован под самыми разными псевдонимами, потом – реальное его имя, которое Луи почему-то пропустил, решив вернуться к нему чуть позже, несколько выписок из трудовой книжки и наконец – фото. Едва Луи увидел его, теплая дрожь возбуждения пробежала по его хребту. Поспешно закрыв глаза, он вдохнул и выдохнул, чтоб повторить приятный эффект от лицезрения очаровательного мужского лица с неповторимой улыбкой, обрамленного непокорными светлыми волосами. Разомкнув веки, Луи встретился со взглядом небесно-голубых глаз, запечатленных не особо профессиональным фотографом, и невольно улыбнулся. — Странно... Если бы я не был уверен, я бы мог подумать... – пробормотал Луи, меж тем как сознание его мысленно восторгалась: «О, как же этот человек похож на Лестата! Нужно сохранить фотографию, распечатать, повесить на стену в каждой комнате». Та же мягкая, но мужественная линия челюсти. Тот же прямой нос – настолько идеальной формы, что она своей красотой не бросается в глаза и кажется совершенно естественной, как воздух. Те же дугообразные широкие брови. Те же розоватые, мягкой формы припухлые губы без ярко выраженной галочки. И бездонные, бездонные зрачки... Но вот пошла вторая минута безотрывного любования, и Луи начало казаться, будто где-то он уже видел эту «икону», причем не на экране телефона или компьютера, а в жизни. Он, напуганный собственным бессознательным, встал с места и прогулялся по комнате, заложив руки за спину. Приоткрыл окно, впуская в перегретое помещение ночную прохладу. Поковырял пальцем какое-то таинственное загрезнение на рукаве рубашки. Четыре раза подряд вздохнул и наконец изволил вновь вернуться к экрану компьютера. И только тогда, когда мысли Луи очистились, а глаза отдохнули, он наконец понял, кто нахально смотрит на него, сотканный из цветных пикселей. Понял и подскочил на месте. — Нет, нет... Это невозможно! – Луи неожиданно даже для себя вскрикнул и пнул кресло. Не то что бы оно действительно было в чем-то виновато – так, наверное, де Пон дю Лак демонстрировал свое поражение высшим силам. Нет, как тут можно сохранить здравый рассудок и продолжать что-либо понимать, когда Лестат – прекрасный призрак, произведение искусства, венец творения, свобода и звезда, оказался жив и лучился наглой улыбкой с вполне современной фотографии! Луи обнял себя руками, боясь, что сейчас сердце выпрыгнет из его груди. После полутора секунд эйфории душу посетил настоящий ужас: а вдруг я ошибся? Вдруг мне мерещится, и он просто сильно похож?.. Не в силах сесть, Луи согнулся над монитором в три погибели и наконец соизволил прочесть то, что шло после слова «Имя»: — «Лестат де Лион...» – последние три буквы прочесть оказалось физически невозможным для Луи в том состоянии, в котором он находился. Он улыбнулся, засмеялся; смех перешел в рыдания без слез, и Луи стало вдруг так тепло и радостно, будто огромный булыжник спал с его плеч. — Лестат... – шептал он на разные лады, – Лестат... Лестат? Лестат... Царила глухая ночь, но вампиру казалось, будто невиданное им несколько веков солнце преждевременно вылезло из-за горизонта – огромное, горячее и совсем не опасное, и было у этого солнца смеющееся Лестатовское лицо. Луи ущипнул себя, чтоб проверить, не спит ли он, для верности хорошенько ударился лодыжкой о тумбу и, шипя и смеясь от боли, понял, что определенно находится в реальном мире. Тогда он, несмотря на боль, подскочил, как резиновый, и бросился к оставленному в гостиной намедни портрету Лестата. Запечатлев на нарисованных губах свой страстный поцелуй, Луи извлек откуда-то спички и поспешил поджечь картину, не щадя мебели. — К дьяволу! Это свидетельство о твоей смерти, твой надгробный камень, но ты жив! – кричал Луи, подняв вверх руки, словно идолопоклонник, и смеялся. Лицо его блестело от алых слез