мак, гвоздика, эдельвейс

в нём библейская скромность сочетается с живым умом просвещения. глаза — горные васильки и ядовитая синиль. и обоим хочется сказать, что это не очарованность, но пересыхает в горле. когда виктора нет рядом, им не о чем говорить. ресницы элизабет всегда смотрят в пол, как решётки врат, замок сдаётся только одному человеку. анри интересна геометрия и петрология — только когда виктор уходит. чертит носком ботинка на земле полусферы и точки. кто-то догадывается, что всё изменится, стоит им повзрослеть: двое влюблённых в одного не станут друзьями. поначалу им везёт: претенденты на разные области сердца, никогда не сталкивающиеся лоб в лоб. потом виктор становится прозрачен, то есть невидим, — и общий фаворитизм разбивается о его пустое присутствие. пустой взгляд эдельвейсов, угарного газа. элизабет сдаётся первой. осенью, когда начинается второй год его обучения в еловых перепутьях, куда ей никогда не добраться — сказочная принцесса изранится в терновнике, — она просит клерваля навестить его. гвоздика жжёт язык и нëбо словами; анри маковым взглядом не убирает её с прицела. потом коротко кивает, опуская ружьё. и это похоже на перемирие. их переписка — друзья детства, почему такие хладные? — больше похожа на деловые наблюдения двух врачей над одним пациентом: дышит, реагирует на свет. элизабет любое действие трактует принципами химической свадьбы, а потом обнаруживает, что от трëхденевного молчания слиплись губы. клерваль с каждым разом всё подробнее уходит в то, что можно ощутить. сколько всего он не описывает? элизабет плачет в подушку, когда очередное письмо запаздывает на день. клерваль, будто чувствуя её досаду за неспособность находиться рядом, автоматический проигрыш, стремится в каждое письмо вложить больше нежных слов — в меньшей степени о викторе, в большей о стороннем. авторские переводы сурдаса («тебе нравится?»), сухие цветы из университетской оранжереи, рисунки пейзажей. держа в руках быстрый портретик спящего виктора, сделанный между вдохом и выходом специально для неё, анри чувствует что-то вяжущее под диафрагмой металлическими цепями приковывающее к земле. убирает портретик в нагрудный карман. он не может написать ей всё. чисто физически. как виктор фокусирует взгляд, когда только просыпается, потерянный, смущённый, беззащитный; как он раскрывает губы во сне; как мажет костяшками по бумаге, когда особенно погружается в текст; как лохматит волосы; как смотрит, склонив голову к плечу, растекшись в кресле, на анри, только на анри, читающего очередной свой перевод восточных стихов. какой у него обжигающий утомлённый солнцем взгляд. как анри его целует. уязвимого, рассказавшего о больной десне, позволившего пальцами коснуться губы в том месте, едва оттянуть, скользя от клыка на рёбра других зубов. с зрачками, вылившимися за пределы лимба. с тяжёлым дыханием замкнутого пространства. как виктор на секунду тянется за отстраняющимся ним. как замирает с непередаваемо детским выражением на лице; как обнимает себя за плечи в сорочке и зарывается в одеяла. но элизабет, конечно, чувствует. потом её вскрытое письмо дразнит его осторожностью своего конверта, розоватой каймой на сгибах. прочитал его виктор? ответил на него виктор? ночью виктор запирает двери своей комнаты, не позволяя, как обычно, просидеть возле его кровати ночь. её письмо в синем свете луны кажется в гостиной чужеродной вещью. это поражение: для неё и для него, но, стоя за дверью чужой спальни, слыша шелест одеял, анри чувствует себя всë-таки победителем. и элизабет это знает.