в каждой шутке есть доля шутки

Переезжая с родителями из Владивостока, Джун не думала, что сможет когда-нибудь найти подругу ближе, чем Света — тогда отец по службе должен был переехать в Нижний Новгород и Джун оторвали от любимой подруги, увезя от нее за тысячи километров, на чем их общение, какими бы громкими словами и обещаниями о вечной дружбе они не бросались, все-таки закончилось. Четырнадцатилетней девочке подростку пережить потерю единственного человека, который понимал ее было невыносимо трудно — ее перевели в новую школу, где поначалу тихая и нелюдимая кореянка не могла найти себе друзей, да и к тому же, жестокие одноклассницы, очевидно невзлюбили девушку сразу, за спиной говоря гадости. Не то чтобы Ким не догадывалась, в чем дело, в меру своей ранней осознанности, понимая, что люди просто не принимают не таких, как остальные, но оставаться совсем одной со всем этим было очень тяжело. Хонджун было принято считать неформалкой — родители не ругали ее за то, что она искала способы самовыражаться, наверняка чувствуя свою вину за то, что вот так увезли ее из родного города, отчего она потеряла связь со всеми своими близкими, и в новом городе Джун пошла в отрыв — будучи хорошисткой в старой школе, здесь она скатилась на тройки, гуляла в странных компаниях, рано начала пить и курить, а мать все время то и дело выслушивала от классной руководительницы по поводу ее успеваемости и внешнего вида. Чертово ОГЭ, к которому Ким готовилась из-под палки, она сдала с горем пополам и после девятого класса свалила в колледж, и там… встретила ту, кто перевернул ее жизнь с ног на голову. Сонхва переехала в Новгород из небольшой деревни под городом, куда в начале девяностых переехали ее родители все из того же Владивостока. Будучи русской кореянкой, она обладала такой умопомрачительной привлекательностью, что столкнувшись с ней в коридоре общежития, Джун не могла не только бросить ей вслед пару ласковых, но и вовсе застыла в ступоре. – Эм, может ты дашь мне пройти? Я на пару опаздываю, мне в душ надо… – заправив прядь немного сальных волос, окрашенных на концах в уже смывшийся розовый, интересовалась девушка, изогнув тонкую бровь. – Бля, извини, шатает с утра, – нахмурившись, оправдывается Джун, спеша в свою комнату. – Сейчас пол одиннадцатого, у тебя нормально все? – из-за спины бросает та, заставляя Ким обернуться и взглянуть на нее снова. – Ну, да? Ты же на пару опаздываешь, вроде. Чего не идешь? – Ничего..Мне… нравится твой сплит. Тебе идет, – смущенно бросает она напоследок, наматывая нервно кончик длинных волос на палец, прежде чем удалиться по коридору, шаркая стоптанными тапочками по линолеуму. Это был самый странный и неловкий разговор за все время здесь, но то, к чему он привел в итоге, было словно неизбежно. Их тянуло друг к другу какой-то потусторонней силой. Они все время попадали в различные ситуации, связанные друг с другом, Сонхва, будто сама искала повод подобраться к Хонджун поближе, то забегая к ней попросить черный лак для ногтей (она стабильно ходила на маникюр к своей однокурснице, к слову), то за утюжком для волос, и им волей-неволей пришлось преодолеть стадию, когда они из просто соседок по общежитию превратились в подруг. То, что они обе были кореянками со странными для остальных именами сыграло им на руку и сблизило их почти сразу. Только вот Сонхва, в отличие от Хонджун, корейский не знала совсем. Уже на втором курсе, на выходных Сонхва иногда ездила с Ким ночевать к родителям младшей, чтобы вместе довезти сумки с продуктами до общежития, да и Сонхва была для родителей Джун спасательным кругом, который смог вернуть их дочери желание стремиться к чему-либо. Потому что слушая заоблачные планы о том, как Пак хочет поехать в Москву и продолжить учиться на кондитера там, невольно и Хонджун начинала думать о чем-то большем, чем вечно серый Новгород. Они вдвоем зачастую выглядели максимально не комплиментарно друг другу, одевались кто во что, но это им было вовсе не важно, они просто находили счастье в