счастья, – Я немедленно найду тебя, слышишь?! Я сейчас же еду к тебе! Клянусь: я вечность не выпущу тебя из своих объятий! Париж, третий округ... Я счастливейшее существо во вселенной! Портрет сгорел быстро, оставив от себя останки тлеющих углей рамы. Луи для приличия залил их стаканом воды и вернулся к монитору компьютера, который, сам того не зная, косвенно сделался причиной величайших событий. За несколько секунд Луи успел соскучиться по фотографии Лестата, и, тяжело переводя дыхание, снова вперился в нее и в досье. — Лестат де Лионкур... О, я ведь верно прочитал? Лестат... Да! Кто же еще, мать вашу?! – радостно манифестировал Луи и стукнулся лбом об стол – не то для отрезвления, не то просто от переизбытка чувств. Где-то на задворках мозга давно загнобленная адекватность Луи тихонько шептала, что надо бы все перепроверить, дабы потом не расстроиться, что надо хотя бы чуть-чуть остыть, прежде чем предпринимать какие-либо дальнейшие действия и что, в конце концов, Лестат может не простить за Марди Гра и будет прав, но все безрезультатно. Луи наконец отлепился от монитора и, одной рукой залезая в рукав куртки, а другой держа у уха телефон, сбивчиво и разгоряченно отдавал команду подать личный самолет. Не прошло и десяти минут, как Луи де Пон дю Лак, погрузившись в летательный аппарат, ожидал прибытия в Париж, как ребенок ожидает наступления дня рождения. Луи метался по самолету, как тигр по клетке, пару раз даже рисковал приоткрыть глухие занавеси иллюминаторов и подглядывал за рыжевато-белым краешком купола небес. Этот восточный край казался вампиру небывало торжественным, словно даже светила собирались отпраздновать его счастье. «Надо бы прилечь» – рассеянно подумал Луи, усилием воли вновь закрывая шторку. «Я теперь действительно в невменяемом состоянии... Да и время во сне быстрее летит». Упаковавшись в гроб, Луи привычным жестом скрестил руки, закрыл глаза и... И на внутренних сторонах его век, будто на полотнище в кинотеатре, начался показ какого-то престранного видеоклипа, заснуть под который не представлялось возможным. Вот Лестат на балконе в рыжеватых сумерках шепчет Луи о своем одиночестве, а Луи молчит и только любуется выбившимися из «хвоста» кудряшками на его висках. Миг – и картина сменяется: Лестат, расцветая плотоядной улыбкой, сидит в кресле и дразняще медленно расстегивает жилет. Но, не успевает он добраться до рубашки, кадр меняется снова: теперь Лестат, не особо стараясь прикрыть наготу, сидит в постели рядом с Антуанеттой, а глаза у него – такие голубые и чистые, и смотрит он на разгневанного Луи снизу вверх... Ах, как можно было не поверить таким глазам?! Луи вздоргнул всем телом и немного изменил положение рук. Сна не было и в помине. А когда где-то рядом завибрировал уведомлением телефон, Луи понял, что теперь точно не заснет, и с излишней спешкой вылез из гроба. Ламберт... точнее, если сверяться с новой информацией, Лестат докладывал, что совершенно сбил себе режим, не может заснуть и что Луи должен немедленно начинать его дистанционно развлекать. Луи чувствовал, как у него горят щеки малиновым огнем. Он хотел задать так много вопросов! Действительно ли де Пон дю Лак общается с Лестатом де Лионкуром, с тем самым? Если так, то каким образом Лестату удалось выжить? Целенаправленно ли он искал Луи? Собирался ли когда-нибудь вскрыть карты? Простил ли за Марди Гра?.. Вопросы замелькали, закружились вокруг Луи, как рой цветастых бабочек вокруг светильника, однако умудренный годами вампир уточнил только одно – самое главное: «Скажи, а ты меня правда любишь? Или ты шутил?» На минуту Лестат замолк, принимаясь писать то одно, то другое, выбирая (если верить «строке состояния» собеседника) стикер, но в конечном итоге ответил краткое: «Правда. Я таким не шучу». Чудесные эти