том, что могут проводить время вдвоем. Сонхва стала меньше времени уделять другим подругам, отдавая предпочтение Хонджун, мягко шутливо называя ее ‹‹Дуней››, а Ким перестала быть такой нелюдимой — они нашли и прекрасно дополнили друг друга, отчего перемены внутри них произошли максимально незаметно и безболезненно. Их дружба изначально была с подтекстом, но по мере взросления подтекста только прибавилось, но сами они отчего-то не спешили делать поспешных выводов или шагов навстречу друг к другу, плавно подходя к тому, что есть у них теперь. Сейчас же, снимая небольшую квартиру в Петербурге на двоих, отдавая за нее большую часть зарплат, по месяцам питаясь одной гречкой с замороженными овощами из магазина внизу, Ким даже не думает о том, что в какой-то момент она свернула не туда. Все словно на своих местах, и даже пусть их графики не совпадают, встречать любимую подругу мягкими успокаивающими объятиями после тяжелой двенадцатичасовой смены было уже привычно, будто так было всегда. Потому что Сонхва всегда делала ровно то же для нее — грела ужин, после особенно тяжелых дней на работе, брала в магазине бутылку пива по акции и, подперев кулаком подбородок, любовалась как Джун уплетала ту треклятую гречку за обе щеки. – Угадай, у кого внеплановый выходной? – играя бровями, Ким подошла к Сонхва сзади, шлепая ее по ягодице, обтянутой тканью коротких домашних, перепачканных чем только можно и нельзя шорт, обнимая старшую за талию и из-за плеча выглядывая, чтобы понаблюдать за тем, как та нарезала морковь для супа. – А я думаю, чего это ты в рабочем чате засела. У вас стажер новый или типа того? – она протянула Ким кусочек моркови, кормя Джун с рук. – Ага. Блять, спасибо, что завтра моя смена, потому что пахать без продыху, конечно, очень весело, но я так скоро откинусь, – Хонджун тяжело вздыхает, отлипая от спины Хва и утягивая со столешницы еще один кусочек моркови, хрустя им с аппетитом. – Дождись суп, ладно? Харэ кусочничать, – раздраженно фыркает Пак, убирая со лба отросшую челку. – Ты уже второй день злюка, что случилось? – плюхнувшись на стул позади, Хон открывает “банку для окурков”, которую они старательно прячут от хозяйки квартиры, хотя та и так уже прекрасно знает, что они курят здесь. Трудно было бы не заметить, судя по состоянию их пожелтевшей шторы. Джун берет пачку сигарет, тряся ее, и поворачивая, чтобы почитать этикетку, округляя глаза, – надо нахуй бросать курить, че так дорого… – подмечает она между делом, но сигарету все равно берет в зубы, прикуривая от одной из разбросанных по столу зажигалок. – Без меня не кури, ну… – проигнорировав чужой вопрос, Хва наскоро дорезает остатки овощей и падает на соседний стул, прикуривая следом и тут же нервно стряхивая пепел в банку после глубокой затяжки, – вот я три курса нахуя коржи стряпала, чтобы потом в ебучей пекарне работать? – Так, ладно, можешь не продолжать. Сладкого хочешь? – с подозрением изогнув бровь, Ким щурится, вглядываясь в лицо пыхтящей от раздражения старшей. – Да, а ты как поняла? – тут же выражение Сонхва сменяется недоумением и она едва дует губы, когда Хонджун уходит в коридор, принося шоколадный батончик. – Мне на работе подарили, я такое не ем — вот тебе принесла, – Хон пожимает плечами, передавая сладость в руки Хва, – а еще вспомнила, какое сегодня число. Так и поняла. – А, вот оно что.. – Ага. Скоро будет готово? – стряхнув пепел уже истлевшей наполовину сигареты, интересуется младшая, вновь заняв свое место, пока Хва, закатывая глаза от удовольствия, жевала свой шоколад с нугой и орехами.