слова Луи мысленно прочел голосом Лестата, еще раз взглянул на свежеобретенную фотографию и безусловно поверил в их искренность. Что угодно, любой, казалось бы, бред – Земля скоро налетит на небесную ось, кофейни перестанут открываться повсеместно, лекарства подешевеют – если это будет сказано устами Лестата (или хотя бы напечатано его рукой) – Луи твердо вознамерился верить во все. «Хорошо» – онемевшими пальцами писал он, замерев в гробу в неудобной позе. «Тогда я скажу тебе еще раз: Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ЛЮБЛЮ. И я тоже не шучу с такими вещами» В первоначальной версии этого сообщения имелось прямое именное обращение к Лестату, но Луи быстро это выследил и безжалостно стер. Рано, рано... Сейчас он придет в эту адскую, проклятую, чудесную, сверхъестественную квартиру номер 24, о которой ни в коем случае не мог, конечно, знать Булгаков, и тогда... О, что будет тогда, Луи даже фантазировать был не в состоянии от внезапных приступов счастливого головокружения. «И я тебя. Безумно❤️❤️❤️» – заверил Лестат-Ламберт, доведя Луи до нового приступа радостных слез. А потом, спустя минуту, дописал в свойственном обеим этим личностям хаотичной манере: «В реальной жизни после таких страстных велиречий непременно следовало бы совокупление, причем неоднократное» Луи расхохотался сквозь слезы, и смех этот, наверное, долетел до самой пилотской кабины. «Я полностью согласен с вами, о достопочтенный месье! Однако вы, проказник и негодяй, не желаете называть свои координаты!» «Не желаю» – не повелся на провокацию Лестатоламберт. «Но, если бы вы ко мне прибыли, вы бы не пожалели. Кусайте же теперь локти, почтеннейший» Луи наконец нашел в себе силы поудобнее лечь в гробу и с любопытством спросил: «А что бы произошло, ежели бы я, скажем, прибыл к вам через час? Или прямо даже через секунду?» Тут с речей Лестата мигом слетел старомодный налет. «О, первым делом я бы содрал с тебя штаны и рубашку. В некоторых видео трахаются в рубашке, но блять секс в одежде не переношу. Я хочу видеть тебя всего, полностью. Чтоб видеть все твои мускулы, твою ласнящуюся черную кожу! Это возбудит меня до ужаса» «А я раздену тебя, да?» – рука Луи привычным ходом потянулась разбираться с застежками на ширинке. «Нет» – беззастенчиво обломал его Лестат-Ламберт. «Когда ты приедешь, я буду уже полностью голым». Луи подумал: «Ах, хорошо бы!..», однако написал: «Вот как. Ты разденешь меня, повалишь на кровать и?» «И сяду тебе на лицо» – ультимативно заявил Ламберт. Луи наяву перехватило дыханье, словно что-то горячее и интимное действительно рухнуло прямо ему на нос. «У тебя восхитительные бедра. И белоснежная тонкая кожа промежности. И анал. Я отлижу тебе» «Да!!!» – отреагировал Ламбертолестат, и немного ватный от недавнего шока Луи постепенно начал входить в раж: «Не потому, что я надеюсь одним этим довести тебя до оргазма, а потому, что я люблю тебя и меня тянет тебя съесть!» «Я вцеплюсь тебе в волосы, чтоб показать тебе, какое удовольствие получаю – физически и морально» «Тебе нравится, что я предавлен твоей аппетитной задницей?» «Конечно!» «Я буду жадно сжимать твои бедра до синяков. Я буду разогревать твой анал так интенсивно, что у меня заболит язык» «А когда ты ощутишь сладость этого момента, я слезу с твоего лица и заставлю вновь смотреть на грешный мир» «НЕТ» «ДА! НО не бойся. Я буду целовать тебя – в губы, в нос, в шею. Я укушу тебя за сосок, и ты непременно зажмуришься от боли» «Но я тоже хотел ласкать твои соски. У тебя такая прекрасная перламутровая кожа, ни единого волоска. Я бы расцеловал, облизал тебя» «Оближи. Но страстно!» «Нет, с нежностью. Ты нежная сволочь, с тобой надо аккуратно» «Ладно» «С любовью» «Хорошо. Ты войдешь в меня уже?» «Непременно. Ты подготовился?» «Конечно, я ведь ждал тебя и дрочил с пальцами и дилдаками на наши старые переписки!» «Молодец, мы не будем терять время. Итак, я растираю плевок по своему члену, ты привстаешь, покачнувшись» «И сажусь с размаху!» «Нет, нежно навинчиваешься. Хотя так тоже чудесно» «Ты лежишь, а я сижу сверху и трахаю тебя» «Нет, Я тебя трахаю! Я подаюсь бедрами навстречу тебе, мну твое белоснежное тело, смотрю тебе в глаза» «А я насаживаюсь, насаживаюсь на тебя по самые яйца! Я забираю у тебя все» «Ты тугой и жаркий» «Весьма! И ты трогаешь мой член» «совсем немного, как бы из любопытства» «Да, но я так эмоционально распален» «и физически» «Я кончаю, разбрызгивая везде, даже на твое лицо» «А ты ощущаешь внутри себя мое горячее семя!» Луи, ощущая себя писателем, окончившим грандиозный литературный труд, кончил уже наяву и с чувством выполненного долга расслабил все члены тела. До прилета оставалось полчаса. Оставшееся время прошло для Луи не просто как в тумане, а как в принципиально новом измерении. В самолете у него ужасно приятно кружилась голова, не существовало ни минут, ни секунд, а скорость и пространство менялись местами. Впрочем, не так ли бывает, когда кто-то воскресает из мертвых? Стоило только Луи помыслить об этом, как он мгновенно представил обнаженного Лестата в терновом венце, с сочащимися кровью ранами на лбу и смиренной улыбкой, и он так и не смог избавиться от этого мысленного зрелища. Адски хотелось заглянуть в телефон, увидеть фотографию милого, неповторимого лица еще раз, полюбоваться этими нахальными светлыми волосами и наглой улыбкой, но де Пон дю Лак сдержался. В конце концов, он уже скоро, очень скоро увидит это все живьем! Ощутит запах чистой мужской кожи, зароется пальцами во вьющиеся волосы, сожмет крепкую ягодицу... — Гони, – шатающийся, не успевший придти в себя после полета Луи открыл дверь такси. – Гони. Улица де Бретань, 40, кварти... Да, квартира не нужна. Гони скорее, можешь даже по встречке. — Но... – попытался было воззвать к его благоразумию таксист. — Плачу́ наличными! – вспыхнул глазами Луи, с размаху усаживаясь на сидение, и несчастный таксист надавил на педаль газа. Не прошло и десяти оголтело долгих минут, как де Пон дю Лак уже стоял у двери квартиры номер двадцать четыре. Сперва Луи хотел позвонить, как приличный человек, но обостренная от крайнего физического и морального напряжения интуиция подсказала сначала дернуть блестящую ручку двери. Дверь легко поддалась и приглашающе приоткрылась. С секунду поколебавшись, Луи мягкими кошачьими шагами вошел внутрь. Квартира, обставленная со сдержанной современной роскошью, обволакивалась мягким декоративным светом. Луи от внезапной и непереносимой нежности (а еще от того, что чувствовал себя не в силах стоять на ногах) положил руку на тумбу, любовно погладил ее и прислушался. В квартире определенно кто-то был – об этом свидетельствовало тяжелое сбившееся дыхание и слегка отдаленный запах свежего пота. Луи позволил себе прерывисто вздохнуть и с ужасом услышал, как за ним с легким щелчком захлопнулась дверь. Отступать было некуда, и Луи, борясь с из неоткуда взявшимся первобытным страхом, уверенно шагнул вглубь квартиры. Простая белая дверь в санузел, полузаброшенная кухня, со вкусом декорированная гостиная и наконец – приоткрытая дверь спальни. Луи, призывая себе на помощь все свои навыки убийцы, прильнул к щели, будто именно по ней скучал столько лет, будто только она могла спасти его от гибели в пучине болезненных воспоминаний... Совершенно неподрожаемая картина открылась его вмиг до предела расширившимся очам. Лестат, абсолютно живой и объемный, ни в коем разе не труп и не призрак, побелевшими пальцами левой руки сжимал смартфон, а правой совершенно одержимо трахал себя пальцами. Он бормотал что-то, пытался читать слова с экрана телефона, но глаза