– Через час только. А что, меня тебе недостаточно? – кокетливо надув губы и убрав челку за ухо, флиртует Пак, выбивая из Хонджун хриплый смешок. Недостаточно. Никогда не было достаточно. С момента первого нелепого поцелуя по пьяни на Новый Год, дома у родителей, Джун понимала, что весь этот подтекст, который они тщательно конвертировали в шутку ради шутки и флирт ради флирта, она воспринимала чересчур серьезно, и теперь, глядя на то, как в их теперь уже общей квартире, Хва щеголяла в одном белье, собираясь на работу утром, Ким не могла удержаться от того, чтобы отпустить пару неоднозначных комплиментов, которые старшая по привычке распознавала как шутку. Ну конечно. Все эти недорогие цветы, купленные в переходе, без повода, короткие поцелуи в щеку, маленькие подарки и зачастую чересчур откровенные взгляды выдавали Хонджун с поличным, но Хва как будто хотела оставаться слепой. Джун не могла ее не понять. Так удобно. Так смешно. И Ким подыгрывала, смеясь в ответ. Они оставались самыми близкими друг для друга людьми, рассказывали друг другу все на свете, но чувства Хонджун оставались запретной темой. Так было удобно им обеим. – Я подожду в комнате, окей? – затушив окурок в банке, под короткий разочарованный кивок, Хон уходит в комнату, чтобы скоротать время за просмотром “чрезвычайно интересного” остро социального ролика. Скукотища. После вкусного ужина, которым девушки балуют себя дай бог раз в месяц, они по очереди идут в душ, укладываясь в постель, несмотря на то, что сон не шел совсем ни к одной, ни ко второй. – О чем думаешь? – уловив неровное дыхание старшей, спрашивает Хонджун, едва поворачивая голову, чтобы взглянуть на Хва, уперто смотрящую в потолок, упивающуюся собственным раздражением. – Какая ж это все хуйня, – пыхтит Пак, обхватывая своего пушистого розового зайца, всегда лежащего рядом, отчего Джун приходится спать с самого краю. Она даже не может возмущаться. Не имеет права. – Зай, ну хватит, – Ким тяжело вздыхает и разворачивается на бок, обводя взглядом красивый профиль, на котором бликами играет свет уличных фонарей, которые аккурат светят напротив их окна, – я знаю, что ты думаешь о большем, но раньше мы не могли мечтать и о том, что есть у нас сейчас. Все будет хорошо, – Хонджун смелеет, укладывает ладонь на голое бедро Сонхва, осторожно поглаживая его, а сама задерживает дыхание от того, что позволяет себе нечто подобное. Они спят в одной постели стабильно вот уже с год, но младшей все еще тяжело даются прикосновения к обнаженным частям чужого тела, посылая по телу короткие разряды тока. Джун ненавидит себя за то, что чувствует все это, но так тяжело удержаться… – Я знаю, – выдыхает Пак, неосознанно разводя колени шире, позволяя ладони Джун скользнуть дальше, и она вновь ведет ею вверх неловко, не позволяя себе переступить черту, после которой ей сорвет тормоза. Ким словно не хочет, чтобы ей давали зеленый свет, потому что для Хва это все равно ничего не будет значить, – мне тяжело смотреть на то, как ты стараешься для нас двоих, а я ничего не могу дать тебе взамен. Только плачусь тебе в жилетку… – Хва резко разворачивается к Хонджун всем телом и рука ее оказывается плотно зажатой между чужих горячих бедер, что непременно заставляет ее напрячься, пока старшая укладывает свою ладонь на ее щеку, мягко поглаживая. – Ты же знаешь, что это неправда, – отрезает Ким, нахмурившись, а Хва только кусает пухлые губы, скользя взглядом темных глаз по лицу напротив, пуская в голове младшей рой неоднозначных мыслей, одна из которых навязчиво уговаривала впиться в эти сочные, напитанные вишневым бальзамом губы.– Я люблю тебя и очень переживаю. Ты всегда такая отстраненная, особенно последнее время. Мне жаль, что я не могу ничего для тебя сделать, – Сонхва, словно нарочно стараясь вывести Джун на эмоции или призвать к каким-то действиям, придвигается ближе к ее лицу, в полутьме пытаясь заглянуть в ее глаза, а та может только тяжело сглотнуть. – Как это не можешь? А как же вкусный ужин? – Ким решает вовремя свернуть в другую степь, чтобы не заострять внимание на повисшем в спальне напряжении, потому что еще немного и она правда не выдержит. – А дессерт? – Пак сдавленно смеется, нарочно самым нелепым образом заигрывая, наверняка рассчитывая на то, что тоже сможет сместить тему разговора на что-то более расслабленное, но Джун только сжимает чужое бедро, заставляя старшую ахнуть, – да ты ненасытная! – Я такая, – Ким решает перейти в наступление, раз уж