его закатывались от удовольствия. Луи мгновенно забыл о собственном существовании, весь сосредотовшись на движениях, исполняемых бедрами Лестата. Это были дерганья – рваные и безумно жадные; Лестату явно не хватало пальцев для получения максимального удовольствия, но то, что он видел на экране своего телефона, полностью это компенсировало. Прошло несколько минут, прежде чем Луи вновь осознал свои руки, ноги и огнем горящий пах. Тогда он, не ведая, что творит, сделал уверенный шаг внутрь комнаты, и, едва его глаза встретились с расширившимися, мутными от удовольствия очами Лестата, тот задрожал и изобильно излился, даже немного испачкав нежданного гостя. С минуту оба вампира молчали, приходя в себя и, вероятно, загадывая доводы. — Ты жив, – сообщил Луи Лестату новость полувопросом-полуутверждением. — Да, – не без нотки удивления официально подтвердил Лестат, и Луи, одной рукой оперевшись как раз в то место матраса, которое было залито свежей скользкой спермой, а второй с неземной нежностью отодвинул от лица возлюбленного блондина слипшиеся потные волосы. Когда слиянию губ больше ничего не мешало, Луи жадно вобрал в рот сахарные уста Лестата, за мгновение до этого уже затрепетавшие в предвкушении. Де Пон дю Лак обстоятельно попробовал верхнюю губу, после, хорошенько засосав и даже чуть куснув, почти проглотил нижнюю. Буквально минуту назад кончивший Лестат вновь затрепетал от возбуждения, как влюбленный мальчишка, как впервые познавшая мужскую ласку девственница. Он сомлел, дрожа, и Луи ощутил на своем лице прохладное прикосновение чужого носа. Тонкие музыкальные пальцы взялись расстегивать его жилет, тем самым ярко свидетельствуя, что Лестат жив и в сознании. Луи неуклюже вытер о чистый участок одеяла запачканную руку и, словно все еще не веря глазам, ушам и нервным окончаниям, бережно погладил обнаженное, слегка липкое от пота бедро Лестата. Тот призывно застонал, всхлипнул, отчаянно подался Луи навстречу и теперь уже своей инициативой с аппетитом присосался к его губам. Темнокожий вампир, наконец полностью уверовав в существование живого де Лионкура, двумя руками обхватил его торс, его талию, с наслаждением ощущая под пальцами лоснящуюся кожу и тянущиеся под ней мышцы. Лестат повалился спиной на кровать, потащив Луи за собой, и он повиновался, еще раз с жаром мысленно пообещав себе, что больше никогда, никогда не будет перечить Лестату! Он наконец стряхнул с себя жилет, порвал от нетерпения рубашку. Лестат застонал – очевидно, мечтая в самом скором времени оказаться на месте этого несчастного предмета гардероба. — Давай! Возьми меня! Восемьдесят лет ждал... Всех консультантов в секс-шопах заебал – искал член, чтоб на твой похож был... – с надрывом прошептал Лестат, и в глазах его загорелся такой адский огонь, что Луи на секунду испугался изнасилования. Истинно так: если Луи в ближайшие пять минут не придпримет никаких действий, Лестат возьмет в железную хватку его руку или «орудие» и с нечеловечьим энтузизамом запихнет себе в зад – это было ясно по Лестатовской зубастой улыбке. О, как давно Луи не видел этого истерического безумия, как по нему соскучился!.. Не до конца стряхнув штаны с бельем, Луи еще немного потерзал губы Лестата, пока пальцы его жадно ходили по тяжело вздымающимся белокожим бокам, будто хотели их пожрать. Затем, чистым удовольствием принудив де Лионкура откинуть назад голову, он влажными поцелуями прошелся по его шее и идеальной безволосой груди. Луи уперся коленом в матрас меж ног Лестата и ощутил горячую атласную плоть; изогнувшиеся твердые члены соприкоснулись, и Лестатовский постарался потереться о темный уд Луи, словно изголодавшийся по ласке кот. Лестату было невтерпеж, Лестат торопился – по своему обыкновению. Луи тоже казался самому себе полубезумцем, но ему