отступать бесполезно. Она подтягивает Хва ближе к себе все за то же бедро, надеясь, что после этого старшая прекратит так бессовестно играть на ее нервах, но Пак только ухмыляется, приближаясь снова, и теперь между их лицами не осталось расстояния, которое можно было бы считать приличным, – дразнишь меня, а я возьму тебя и покусаю. – Прям покусаешь? Да что ты? – Сонхва довольно щурится и перекидывает ногу через Джун, а руку заводит за ее шею, перебирая пряди влажных после душа волос на затылке, – а я, может, этого и добиваюсь. – Ну ты либо крестик надень, либо трусы сними, – смеется Ким нервно, нарочно путая слова. – А ты возьми и сними. Слабо? – Что за ебанутые шутки? – С чего ты взяла, что я шучу? Кто из нас лесбуха? – А ты, то есть, нет? – Теперь Джун вообще не понимает, что происходит. И как на это реагировать? Это призыв к действиям или их шутки так внезапно зашли настолько далеко? – Ну, я соседкам по общаге не дрочила, – фыркает старшая, крепче сжимая волосы на затылке Хонджун, от чего та невольно скулит, но позиций не сдает и теперь нависает над Хва, сведя брови недовольно. – Это не смешно. – Да блять, тебе прямо сказать? Что ж ты такая непробиваемая? – Хва рычит и отстраняется, укладываясь на спину, расслабленно разводя колени приглашающе. Теперь панике нет места — на смену ей пришло недоумение, но когда одеяло ползет вниз, а футболка Сонхва — вверх, Ким понимает, что где-то она явно просчиталась, недоглядела, что-то непременно пропустила, но от того, чтобы припасть губами к чужой красивой груди, а ладонью провести по бедру вновь, слыша несдержанный вздох над ухом, она не может. – Ну наконец-то, я уже устала тебе намекать, – тянет старшая томно, звонко шипя, когда чувствует как острые зубы едва прикусывают сосок. Тонкие аккуратные пальцы с коротким маникюром на ногтях скользят по обе стороны под резинку белья, плавно спуская его, и Хва только шире разводит ноги, толкая Ким в плечо, чтобы та устроилась меж ее ног. Хонджун не собирается никак комментировать чужие слова, лишь наслаждается тем, что наконец может подарить Хва те ласки, о которых сама мечтала, засыпая рядом. Мелодичные постанывания срываются с губ Хва, когда Джун осторожными поцелуями спускается к низу ее живота, а пальцы ее вновь вплетаются в короткие волосы на загривке. – Ты же не собираешься?.. – неуверенно тянет старшая. – А ты не хочешь? – кусая внутреннюю сторону бедра мягко, спрашивает Ким. – Я.. не знаю. Ты думаешь, это хорошая идея? – Я хочу попробовать. Ты можешь меня остановить, – в доказательство серьезности своих намерений, Хонджун легко касается губами лобка, в то время как Хва крупно вздрагивает то ли от неожиданности, то ли в предвкушении, на что Джун только хмыкает. Джун кроет, она никак не ожидала, что они придут к тому, к чему пришли, в принципе, и теперь тело прошивает короткой дрожью от накатившего возбуждения, но она не отступит — не когда может наконец дать Сонхва все то, что так давно хотела. – О, боже мой, – Пак едва не взвизгивает, когда чувствует горячий язык. – Да ладно, настолько? – смеется младшая, перекатывая на языке долгожданный вкус, опускаясь вновь, чтобы широко провести им вдоль, кончиком задевая чувствительную точку. После громкого всхлипа ее не остановить — она зарывается, лижет, смешивая естественную влагу с собственной слюной, сама стонет удовлетворенно, хватается пальцами за нежную кожу бедер, впиваясь крепко, не давая свести их вместе, пока рука на затылке настойчиво прижимает, не давая отстраниться. Джун хочет еще, хочет громче, чтобы отчетливо слышать каждый стон, даже пока уши ее зажаты крепкой хваткой ног. Сонхва гнет спину, зубами сжимает ухо бедного зайца, тянет до треска швов и дрожит безбожно, то умоляя прекратить, то не останавливаться, наслаждаясь переизбытком новых чувств. Дыхание ее сбито и из груди вырывается надломленный скулеж, который, приближаясь к разрядке, она сдержать уже не в силах, а у Хонджун одна задача — доставить как можно больше удовольствия, довести до грани, до блаженного