так хотелось оттянуть момент, чтоб максимально насладиться... «Лестат жив. Лестат жив!» – словно выстукивал каждый удар его пульса. Да, он был жив, он смотрел прямо на де Пон дю Лака своими стальными голубыми глазами, помутневшими от влюбленности и чистой похоти! Он целовал, кусался, словно хотел этим поторопить медлительного любовника, и Луи, чувствуя, как струйки крови стекают от укусов по его плечам и груди, с радостью ощущал себя живым. Где-то глубоко внутри Луи хотел и ожидал, чтоб Лестат оседлал его, как в добрые старые времена, но в противоречие этому желанию все более сильно и почти ожесточенно вжимал Лестата в поскрипывающий многострадальный матрас. — Возьми меня, возьми... – всхлипывал разгоряченный, восхитительно готовый ко всему де Лионкур. — Скажи, что ты жив! – требовал в ответ Луи, зажмуривая глаза и едва удерживая себя от того, чтоб незамедлительно исполнить просьбу Лестата, – Скажи!.. — Я жив, – послушно констатировал Лестат и тихо, сдавленно рассмеялся, увидев восторг на мокром от кровавых слез лице Луи. — Скажи громче! — Я жив! – вскрикнул Лестат и, видимо, чтоб в очередной раз наглядно доказать свое существование, в страстном порыве притянул Луи вплотную к себе. Де Пон дю Лак задохнулся и, обнаружив свое лицо всего в нескольких миллиметрах от лица Лестата, заставил себя прошептать: — Ты... ты прощаешь меня... За Марди Гра?.. — Условности, – пробормотал Лестат и в который раз уже с чувством припал к губам Луи. Тот задохнулся, лег грудью на грудь Лестата в припадке бессилия... — Это значит «да»? Это ведь значит «да», правда? — Заткнись, – придавленно прошипел из-под него прекрасный, белокурый и светлокожий, – заткнись и выеби меня уже, сил нет больше тебя ждать, меланхолическое ты дерьмо... Зад Луи отчаянно и больно сжали остроконечные пальцы, и де Пон дю Лак осознал наконец, что пора действовать. Он уперся локтями в постель, состряпал на лице что-то подобное адской Лестатовской улыбке и, зафиксировав под собой Лестата и пару раз качнув бедрами, с первой попытки (воистину, мышцы имеют память!) вошел в него. Действие это произвело эффект грома и молнии: сначала Лестат изменился в лице, выпучив в шоке глаза, а потом, спустя несколько мгновений, как и положено в настоящую грозу, надрывно закричал. Причем кричал он больше от неожиданности и нервного перевозбуждения, чем от боли. Луи бы тоже закричал, но это было бы вовсе странно и неуместно, так что он только крепко сцепил зубы и с усилием толкнулся в прямую кишку Лестата. Ощущая вокруг своего сочащегося члена плотную горячую плоть, Луи со стоном вспомнил вдруг ту самую особенность Лестата, которая, несмотря ни на что, ему дичайше нравилась: Лестат был узким. Замечательно, восхитительно узким. Его невозможно было «растрахать» – стоило только немного вытащить, как стенки прямой кишки тут же сужались до первоначального состояния. К счастью, спустя восемьдесят два года разлуки организм де Лионкура не потерял своей способности, которая казалось Луи почти природной шлюшьей предрасположенностью. — Давай! Ох, Луи, Луи... – Лестат привстал, повис на его шее, от наслаждения широко открыв рот. Он изо всех сил старался вобрать в себя побольше члена, каждый его миллиметр; он буквально навинчивался на член, как похотливая гайка. Луи крепко взялся за белоснежные бедра, оставляя на них красноватые следы, через пару минут превращающиеся в синяки, и с усилием вставил в Лестата по самые яйца. Тот выгнулся в спине, взвыл, инстинктивно двинув бедрами, и Луи позволил наконец делать своему телу то, что требовали сердце и остатки человеческой природы. Матрас постыдно заскрипел. По влажному телу Лестата пробежала дрожь; он вцепился в плечи Луи, почти прорывая ногтями его кожу, оставляя горячие кровавые полосы, и наградил его очередным обжигающим поцелуем. Это было как раз вовремя: Луи только-только собирался еще раз спросить, жив ли Лестат. Причём сам Луи свою «живость» доказывал довольно рьяно. В отличие от обыкновенной своей пассивной позиции, которую он ухитрялся выбирать, будучи дающим партнёром, на сей раз де Пон дю Лак действовал, как те самые негры из порнографических фильмов. Он интенсивно двигался внутри Лестата, всякий раз будто бы прокладывая новую дорогу в его пылающем нутре, но ему это нравилось. Более того – это нравилось Лестату. Он не знал, куда деть свои руки: он то пытался вцепиться в короткие вьющиеся волосы Луи, то вновь принимался царапать его шею, спину, плечи, то наконец почти рвал на себе собственные волосы. И, разумеется, стонал, как проклятый. Луи особенно нравилась целовать его в эти моменты стонов, ощущая, как его язык ласкает вибрирующая звуковая волна. Несмотря на всю идиллическую картину, которую составляла эта парочка, вместе они не кончили. Незачем скрывать – раз пять или даже шесть Луи чувствовал приближение выброса семени и вместе с ним – пикового наслаждения, но сознательно отказывал себе в нём, специально замедляясь. Он ощущал особое удовольствие от такого состояния; кроме того, весь процесс его не покидало смутное беспокойство, будто бы этот секс может быть для них последним, и после этого, возможно, они вновь расстанутся на восемьдесят лет, а может, и на все двести. Так что, едва в яйцах начинало сладко щемить, Луи со стоном и зубовным скрежетом замедлял темп. Что поразительно, делал он это удивительно к месту. Лестат раз пять мысленно и устно проклял де Пон дю Лака, умело сбавляющего интенсивность, когда он, Лестат, бывал на грани. В конечном итоге он кончил – беспорядочно и хаотично, вполне в соответствии со своим характером – прямо на живот и даже немного на грудь Луи. Пока Лестат хныкал и сотрясался в остаточных волнах оргазма, Луи продолжал иметь его, как имеют труп или куклу. Плотское наконец взяло верх над душевным. Виновник Марди Гра по-прежнему трепетно обожал Лестата, как и во все одинокие заплаканные ночи, но сейчас он это делал исключительно морально. Физическая же его тело практически без эмпатии продолжало акт, заставляя Лестата червеподобно извиваться от застывшего на пике удовольствия. Кончил Луи лишь через несколько долгих минут. ... Когда Лестат, млеющий, мурлычащий, совершенно живой, прильнул к груди Луи, тот, еще не совсем отойдя от шока, округлившимися глазами глядел в потолок. Руки, казавшиеся чьими-то чужими, заботливо и даже с некоторым нажимом поглаживали атласную Лестатовскую спину. — Я никогда, никогда больше тебя не оставлю... – будто со стороны услышал вдруг Луи звук собственного голоса, и по прижавшемуся к нему разгоряченному телу пробежала мелкая дрожь. Лестат прерывисто вздознул, словно после долгих рыданий, и провел рукой по телу Луи от ребер до середины живота. Именно провел, без всякого эротического намека, будто просто хотел удостовериться, что это точно Луи и он совершенно определенно сейчас с ним. Подобное, но только в отношении Лестата, хотелось совершить самому де Пон дю Лаку. — Как ты выжил? – дрогнув голосом, без всякой предварительной подготовки задал Луи самый страшный вопрос. Лестат усмехнулся и вальяжно вытянулся, будто кот. — Ну... Предположим, что меня выручила Нетта. — «Предположим»?.. — Ну, а еще у меня довольно крепкий организм, – оставив без внимания переспрос, как ни в чем не бывало продолжил Лестат, – даже для вампира. Антуанетта вовремя выбралась из того ада сама, хотя твоя дорогая Клавдия и всадила в нее каминный стержень... Потом она чуть не сгорела, но это не важно. Важно то, что на той свалке она выковырнула меня из гроба и из ковра и, матерясь, поволокла домой... Несмотря на расслабленный, даже немного сонный вид Лестата, в обыденных