экстаза, несмотря на онемевшую челюсть и уже не слушающийся от быстрых фрикций язык. – Джуни, пожалуйста, – скулеж Сонхва напоминал скрип проклятой советской кровати, которая отвлекала от желанных стонов, но все это ничто по сравнению с тем, с какой силой впиваются ногти Хва в затылок Джун в момент, когда она вздрагивает в последний раз, прохрипев что-то неразборчиво. Пара дразнящих движений языком и Ким отстраняется, проводя языком по влажным губам и стирая с подбородка влагу тыльной стороной ладони. – Блять, мне нужно покурить, – восстанавливая дыхание, бормочет Хва, прикрывая лицо сгибом локтя. – Ну, так пойдем? – не понимая, в чем дело, хмурится младшая, падая рядом, уставившись в потолок. – Потом, – отмахивается Пак, резко поворачиваясь к Хонджун, чтобы, вновь обретя задор, растерянный, пока она металась по постели, закрасться ладонью под чужую футболку, проводя пальцами по отвердевшим соскам, – сначала ты. Ким вновь теряет дар речи, отдаваясь на растерзание Сонхва, и как бы она не хотела крепко ухватиться за ее запястье, убирая руку, тело словно не слушалось владелицу, позволяя Хва опуститься ниже, забираясь под белье, пальцами касаясь там, где это не было позволено никому. Короткий всхлип глушит собственная ладонь, которая со шлепком бьет по губам. – Боишься быть громкой? Забей, тут же кроме нас никого, – игриво тянет старшая, – или ты меня стесняешься? Джун только отрицательно мотает головой, не без труда позволяя себе расслабиться. – Ты так хорошо постаралась, дай мне тебя отблагодарить, ладно? – хмыкает Хва, целомудренно целуя Хонджун в щеку, в то время как ее собственные пальцы вытворяют не весть что, – так сильно хочешь меня? Так намокла… С каких пор язык Хва стал таким грязным? Ее словно подменили. Шея Джун горит от смущения и накатывающего вновь возбуждения. Громкое хлюпанье не спасает ситуацию ни разу, заставляя Хон кусать губы, напрягаясь вновь, будто она в состоянии контролировать все эти пошлые звуки, которые старшую только раззадоривают и она томительно обводит кончиками пальцев чувствительную точку, опускаясь еще ниже, без труда скользя ими внутрь, от чего Хонджун хватается за чужое плечо, словно она сейчас не в собственной постели, а в кресле стоматолога, и дрожит она не от растекающегося по телу удовольствия, а от ужаса. Первый стон, и по лицу Сонхва расплывается довольная усмешка. Она мягко целует щеку, за ухом, шепчет слова похвалы, а у Хонджун душа не на месте — вот-вот покинет тело. Этого слишком много для нее, она не была готова к тому, что этот день наступит. А что будет дальше? – Ты такая хорошенькая, я так люблю твой голос, ну пожалуйста, – просит Хва, а Джун не может отказать ей, убирая ладонь со рта, позволяя коротким тихим стонам разрезать тишину комнаты. Сонхва старается, ищет правильное положение пальцев, нужный темп, а Хонджун стыдно признаться, что этого мало. Она ходит по тонкой грани, иногда срываясь на отчаянные всхлипы, насаживается на чужие пальцы самостоятельно, но почувствовать долгожданный, прошивающий сквозь все тело оргазм не может и она готова разрыдаться на месте — это похоже на самую сладкую пытку, нужно еще совсем немного- – Ах… Блять! – вскрикивает Ким, подкидывая бедра вверх, достигая пика и хватаясь за подушку над головой, хныча. Вот оно — то самое чувство, когда мышцы в момент сковывает судорога, а в следующий момент окутывает приятная нега, заставляя закатить глаза. – Молодец, – хихикает Сонхва, поднимаясь с постели почти тут же. Ощущение липкости тут же настигает Хонджун и она ждет, когда Хва вернется, чтобы тоже наскоро ополоснуться, приходя на кухню, где уже с зажатой между зубов сигаретой сидела старшая, щелкая зажигалкой. – Это че было? – падая рядом, Джун тянется дрожащей рукой к пачке и закуривает следом. – Да ты заебала меня мариновать. Я решила взять все в свои руки, – Пак пожимает плечами и смеется хрипло, стряхивая пепел в банку. – А, то есть ты знала! – Я тоже ссыкло! Имей совесть, если бы не я, ты бы еще триста лет сиськи мяла! Не мои, к слову!