выражениях рассказывающего о таком кошмаре, воображение Луи мигом нарисовало ему яркие картины. Залитый кровью Лестат, огонь, грязь свалки, темнота и боль... — Ты простишь меня? – прошептал Луи, и муть застилала ему глаза, – Простишь за Марди Гра? Нежный теплый палец смахнул влагу с черных ресниц, и Луи до набежавшей новой порции слез успел увидеть, как солнцеподобное лицо потянулось к нему. Когда их губы вновь слились в особенном, скрепляющим неписанный договор поцелуе, Луи понял, что прощен уже много лет назад. На несколько долгих минут оба замолчали, прислушиваясь к дыханию друг друга, неосознанно синхронизируя выдохи и вдохи. — А как же... Нетта? – Лестат вдруг приподнял взмокшую голову и, заглядывая любимому в глаза, в дразнящей улыбке обнажил клыки. Луи ласково улыбнулся в ответ и с нежностью провел пальцем по напряженной белокожей щеке. — Ты думаешь, я не узнал, что Антуанетта была актрисой? – он обстоятельно сжал под одеялом ягодицу Лестата, словно подтверждая этим свою невысказанную мысль – такая жадная до члена шлюха, как его Лес, просто-напросто не может быть с женщиной всерьез, – О, поверь, я обо всем успел узнать... и обо всем пожалеть. Я ведь тогда принимал твою браваду за чистую монету. Это ведь был не ты, правда? Не настоящий Лестат де Лионкур, а лишь глупая маска, созданная для привлечения внимания. моего внимания... Лестат закусил губу, тряхнул головой, засмущался, как девка на смотринах, и в конечном итоге с урчанием уткнул лицо Луи в грудь. Наслаждаясь ощущением его сбивчивого дыхания на своей коже, де Пон дю Лак с любовью продолжил: — Клянусь тебе: я больше не допущу такой ошибки. Я буду обожать тебя, лелеять денно и нощно. То есть, я хотел сказать, если ты только разрешишь мне остаться с тобой, я... Я запру нас в спальне, привяжу тебя к кровати и никогда не отпущу. Я проведу свою лучшую вечность, вылизывая тебе задницу, ведь это самое меньшее, что я могу сделать для тебя, чтоб выразить мою любовь! Лестат поднял голову. Глаза его блестели, губы вздрагивали, будто он хотел что-то сказать, но не решался. Луи захотелось поцеловать эти подсохшие яркие губы, и он незамедлительно исполнил свое желание. Блондин отчаянно застонал ему в рот, и Луи с удовольствием почувствовал навалившийся на его ребра вес Лестата. — А откуда ты узнал? – разорвав вдруг поцелуй, спросил Лестат и наклонил вбок голову с выражением демонического интереса. — Что узнал? – уточнил Луи, немного задыхаясь. Чувства слишком переполняли его, чтоб он мог следить за нитью собственных слов и мыслей. — Про Нетту, – терпеливо пояснил Лестат, – Кто тебе сказал? Ты сам бы не то что через восемьдесят, но даже через триста восемьдесят лет не сообразил. Луи опустил ресницы. Вариантов для лжи имелось не так много, времени – тоже, а что же касалось желания солгать Лестату, то его не было у де Пон дю Лака совершенно. — Арман. Арман сказал мне это, – честно признался он, рискуя всем. Лестат слегка разочарованно поджал губы и начал медленный перекат на другую сторону кровати. — Я так и предполагал... — Стой, Лес!.. – в голосе Луи прозвучал умоляющий всхлип, и Лестат, пораженный, замер. — Арман – ошибка, – уверенно заявил Луи, теперь сам нависнув над возлюбленным, – Подумай сам... Никто не смог и не сможет заменить тебя. Ты невероятный. Ты особенный... Ох, Лестат! Это не пустые слова: ты – единственное в мире существо, которое возбуждает меня не только своим видом или взглядом, а даже просто фактом своего наличия на этой мерзкой планете! Единственный во Вселенной, во всех отношениях совершенный, Лестат, мой Лестат... Крепкие руки обвились вокруг шеи Луи, и тот тихо заплакал – облегченно, слезами радости. На его обожженное сердце будто лился дождь, смывающий болезненный пепел и готовящий почву к новой прекрасной жизни.